Печальные обстоятельства детства и молодости, выбившие Петра из старых, чопорных порядков кремлёвского дворца, пёстрое и невзыскательное общество, которым он потом окружил себя, самое свойство любимых занятий, заставлявших его поочерёдно браться то за топор, то за пилу или токарный станок, то за нравоисправительную дубинку, при подвижном, непоседном образе жизни сделали его заклятым врагом всякого церемониала. Пётр ни в чём не терпел стеснений и формальностей. Этот властительный человек, привыкший чувствовать себя хозяином всегда и всюду, конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом, когда ему приходилось на аудиенции, стоя у престола в парадном царском облачении, в присутствии двора выслушивать высокопарный вздор от представлявшегося посланника.

Никогда ещё не было государя, столь доступного и столь добродушного в частной жизни, каким был Пётр I. Часто случалось так, что он желая свободно побеседовать с кем-нибудь – офицером, купцом или артистом, – отправлялся неожиданно к ним домой без свиты, и, если это было в час обеда, садился безо всяких церемоний за стол со всею семьей. Он хотел, чтобы хозяин дома и все, находившиеся за столом, забыли, кем он являлся, и обращались с ним, как с равным. Чтобы ему понравиться в таких случаях, нужно было не оказывать ему никаких особых знаков почтения. Таким добрым он становился, когда бывал с простыми людьми. Когда же он обращался с монархами, то имел чрезвычайно надменный вид и был очень строг в вопросах церемониала.

…В обращении с другими у него мешались привычки старорусского властного хозяина с замашками бесцеремонного мастерового. Придя в гости, он садился где ни попало, на первое свободное место; когда ему становилось жарко, он, не стесняясь, при всех скидал с себя кафтан. Когда его приглашали на свадьбу маршалом, т.е. распорядителем пира, он аккуратно и деловито исполнял свои обязанности; распорядившись угощением, он ставил в угол свой маршальский жезл и, обратившись к буфету, при всех брал жаркое с блюда прямо руками.

5-го [ноября 1724 года] у одного немецкого булочника, живущего в соседстве императорского зимнего дворца, была свадьба, на которой присутствовали и тафельдекеры его высочества. Император, вероятно мимоездом, услышав музыку и любопытствуя видеть, как справляются свадьбы у этого класса иностранцев, совершенно неожиданно вошёл в дом булочника с некоторыми из своих людей, приказал накрыть там два особых стола, один для себя, другой для своей свиты, и более трёх часов смотрел на свадебные церемонии и танцы. Во всё это время он был необыкновенно весел.

После дневных трудов, в досужие вечерние часы, когда Пётр по обыкновению или уезжал в гости, или у себя принимал гостей, он бывал весел, обходителен, разговорчив, любил и вокруг себя видеть весёлых собеседников, слышать непринуждённую беседу за стаканом венгерского, в которой и сам принимал участие, ходя взад и вперёд по комнате, не забывая своего стакана, и терпеть не мог ничего, что расстраивало такую беседу, никакого ехидства, выходок, колкостей, а тем паче ссор и брани; провинившегося тотчас наказывали, заставляя «пить штраф», опорожнить бокала три вина или одного «орла» (большой ковш), чтобы «лишнего не врал и не задирал». На этих досужих товарищеских беседах щекотливых предметов, конечно, избегали, хотя господствовавшая в обществе Петра непринуждённость располагала неосторожных или чересчур прямодушных людей высказывать всё, что приходило на ум.

Пётр Великий любил приводить в крещеную веру, как говорится в народе, то есть, с удовольствием, принимал приглашение быть восприемником от купели, когда его приглашали бедные люди из числа его работников, или его служителей и тому подобных лиц беднаго сословия. Он ходил к ним так же охотно, как охотно посещал вельмож и богатых и с большим удовольствием принимал бедное угощение, нежели такое, которое вводило их в издержки, на которое он всегда негодовал. Так обходился он с офицерами и с солдатами своей гвардии, из которых редко кто его не имел кумом.

Впрочем от него никто не мог ожидать больших подарков при крещении, но мог довольствоваться его милостью, она обыкновенно состояла в поцелуе родильнице, и в одном рубле солдату или мужичку, а офицеру в червонце, который он по древнему обыкновению всегда, бывало, положит под подушку.

Князь Меншиков часто угощал Монарха обеденными и вечерними столами. В одно время звал он Их Величества к обеденному столу, к которому также приглашены были все иностранные министры и многие знатные господа. Монарх, дав слово быть к нему, поехал прежде для осмотрения работ адмиралтейских; между тем Её Величество и все гости прибыли к Меншикову.

Великий Государь, осмотрев работы и учредив всё нужное, и сам поехал к нему же в обыкновенном летнем экипаже своём, т.е. в одноколке. Матрос, ожидавший Монарха на дороге, упал пред одноколкою на колени. Государь остановился и спросил: чего он хочет? «Бог даровал мне сына, а тебе, Государь, матроса!» – ответствовал ceй. – «Удостой посетить его». Государь спросил, далеко ли он живёт. – «Близко». – «Хорошо», – сказал Монарх; и так великий Государь, поехав вслед за матросом, вошёл в его хижину. Родильница поднесла Его Величеству на деревянной тарелке чарку вина. Монарх, поздравя с сыном, выкушал и положил на тарелку два руб. У хозяина был уже накрыт стол и на столе стоял пирог с морковью и яйцами. Монарх отломил кусок пирога, а как между тем хозяин, поставя на стол горячие щи, сказал: «Хотя отведай, батюшка, морских-то щей!», – то этого довольно было к убежденно Его Величества. Он покушал щей и потом выпил поднесённый ему стакан пива, и, пожелав хозяевам доброго здоровья, поехал. Прибыв к князю уже в третьем часу, Государь просил у гостей извинения, что заставил их так долго дожидаться: «Потому что, – присовокупить Монарх, – Бог даровал мне нового матроса, и я не мог отказать отцу, чтоб к нему не заехать и не отведать щей!».

Привыкнув поступать во всем прямо и просто, он и от других прежде всего требовал дела, прямоты и откровенности и терпеть не мог увёрток. Неплюев рассказывает в своих записках, что, воротившись из Венеции по окончании выучки, он сдал экзамен самому царю и поставлен был смотрителем над строившимися в Петербурге судами, почему видался с Петром почти ежедневно. Неплюеву советовали быть расторопным и особенно всегда говорить царю правду. Раз, подгуляв на именинах, Неплюев проспал и явился на работу, когда царь был уже там. В испуге Неплюев хотел бежать домой и сказаться больным, но передумал и решился откровенно покаяться в своём грехе. «А я уже, мой друг, здесь», – сказал Пётр. – «Виноват, государь, – отвечал Неплюев, – вчера в гостях засиделся». Ласково взяв его за плечи так, что тот дрогнул и едва удержался на ногах, Пётр сказал: «Спасибо, малый, что говоришь правду; бог простит: кто богу не грешен, кто бабушке не внук? А теперь поедем на родины». Приехали к плотнику у которого родила жена. Царь дал роженице 5 гривен и поцеловался с ней, велев то же сделать и Неплюеву, который дал ей гривну. «Эй, брат, вижу, ты даришь не по-заморски», – сказал Пётр, засмеявшись. – «Нечем мне дарить много, государь: дворянин я бедный, имею жену и детей, и когда бы не ваше царское жалованье, то, живучи здесь, и есть было бы нечего». Пётр расспросил, сколько за ним душ крестьян и где у него поместье. Плотник поднёс гостям по рюмке водки на деревянной тарелке. Царь выпил и закусил пирогом с морковью. Неплюев не пил и отказался было от угощения, но Пётр сказал: «Выпей, сколько можешь, не обижай хозяев» и, отломив ему кусок пирога, прибавил: «На, закуси, это родная, не итальянская пища».

Привелось осударю и в наших местах побывать. О ту пору он у моего падеда (предка) дитя крестил. Был мой падед человек куда бедный: ни мучицы в рыбницу посыпать, ни винца выпить нету. Родился у него сын, и стал падед обивать пороги да кланяться, чтобы кума разыскать, да никто к нему в кумовья идти не зарится, а ещё и с ругом со двора гонит. О ту пору и пришёл осударь в наш погост.

– Ты что, старик, бродишь? Иль что потерял?

– Так и так, – говорит дед.

– Возьми меня, старик, кумом! Люб ли я тебе? – спрашивает. – Только вот что: не бери ты куму богатую, – зачем они к тебе добром не шли, – а найди ты мне таку ледащую какую ни на есть бабёнку, и я с нею у тебя крестить буду.

И та, и другая богачки просят теперь деда их в кумы взять, а падед разыскал самую что ни есть ледащую бабёнку, что ходила по погосту и питалась именем Христовым, и привёл её к осударю.

Справили крестины истово.

– Ну, чем же ты, старик, угощать нас с кумою будешь?

Сунулся было падед и в рундук, и в печь – да нет в доме ничего ровно.

– Видно, – говорит осударь, – моя анисовка ныне в почёте будет.

Взял свою фляжечку, что у него на ремне, на боку всегда висела, налил себе, выкушал, а там попотчевал и куму, и падеда, и рожаницу, и новокрещённому младенцу в роток капельку влил, – пусть-де приучается, – молвил, – от людей ему того горше будет.

Стаканчик отдал падеду – ишь под божницей-то стоит.

Пётр Великий, основав Петербург, всеми силами старался развить в нём торговлю и завести фабрики. Богатый московский купец Сорокин начал строить огромную суконную фабрику. Пётр часто посещал постройку. Однажды он сказал хозяину:

– А ну-ка, братец, угости меня водочкою.

– С величайшим удовольствием. Пожалуйте в дом.

Пришли. Жена Сорокина поставила на поднос анисовку и закуску, сама внесла в столовую и просила царя закусить.

Царь налил водки, пожелал хозяевам здоровья и выпил.

– А что, Сорокин, кажется, твоя жена беременна?

– Есть маленечко, ваше величество.

– Ну, если Бог благословит, возьми меня кумом.

– Очень рад, государь.

Через месяц после этого Сорокин явился к Петру и стал просить окрестить новорождённого сына.

– Когда? – спросил Пётр.

– Завтра в двенадцатом часу.

– Буду непременно.

На другой день, в 12 часов, Пётр приехал к Сорокину с Меншиковым.

– Ну, кум, – сказал царь, – не задержи меня!

– Все готово, ваше величество, только что-то попа нет: посылал – нет дома.

– Меншиков, пошли за Феофаном.

Через час Феофан (Прокопович) явился. Окрестили, выпили и закусили.

– Слушай, Меншиков, поезжай к попу и скажи ему, чтобы в воскресенье, в одиннадцать часов, он явился ко мне. Я ему покажу, как надо исполнять требы.

И государь уехал. Поп очень струсил.

– Пропал, матка, – сказал он жене.

– А то-то, поменьше бы бражничал!

– Да я думал, что Сорокин врёт, что царь будет кумом.

– Ну. Да что будет, то будет! А надо идти.

– Ещё бы!

В воскресенье поп явился к царю.

– Ты отчего не явился к Сорокину крестить ребёнка? – сказал царь грозно! – А?

– Занят был.

– Врёшь! – вскричал Пётр громовым голосом. – Пьянствовал! Меншиков, отправить его в Соловки! Напиши об этом патриарху!

Поп упал на колени.

– Ваше величество, помилуйте: жена, дети!

– А! Помилуйте – жена, дети – то-то! Ну, слушай: ступай домой, а в следующее воскресенье приди и отгадай мне три загадки: сколько верст от земли до неба? Чего я стою? Что думаю? Марш! Не отгадаешь, помилования не будет, отгадаешь – прощу!

В воскресенье поп Семён явился во дворец. Прежде надо сказать, что священник обращался ко всем знакомым, чтобы разгадали загадки, но никто не отгадал. Наконец, поп обратился к своему брату, дьякону Каллистрату. Тот подумал немного и сказал:

– Послушай, брат, когда тебе идти к царю?

– В воскресенье, сегодня.

– В какой рясе ты был у царя?

– В новой голубой, атласной.

– Давай её!

Поп достал, дьякон надел её.

– Что ты делаешь?

– Иду к царю вместо тебя. Ты знаешь, что мы похожи друг на друга. Он примет меня за тебя.

И дьякон отправился. Является к царю, который, по случаю праздничного дня, был окружён всеми придворными.

– А! – сказал Пётр. – Отгадал?

– Точно так, ваше величество.

– Ну, сколько верст от земли до неба?

– Двести сорок миллионов вёрст.

– Врёшь!

– Никак нет, велите проверить.

– Ну, хорошо, велю. А чего я стою?

– Двадцать девять серебряников.

– Так мало?

– Больше не стоите, ваше величество. Спаситель, Царь небесный, был продан за тридцать серебряников, а вы, царь земной, одним серебряником меньше.

– Верно, – сказал Пётр смеясь. – А что я думаю, того не отгадаешь.

– Нет, отгадаю. Вы думаете, что я поп Семён, а я дьякон Каллистрат, его родной брат.

– Ну, молодец Каллистратушка! Напишите владыке, что я прошу его сейчас же посвятить Каллистрата во священники и назначить в дворцовую церковь.

Флотского лейтенанта Мишукова Пётр очень любил и ценил за знание морского дела и ему первому из русских доверил целый фрегат. Раз – это было ещё до дела царевича Алексея – на пиру в Кронштадте, сидя за столом возле государя, Мишуков, уже порядочно выпивший, задумался и вдруг заплакал. Удивлённый государь с участием спросил, что с ним. Мишуков откровенно и во всеуслышание объяснил причину своих слёз: место, где сидят они, новая столица, около него построенная, балтийский флот, множество русских моряков, наконец, сам он, лейтенант Мишуков, командир фрегата, чувствующий, глубоко чувствующий на себе милости государя, – все это – создание его, государевых рук; как вспомнил он всё это да подумал, что здоровье его, государя, всё слабеет, так и не мог удержаться от слёз. «На кого ты нас покинешь?» – добавил он. – «Как на кого?» – возразил Пётр, – «у меня есть наследник-царевич». – «Ох, да ведь он глуп, всё расстроит». Петру понравилась звучавшая горькой правдой откровенность моряка; но грубоватость выражения и неуместность неосторожного признания подлежали взысканию. «Дурак! – заметил ему Петр с усмешкой, треснув его по голове, – этого при всех не говорят».

Пётр никогда не показывал своего величия, что можно видеть из всей его жизни. Наружное великолепие почитал он себе за тягость и суетность, без которой легко обойтиться можно. По своему образу жизни и обычаю, и при самых знатнейших дворах, издержки для наружной пышности, считал он злом и обыкновенно говаривал: «Всякому государству такие излишние издержки надлежит употреблять на пользу подданных». Правило это он ни от кого не скрывал, даже от иностранных дворов, во время своего путешествия. У короля Виллиама его спросили: как ему показался Лондон? Он при всех отвечал, что в нём весьма многое ему нравится, особливо же тем, что нет наружного великолепия, и что, богатые люди ходят там просто и опрятно.

Напротив того, Фридрих I, король Пруссии, был великий церемониймейстер; внук его, Фридерик II, пишет, что он о смерти супруги своей менее печалился, нежели радовался, потому что чрез это получил случай удовольствовать свою склонность к великолепию и церемониям, приготовлением пышных похорон. Когда он узнал, что император Пётр предпринимает путешествие в Голландию и Францию, то приказал пребывающему в Петербурге своему министру торжественно просить направить дорогу чрез Берлин и удостоить короля своим посещением.

С того времени приказал уже король делать приготовления к великолепному приёму государя и пышным торжествам для великого гостя. При всём том, что Пётр дал согласие ехать чрез Берлин, отказываясь именно от всякого великолепия и церемоний, король прусский никак не оставил своих приготовлений. Государь расположил путь свой так, что въехал в Берлин поздно вечером и остановился у своего посланника: как скоро узнал о сём король, то, не взирая, что была уже ночь, прислал обер-церемониймейстера и двух знатных придворных кавалеров поздравить его с прибытием. Пётр дал им знать, что едва ли он пробудет в Берлине дня два, и если королю угодно, то намерен он завтра, около полудня, сделать ему посещение. В девять часов утра явилась весьма великолепная карета, заложенная шестью прекрасными лошадями: при государе были находившиеся в Берлине для учения: князь Куракин, бывший после обер-шталмейстером, Бестужев, после граф и канцлер, и молодой граф Головкин, сын тогдашнего канцлера: они должны были ехать с ним к королю. Великолепный придворный экипаж ожидал государя и его свиту до полудня, как вдруг послано им сказать, что император давно уже у короля, ибо в одиннадцать часов тайно вышел из дома чрез заднее крыльцо, и прошёл пешком в королевской дворец с своею свитою, без всяких великолепных церемоний.

По дружеском приёме, король спросил его с удивлением: подлинно ли его величество изволил придти пешком, и не принял присланных для него экипажей, которые за несколько часов уже стояли у квартиры? Государь, поблагодарив короля за все его приготовления, сказал:

– Всем известно, что я к пышности не привык, пешком же иной день хожу в десять раз

более нынешнего.

Прежние цари строже наблюдали дворские обычаи: они, никого не допуская к своему столу, одни обедали и только для изъявления особенной милости некоторым боярам обыкновенно посылали им некоторые кушанья со своего стола. Но нынешний царь считает немалой обидой для царей лишать их приятности общества с частными людьми. Он говорит: «С какой стати одних только царей подчинять варварскому, бесчеловечному закону: ни с кем не быть в сношениях!». Поэтому, часто отступая от правил гордости, царь обедает не один, но кушает и беседует со своими советниками, с немецкими офицерами, с купцами и даже с посланниками иностранных государей. Это весьма не нравится москвитянам, но и они, хотя их лбы частенько-таки невольно морщатся, подражают царю и с умилением в лице беседуют со своими сотоварищами, так как они должны повиноваться царю.

Но добрый по природе как человек, Пётр был груб как царь, не привыкший уважать человека ни в себе, ни в других; среда, нам уже знакомая, в которой он вырос, и не могла воспитать в нём этого уважения. Природный ум, лета, приобретённое положение прикрывали потом эту прореху молодости; но порой она просвечивала и в поздние годы. Любимец Алексашка Меншиков в молодости не раз испытывал на своём продолговатом лице силу петровского кулака. На большом празднестве один иноземный артиллерист, назойливый болтун, в разговоре с Петром расхвастался своими познаниями, не давая царю выговорить слова. Пётр слушал-слушал хвастуна, наконец, не вытерпел и, плюнув ему прямо в лицо, молча отошёл в сторону. Простота обращения и обычная весёлость делали иногда обхождение с ним столь же тяжёлым, как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных его судорогах. Приближённые, чуя грозу при виде этих признаков, немедленно звали Екатерину, которая сажала Петра и брала его за голову, слегка её почёсывая. Царь быстро засыпал, и всё вокруг замирало, пока Екатерина неподвижно держала его голову в своих руках. Часа через два он просыпался бодрым, как ни в чём не бывало. Но и независимо от этих болезненных припадков прямой и откровенный Пётр не всегда бывал деликатен и внимателен к положению других, и это портило непринужденность, какую он вносил в своё общество. В добрые минуты он любил повеселиться и пошутить, но часто его шутки шли через край, становились неприличны или жестоки.

Пётр не любил роскоши, ел скромно, иногда спал на полу, ездил в одноколке и проч. Зато он любил шумную пирушку в кругу приятелей, веселье, разгул, попойки. Шутки и потехи иногда доходили до ужасающих размеров.

О богатстве воображения царя, о многосторонности его познаний, о его юморе свидетельствуют его письма, в которых поражает весьма часто оригинальность оборотов, сила выражений, смелость сравнений, изобилие ссылок на исторические факты, на мифологию; множество чужих слов, прибауток и истинно комических мыслей придают этим, к сожалению, всё ещё не изданным в полной коллекции памятникам чрезвычайную прелесть. Письма Петра, как мы видели в разных частях нашего труда, служат чуть ли не важнейшим источником истории его царствования, его деятельности вообще.

У Нарышкиных живость нервов и бойкость мысли были фамильными чертами. Впоследствии из среды их вышел ряд остряков, а один успешно играл роль шута-забавника в салоне Екатерины II.

Шутя серьёзными вещами, Пётр был очень серьёзен в своих шутках.

Государь, едучи в Голландии, заехал в Вальдекское княжество, в Нижней Саксонии. Там хотел он этот случай употребить себе в пользу, и чрез несколько дней пить пирмонтские воды. Графы Вальдекские, ныне князья, владельцы сих славных источников, прибыли туда, чтобы принять знаменитого гостя, и просили царя, дабы он благоволил, по совершении своего лечения, пожаловать к ним в близлежащий, тогда ещё совершенно новой замок, называемый Apголцен, или Арользен.

Царь согласился на их просьбу и в назначенный день прибыл. После стола, который был приготовлен с чрезвычайною пышностию и великолепием, и весьма долго продолжался, его величеству показывали все украшения в замке. Когда владелец спросил государя, как ему кажется строение этого замка, то, привыкший к умеренной жизни, государь отвечал, что положение замка весьма приятно и здание очень пространно и великолепно, но при всем том есть в нём большая погрешность; граф просил показать её и получил в ответ:

– Кухня слишком велика.

Великий Государь, в бытность свою в Париже и, приметив одного придворного, всякой раз являвшегося в новом платье, сказал: «Мне кажется, этот господчик очень недоволен своим портным».

Непродолжительное время, которым Пётр Великий располагал для своей поездки в Лондон, пролетело по его словам, необыкновенно быстро, благодаря множеству новых впечатлений и редких предметов, с которыми ему пришлось познакомиться. Возвращаясь вечером домой после целого ряда скитаний по городу, он с удовольствием рассказывал окружающим о всём виденном и слышанном, причём неоднократно упоминал о своём большом желании ещё раз посетить эту страну, где он нашёл так много для себя поучительного. Однажды утром он осматривал великолепное здание Гринвичского госпиталя для призрения увечных матросов, поражающее своим прекрасным устройством, после чего обедал при Английском дворе с королем Вильямом. На вопрос сего последнего, как понравился Государю госпиталь, Пётр I отвечал: «он настолько хорош, что я советовал бы Вашему величеству поменяться с матросами и, предоставив им ваш дворец, поместиться у них в госпитале».

Один капитан, по имени Ушаков, был однажды послан из Смоленска с чрезвычайно важными бумагами к Киевскому коменданту. Пославший его генерал приказал доставить бумаги как можно скорее. В точности исполнив это, Ушаков подъехал к Киеву, когда городские ворота были заперты. Часовой просил подождать, пока губернатор пришлёт ключи. Ушаков начал рвать и метать, разразился ругательствами на коменданта и часоваго, грозя гневом своего генерала, и полетел с бумагами обратно в Смоленск жаловаться на то, что ему не отперли ворот. Генерал арестовал Ушакова и предал военному суду, а сей последний изрёк ему смертный приговор. Пётр, по представлении приговора на его усмотрение, нашёл поведение капитана слишком забавным, чтобы наказывать за то. Он помиловал осуждённаго, послал ему дурацкий колпак с шутовскою одеждою и зачислил его в штат своих шутов, в числе которых Ушаков и состоял до смерти своего покровителя.

Этот-же Ушаков должен был сопровождать Петра в его поездку по Саксонии. Пётр приказал ему приготовиться в путь. Ушаков упросил состоявшего в свите аудитора написать для него следующее письмо к Царю: «Благодарю ваше величество за все оказанныя мне милости, но боюсь, что моим разсказам о них не поверят, без какого-либо доказательства. Полагаю, что наглядным подтверждением для сомневающихся была-бы лучшая лошадь из вашей конюшни» и пр. Пётр улыбнулся, прочитав это шутовское послание, и подарил Ушакову лучшую лошадь. Такими путями Ушаков мало-по-малу скопил себе капитал более нежели в 20 000 рублей.

Боярин Головин имеет природное отвращение от салата и от уксуса; царь приказал полковнику Чамберсу как можно крепче держать Головина и насильно напихал ему и в рот, и в нос салату и уксусу, так что от сильного кашля пошла у него из носа кровь.

За обедом много смеялись, частью над тем поручиком гвардии, который может так страшно хохотать и о котором я уже упоминал как-то, частью над старым Иваном Михайловичем, отцом невесты, сидевшим против императора, который всё с ним шутил. Кто не видал, тот не может представить себе, какое огромное количество желе съедает этот старик с величайшею поспешностью. Он взял себе (я не лгу) большое блюдо, уставленное стаканами и блюдечками. Император, уже знавший его слабость, тотчас заметил это и велел ему открыть рот, а сам встал с своего места, взял стакан с желе и, отделив его ножом, влил одним разом тому в горло, что повторял несколько раз и даже своими руками открывал Ивану Михайловичу рот, когда он разевал его не довольно широко. Бедный дружка (молодой князь Трубецкой) также терпел немало за столом императрицы: лишь только государыня подавала знак, сестра его, княгиня Черкасская, прислуживавшая за обедом и стоявшая позади брата, начинала щекотать ему под шеей, а он всякий раз принимался реветь как телёнок, которого режут, что гостей очень потешало.

Такой юмор царя сообщал тяжёлый характер увеселениям, какие он завёл при своём дворе.

Хоронили пристава полковника и гарнизонного командира, который недавно был в Вене с великим московским посольством в должности гофмейстера; обыкновенные после похорон поминки, устроенные генеральшею Менезиус, почтил своим присутствием царь, и когда попробовал вино, которое обносили кругом, и заметил что оно слишком кисло, сказал, что оно вполне идёт к похоронам.

Желая дать какой-нибудь знак отличия своим шутам, которых у него было свыше шестидесяти, Петр I-й учредил для них ленту «золотой шпоры», которую они носили на третьей пуговице. Каждая такая лента стоила им 60 рублей. Как-то прежде Пётр приказал написать портреты со всех своих девяноста девяти шутов и повесил их в большой дворцовой зале, оставив место для сотаго. Портреты были размещены сообразно прирождённым и приобретённым качествам своих оригиналов. Между ними был особый отдел и таких, которые принуждены были одеться шутами за провинности по службе. Царь любил забавляться с шутами; в весёлыя минуты он давал им разные титулы и звания. Так в Москве один из них был провозглашён царём Самоедов. Церемонию коронования отпраздновали с большим великолепием. Двадцать четыре Самоеда, с целым стадом оленей, явились на поклонение к своему новому царю. Другому шуту Пётр подарил остров Даго и велел изготовить грамоту на владение им. Когда, по смерти Петра, пожалованный стал требовать острова, то ему отказали, на том основании, что грамота была неудовлетворительная: ибо Пётр, вместо государственной печати, приложил к ней рубль.

Дело было на свадьбе всешутейшего патриарха. После нескольких часов танцеванья император начал со всеми стариками один танец, которого я не могу назвать. Их было 8 или 9 пар, а именно император с императрицею, великий адмирал, новобрачный, вице-канцлер, князь Валашский, генерал князь Голицын и другой князь Голицын, брат его, который исправлял должность маршала. Все они должны были танцевать с молодыми дамами. Старый генерал-майор Бутурлин и генерал-майорша Балк составляли девятую пару. Император, будучи очень весел, делал, одну за другою, каприоли обеими ногами. Так как старики сначала путались и танец поэтому всякий раз должно было начинать снова, то государь сказал, наконец, что выучит их весьма скоро, и затем, протанцевав им его, объявил, что если кто теперь собьётся, тот выпьет большой штрафной стакан. Тогда дело пошло отлично на лад; но лишь только танец кончился и бедные старики, запыхавшиеся и едва стоявшие на ногах от усталости, сели отдыхать, как император снова начал танцевать польский, в котором они, не успев даже порядочно усесться, опять должны были участвовать, чем наконец утомил их до того, что они, наверное, не оправились и на другой день. Вслед за тем его величество хотел начать менуэт с императрицею, но так как она отказалась, боясь, может быть, чтобы это ему не повредило и, вероятно, сама чувствуя усталость, то он взял её под руку, пожелал всем спокойной ночи и уехал с величайшею поспешностью.

Нельзя, однако, не вспомнить при этом, что и при других дворах в XVII и XVIII столетиях встречались потехи, свидетельствующие о свойственном тем временам вкусе, не подходящем к нашим нравам и наклонностям. Избавившись от чопорности прежнего этикета, господствовавшего в Кремле, но не успев усвоить себе утончённость нравов западноевропейского высшего общества, русский двор при Петре мог легко предаваться увеселениям, отличавшимся грубыми шутками, буйным разгулом, необузданной игрой воображения.

[Император] начал шутить с какими-то полусумасшедшими супругами. Из них жена жаловалась на очень дурное обращение с ней мужа, на что его величество отвечал ей, чтоб она сама хорошенько отколотила его; но так как та отказывалась от этого, то он схватил её руку и славно ударил ею мужа по уху; однако ж после того, для шутки, велел и ему бить жену; почтенный супруг не поцеремонился и влепил ей пару таких жестоких оплеух, что императрица, движимая состраданием, сильно разбранила его и, не шутя, требовала, чтоб он впредь лучше обращался с женою.

Большой маскарад, к которому весь Двор готовился уже три месяца, праздновался наконец 27 и 28 Января и так как подобного маскарада, может быть, никогда не бывало на свете, то я не могу не коснуться здесь, хотя вкратце, главнейших его обстоятельств. Подставной царь Московский по одежде представлял собою царя Давида, но вместо арфы ему дана была обтянутая медвежьей кожей лира, которою он должен был потрясать в поезде. Как важнейшее лицо, его везли на особых козлах, приделанных к огромным саням, и на 4-х концах этих козел посажено столько же огромных диких медведей, которых приставленные нарочно для того люди кололи острыми рогатинами и заставляли страшно реветь, как только царь Давид, а по его примеру и все остальное общество, начинали свою дикую музыку, неистово заглушая друг друга.

Укажем как на образчик юмора Петра на пятидневный маскарад, происходивший в начале 1722 года в Москве. Торжественный въезд в Москву происходил в следующем порядке. Впереди всех ехал шутовский маршал, окружённый группой самых забавных масок. За ним следовал глава «всепьянейшего собора» князь-папа И.И. Бутурлин в санях в папском одеянии. В ногах у него красовался верхом на бочке Бахус. Потом ехала верхом на волах свита князь-папы, т.е. кардиналы. После них в маленьких санях, запряжённых четырьмя пёстрыми свиньями, двигался царский шут, наряженный в самый курьёзный костюм. Затем следовал Нептун, в короне, с длинной седой бородой и с трезубцем в правой руке. За ним ехала в гондоле «князь-игуменья» Стрешнёва в костюме аббатисы, окружённая монахинями. После неё ехал со свитой настоящий маршал маскарада, князь Меншиков, в огромной лодке, в костюме аббата. Затем в следующих повозках, имевших отчасти вид лодок, следовали в разных замысловатых костюмах княгиня Меншикова, князь Ромодановский, царица Прасковья Феодоровна, Апраксин; далее следовал огромный корабль, на котором командовал сам Пётр, и проч., и проч.

В детстве у царя был учитель чистописания, некто Зотов, которого он, семидесятилетнего уже старика, сделал потешным советником (lustiger Rath), произвёл в шутку в патриархи, потом, в таком же смысле, даровал ему княжеское достоинство и, наконец, объявил папою, в каковом качестве царь и женил его, когда ему было уже 84 года, на здоровой и бодрой ещё 34-летней вдове. По случаю этой-то свадьбы и назначен был маскарад из 400 человек обоего пола, в котором каждые 4 лица должны были иметь свой костюм и особый музыкальный инструмент – таким образом, что все вместе должны были представить 100 различных костюмов и звуков всех, преимущественно азиатских, наций. Те четыре особы, которые должны были приглашать на свадьбу, выбраны из самых сильных заик, каких только можно было отыскать в России. Свадебным маршалом, шаферами, дружками и другими свадебными прислужками выбраны окаменевшие уже от лет старики, которые не могли ни стоять, ни видеть что-либо, а в скороходы назначены такие тучные особы, которых нужно было водить, по тяжести их тела, и которые почти всю жизнь свою возились с подагрою.

Подставной царь Московский по одежде представлял собою царя Давида, но вместо арфы ему дана была обтянутая медвежьей кожей лира, которою он должен был потрясать в поезде. Как важнейшее лицо его везли в особых козлах, приделанных к огромным саням, и на четырёх концах этих козел посажено столько же огромных диких медведей, которых приставленные нарочно для того люди кололи острыми рогатинами и заставляли страшно реветь, как только царь Давид, а по его примеру и всё остальное общество, начинали свою дикую музыку, неистово заглушая друг друга.

Сам царь одет был фризским крестьянином и вместе с тремя другими генералами искусно выколачивал на барабане. При такой обстановке и под звон колоколов маски сопроводили неравную брачную чету в главную церковь и поставили её пред алтарём, где и обвенчал её столетний священник. Перед этим последним, потерявшим уже зрение и память и еле стоявшим с очками на носу, держали две свечи и в уши кричали ему, какие он должен был читать молитвы перед брачною четою. Из церкви процессия направилась в царский дворец, где весёлое пированье продолжалось несколько дней и сопровождалось катаньем на санях, во время которого также проделывались разные забавные потехи.

3-го (13-го) января. Во время рождественских праздников нашего Спасителя, разыгрывают великолепную комедию. Почётные лица из Русских, по выбору царя, украшаются различными санами, заимствованными от духовенства. Один представляет патриарха, другие митрополитов, архимандритов, священников, диаконов, иподиаконов и проч. Какое кто из этих имен получит по наречению царя, тот непременно одевался в соответствующие ему одежды. Сценический патриарх, со своими придуманными митрополитами и другими, с посохом, в митре и в других знаках принятого им сана, в 80 санях с 200 человек ездил по Москве и в Немецкую слободу. Все заезжали к богатым Москвичам и немецким офицерам, и к купцам, славили Христа, и хозяева домов должны были платить большую цену за пение. Генерал Лефорт, после того как прославили у него, всех их угостил более приятною музыкой, пирушкой и танцами. Особа, играющая роль патриарха, со всей труппой своего комического духовенства праздновала торжественное посвящение Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта. Шествие, назначенное по случаю этого обряда, выступило из дома полковника Лимы. Патриарха весьма приличное облачение возводило в сан первосвященника: митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой страстные желания. Амур с Венерой украшали посох, чтобы показать, какой паствы был этот пастырь. За ним следовала толпа прочих лиц, отправлявших вакханалии: одни несли большие кружки, наполненные вином, другие – сосуды с медом, иные – фляги с пивом и водкой, последним из приношений во славу сына земли. И так как по причине зимнего времени они не могли обвить свои чела лаврами, то несли жертвенные сосуды, наполненные табаком, высушенным на воздухе, и, закурив его, ходили по всем закоулкам дворца, испуская из дымящегося рта самые приятные для Вакха благоухания и приличнейший фимиам. Чубук, имеющий то достоинство, что воображение человека, даже наименее наделенного в этом отношении природой, разыгрывается, когда он для удовлетворения своей привычки втягивает в себя дым из этого орудия, был также на сцене при этом обряде. Театральный первенствующий жрец подавал чубуком знак одобрения достоинству приношения. Он употреблял для этого два чубука, накрест сложенные. Кто бы в самом деле подумал, что изображение креста, драгоценнейшего символа нашего спасения, могло служить игрушкой!

Сообщено в Париж описание маскерада в Москве. Шестьдесят четыре корабля, разного вида, со множеством замаскированных катались по снегу. Проезжали места, где ещё видны были головы казнённых заговорщиков.

Князь Папа умер. Пётр в учреждении сего звания, вероятно, имел целию отстранить мысль о сближении Рима с Россиею. Кампредон пишет, что на место умершаго выбран другой, в том же роде.

Во многих подобных шутках Петр, в частностях этих потех, как и в других отношениях, имевший инициативу, приближается к Ивану Грозному и к его образу действий в эпоху опричины. Нет сомнения, что некоторые торжественные процессии были задуманы им самим, что он с непонятной для нас основательностью занимался составлением программ для разных комических празднеств.

Между тем, сознание обязанностей своих к богу, глубокое религиозное чувство высказывалось постоянно у Петра, поднимало дух его в бедах и не давало заноситься в счастии. В последний год своей жизни, 16 августа 1724 г., составляя программу для торжества Ништадтского мира, Пётр писал: «Надлежит в первом стихе помянуть о победах, а потом силу писать во всём празднике следующую: 1) неискусство наше во всех делах. 2) А наипаче в начатии войны, которую, не ведая противных силы и своего состояния, начали, как слепые. 3) Бывшие неприятели всегда не только в словах, но и в гисториях писали, дабы никогда не протягать войны, дабы не научить тем нас. 4) Какие имели внутренние замешания, также и дела сына моего, також и турков подвигли на нас. 5) Все прочие народы политику имеют, дабы баланс в силах держать меж соседов, а особливо чтобы нас не допускать до света разума во всех делах, а наипаче в воинских; но то в дело не произвели, но яко бы закрыто было сие пред их очесами. Сие поистине чудо божие; тут возможно видеть, что все умы человеческие ничто есть против воли божией. Сие пространно развести надлежит, а сенсу довольно».

Я видел среди прочих Евангелие, которое царь Петр заказал французскому ювелиру, каждая из досок которого была украшена 5 изумрудами, ценой 10 000 экю по меньшей мере, и отделанное 4 фунтами золота…

Если Пётр не спал, не ехал, не пировал или не осматривал чего-нибудь, он непременно что-нибудь строил. Руки его были вечно в работе, и с них не сходили мозоли. За ручной труд он брался при всяком представлявшемся к тому случае. В молодости, когда он ещё многого не знал, осматривая фабрику или завод, он постоянно хватался за наблюдаемое дело. Ему трудно было оставаться простым зрителем чужой работы, особенно для него новой: рука инстинктивно просилась за инструмент; ему всё хотелось сработать самому. Охота к рукомеслу развила в нём быструю сметливость и сноровку: зорко вглядевшись в незнакомую работу, он мигом усвоял её. Ранняя наклонность к ремесленным занятиям, к технической работе обратилась у него в простую привычку, в безотчётный позыв: он хотел узнать и усвоить всякое новое дело, прежде чем успевал сообразить, на что оно ему понадобится. С летами он приобрёл необъятную массу технических познаний. Уже в первую заграничную его поездку немецкие принцессы из разговора с ним вывели заключение, что он в совершенстве знал до 14 ремёсел. Впоследствии он был как дома в любой мастерской, на какой угодно фабрике. По смерти его чуть не везде, где он бывал, рассеяны были вещицы его собственного изделия, шлюпки, стулья, посуда, табакерки и т.п. Дивиться можно, откуда только брался у него досуг на все эти бесчисленные безделки. Успехи в рукомесле поселили в нём большую уверенность в ловкости своей руки: он считал себя и опытным хирургом, и хорошим зубным врачом. Бывало, близкие люди, заболевшие каким-либо недугом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инструментами, предложит свои услуги.

При осмотре Фабрик бархатных изделий чуть было любопытствующий Царь не сделался жертвою неосторожности: желая удостовериться в силе водяного двигателя, он схватил главное колесо в намерении его остановить и его туда повлекло; в минуту, когда колесо могло его раздавить, мастер успел его схватить и оторвать от колеса. Невольно всех одолел страх, но когда всё миновалось, радость была общая, Царь обнял мастера и пожал его руку.

Государь Император крайне нуждался в лекарях для вновь созданного флота и войска, а потому приумножал достоинство этаго звания и за границей сам выучился производить некоторые операции и постоянно носил две готовальни: одну с математическими инструментами, а другую с хирургическими. Математические инструменты служили ему для поверки и вымериванья чертежей всякаго рода, а другая с лекарственными инструментами; умел выдергивать зубы, и жене купца Гордона, выпустил воду при развивавшейся брюшной водяной.

Лефорт и лекарь Тирмонд почти повсюду сопровождали в поездках Государя с двадцатилетнего возроста. Тирмонд был весьма искусный врач и Государь от него узнавал много полезнаго и с ним вместе приносили пользу страждущей России.

Тирмонд был награждён от Петра Великаго богатым имением, которое приносило ему богатый доход. Когда Тирмонд умер, оставил по себе красивую и расточительную вдову. В Москве был на службе один молодой подлекарь, родом из Данцига, который присватался к молодой вдове и Тирмонд вышла за него замуж.

Скоро вдова допустила расточительность и таким образом своей роскошью и франтовством обратила на себя внимание Московских жителей и слухи достигли до ушей Государя с весьма не видным описанием знания подлекаря. Запомнив это поведение вдовы Тирмонд, Государь, как враг пышности и неумеренности, выбрал время, чтобы наказать её дурачество.

Однажды Монарх, быв в гостях с несколькими из своих приближённых у одного из бояр, и приказал позвать за молодым подлекарем.

Подлекарь, воображая, что Государь хочет сделать его преемником любимца Тирмонда, тотчас поехал к дому боярина в роскошной карете запряжённой четвернёй, облечённый в шёлк, кружева, блонды и позументы и представился Государю в многолюдном обществе.

Государь тотчас же расспросил о причине такой расточительности и возможности, будучи подлекарем, иметь случай так отлично жить и одеваться, и, наконец, начал лично экзаменовать его. Но подлекарь не умел понравиться Государю своими слабыми познаниями, и Государь приказал тотчас призвать деревенских мужиков в особенную комнату и приказал франту-подлекарю заняться укорачиванием бород и длинных волос, а затем отправил его в своей карете домой.

Эта шутка Государя над педанством и безразсудной пышностью, произвела большой фурор. Гордый подлекарь с супругою скоро оставили Москву и с остатками своего имения уехали в Данциг, где так же роскошно проводили время, пока не прожили состояния.

Один старый знакомец лекаря Тирмонда, бывший потом в шведской войне рассказывал, что он видел этого подлекаря в бедности, занимавшегося маклерством, а супруга его была наёмной прачкой.

Деятельный гений Петра обнимал всё, от высших политических соображений до простых мелочей. Если он видел что-нибудь в первый раз, то с чрезвычайным любопытством старался изучить виденное основательно, и если то было делом рук, то непременно хотел сделать тоже сам. Во время своего путешествия, увидав в одном публичном месте фокусника, Пётр долго смотрел на его штуки. Особенно поразила его ловкость, с которою фокусник вырывал зубы то ложкою, то при помощи шпаги. Удивление Петра перешло в страстное желание проделывать тоже самому. Он стал учиться у шарлатана и, спустя несколько минут, был настолько-же искусен, как его учитель. И горе было тем, которые потом жаловались на зубную боль!

*

Узнав, по своём возвращении в Петербург, о дурном поступке одного дворянина, Пётр очень разгневался и немедленно потребовал его к себе, вероятно для обычной расправы. Один из друзей провинившагося поспешил предуведомить его о грозившей беде и советывал постараться как-нибудь избежать перваго гневнаго порыва, который был особенно страшен. Виновный, зная, что Пётр, при всей своей вспыльчивости, в душе добр и справедлив, счёл за лучшее немедленно явиться к царю. Дорогою он придумал средство, как отвратить бурю. Он вошёл к Петру без всякаго смущения, приложив к щеке платок. Пётр ринулся на него с поднятою палкою, но, заметив платок, спросил: «что с тобой?» – «Государь, – отвечал дворянин, – со вчерашняго дня невыносимо мучаюсь зубами». – При этом рука, вооружённая палкою, опустилась, и выражение гнева исчезло с лица государева. – «Гнилой зуб у тебя?» – спросил Царь – «Не совсем гнилой, но очень испорченный; болит часто и мучительно». – «Принести мои инструменты», – приказал Царь. – «Садись. Я вырву у тебя боль вместе с зубом». Зуб был извлечён, правда несколъко грубо, но довольно благополучно. Выслушав затем покорную благодарность пациента за оказанную ему милость, Пётр стал его бранить за вину. Тот счёл лучшим не оправдываться, бросился Царю в ноги и стал просить прощения. Пётр пожурил его и с этим отпустил.

*

Петру донесли, что один офицер, по имени Матвей Олсуфьев, ослушался его приказаний. Позванный во дворец, Олсуфьев, действительно страдавший зубами, извинился, что явиться не может. Пётр вторично велел его позвать, сказав, что вылечит его. Олсуфьев явился. Тогда, приказав ему сесть на пол и указать гнилой зуб, Пётр, вместо больнаго, захватил здоровый и с такою силой, что трижды поднимал от пола беднаго Олсуфьева. Наконец, сломав этот зуб, Пётр отпустил его, как наказаннаго достаточно.

20-го декабря 1722. Вечером здешний купец Тамсен рассказывал нам, что его величество был вчера у него и при этом случае по всем правилам и своими собственными инструментами выдернул зуб его долговязой голландской девке, потому что считает себя хорошим зубным врачом и всегда охотно берётся вырвать кому-нибудь зуб. Он за несколько дней перед тем (услышав, что девка жалуется на зубную боль) обещал ей приехать сегодня и избавить её от страдания.

Говорят, после него остался целый мешок с выдернутыми им зубами – памятник его зубоврачебной практики.

Вот разсказывают какой случай: камердинер Его Императорского Величества, Полубояров поссорился за что-то с своей женой и захотел ей чем-нибудь отомстить. Вот он находится в передней в крайне печальном духе, в то время как Пётр Великий проходил мимо его. Видя Полубоярова в тоскливом расположении, он спросил:

– Что, ты о чём горюешь?

– Ничего, Ваше Величество, жена очень страдает зубами, а никак не позволяет рвать больной зуб.

– Погоди, я уговорю, – сказал Государь, – она будет скоро здорова, пойдём.

Государь с камердинером отправился к его жене, у которой, в самом деле, не болел ни один зуб. Впрочем, из уважения и страха ослушания она должна была сесть и дать осмотреть свои зубы, хотя и утверждала, что зубы ни один не болят.

– Вот это и есть несчастие, что она утаивает свою болезнь, когда ей хотят оказать помощь; а как только лекарь уйдёт, то она тотчас начинает страдать, а это меня убивает, – сказал муж.

– Хорошо, хорошо, она скоро перестанет страдать, только держи крепче ей руки и голову, – заметил Государь, и с необыкновенным проворством и с ловкостью выдернул зуб, указанный камердинером.

Прошло несколько дней как Монарх услышал чрез придворных женщин Государыни, что и в самом деле у жены Полубоярова зуб был выдернут здоровый. Полубояров, проучив жену, был и сам за обман проучен.

Этот же анекдот рассказывали по-другому. Его величества камердинер Полубояров жаловался государю, что жена его ослушается и с ним не спит, отговариваяся зубною болью. «Добро, – сказал он, – я её поучу». В один день, зашедши государь к Полубояровой, когда муж её был во дворце, спросил её: «Я слышал, болит у тебя зуб?» – «Нет, государь, – доносила камердинерша с трепетом, – я здорова». – «Я вижу, ты трусишь». От страха не могла она более отрицаться, повиновалась. Он выдернул ей зуб здоровый и после сказал: «Повинуйся впредь мужу и помни, что жена да боится своего мужа, инако будет без зубов». Потом, возвратясь его величество во дворец, при мне усмехнувшись, Полубоярову говорил: «Поди к жене, я вылечил её, теперь она ослушна тебе не будет».

Сие точно было так, а не инако, как прочие рассказывают, будто бы Полубояров, осердясь на жену свою, о зубной боли государю взвёл напрасно жалобу, будто бы государь, узнав такую ложь, после за то наказал его дубиной. Намерение его было дать жене почувствовать и привесть её в повиновение к мужу, понеже жалоба на неё от мужа была ещё и та, что она, имея любовников, его презирала.

Надобно ведать, что государь часто хирургические операции при разных случаях делывал сам и имел в оном знание. Вырванных зубов находится целый мешок с пеликаном и клещами в кунсткамере.

Но выше всего ставил он мастерство корабельное. Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи. До поздних лет, бывая в Петербурге, он не пропускал дня, чтобы не завернуть часа на два в адмиралтейство. И он достиг большого искусства в этом деле; современники считали его лучшим корабельным мастером в России. Он был не только зорким наблюдателем и опытным руководителем при постройке корабля: он сам мог сработать корабль с основания до всех технических мелочей его отделки. Он гордился своим искусством в этом мастерстве и не жалел ни денег, ни усилий, чтобы распространить и упрочить его в России.

Он всегда сам смотрит за всем, даже сам строит корабли, потому что, как говорят, знает это дело едва ли не лучше всех русских.

А как вот ни хитёр был, а лаптя-то все-таки не мог сплести: заплести-то заплёл, а свершить-то и не мог. Носка не сумел заворотить. И топерь ещё лапоть-от этот где-то там в Питере во дворце али в музее висится.

От генерала Василия Яковлевича Левашова слышал я приключение странное. Когда войски, высаженные на берег*,

шли к Дербенту и, расположившись станом в таком месте, где пресмыкающиеся змеи в палатках солдат не только безпокоили, но и жалили, от чего люди начали роптать, – о сём тотчас донесено было государю. Его величество, зная в лечебной науке разные способы противу ядов и желая вскоре отвратить вред и правильное негодование и без того утруждённых войск, велел добыть растения, называемого зоря, которой змеи не терпят. Наловя несколько змей, приказал тайно, чтоб прочие не ведали, бросить их в зорю, в которую траву они яд свой испустили. Учинив сие, вышел император пред войско, держа в руке змей, показывал их солдатам и говорил: «Я слышу, змеи чинят вред вам. Не бойтесь, от сего времени того не будет. Смотрите: они меня не жалят, не будут жалить и вас».

Солдаты, видя такое чудо, дивились, присвоивали сие премудрости государевой и стали спокойнее. Между тем, под видом благоухания, потому что от сильных жаров в воздухе был запах несносный, собрано было поблизости множество зори и приказано раскласть по палаткам, к которым змеи, чувствуя сей дух, больше уже не ползали.

Таким-то образом знание естественных вещей, отвращая зло, приносит великую пользу, а в не знающих такого средства производит удивление чрезъестественного могущества. Но все ли роды ядовитых змей не терпят зори, того за верное сказать не могу – только с теми змеями было точно так, как сказано.

Пётр постиг даже хирургию, и людям приходилось видеть, как царь собственноручно делает прокалывания страждущим водянкою.

В Кракове я находил себе единственную отраду в том, что бывал у епископа Залусскаго, учёнаго прелата, имевшаго всесторонния познания и всевозможными способами старавшагося приносить пользу своему народу. Я часто обедывал с ним вместе, и всякий раз он обогащал ум мой замечательными и любопытными разсказами. Помню, он часто говорил мне о Петре Великом, котораго он лично знал. Вот один из его разсказов. Император был проездом в Краков и навестил одного священника, котораго он удостоивал своей дружбы. Он очень огорчился, увидав священника больнаго в постеле. У священника была рана на ноге. Осмотрев ногу, Пётр в одну минуту бросился на колени и начал высасывать рану, говоря больному: «Ты не выздоровеешь, если не прикажешь кому-нибудь из слуг твоих, чтобы он тебе это делал».

Можно судить, как удивлён и смущён был священник подобным человеколюбивым поступком. Впоследствии он сам разсказывал о том епископу Залусскому, в то время ещё очень молодому человеку…

Этот разсказ о Русском царе идёт от Поляка, и достоверность его не подлежит сомнению. Кто из нынешних фершалов (не говоря уже о медиках) своеустно сделает такую операцию своему пациенту?

О писании указов Пётр Великий говорил Макарову в токарной: «Надлежит законы и указы писать ясно, чтоб их не(льзя было) перетолковать. Правды в людях мало, а коварства много. Под них такие же подкопы чинят, как и под фортецию».

В одно время Бутурлин из любопытства показал Его Величеству один приговор прежних бояр, который состоял только в следующих словах: «Сидели в палате трое бояр, слушали дело, и быть делу так!», и, подавая оный монарху, с насмешкою над сими боярами, сказал: «Посмотрите, Государь, как они хорошо объясняли дела!». Великий Государь, прочтя, отвечал: «Здесь нет ничего смешного, и я ещё хвалю их за краткость, в которой очень много смыслу. Они краткими сими словами утвердили крепко прежнее решение, которое довольно уже было объяснено, а потому и не почли за надобность повторять оного, и я бы желал, чтоб и вы подражали им и менее бы марали бумаги. Довольно обнаружить только дело, и говоря кратко содержание неправой просьбы или незаконного решения, написать приговор без предисловия и красноречия, затемняющего только дело, нередко же наполняя оный двусмыслиями и пустословиями, свойственными одним ябедникам, помрачающим и самую истину. Беспристрастие (заключает Монарх) не требует ни прикрас, ни пустословия!».

[Пример собственноручных указов Петра Великого]:

Нами замечено, что по Невской першпективе и в ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламенту штиля, в гишпанских камзолах и панталонах с мишурою щеголяют предерзко.

Господину полицмейстеру Санкт-Петербурга указываю впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом, пока от гишпанских панталон зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, тако же на вопли наказуемых.

*

Замечено, что жены и девицы на ассамблеях являются не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего зело гнусный запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных.

Указываю впредь, перед ассамблеей мыться с мылом в бане со тщанием и не токмо за чистотой верхней робы, но и за исподним такожды следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жён российских.

*

Указую господам сенаторам держать речи в присутствии токмо своими словами, дабы дурь каждого всякому видна была. Пётр.

Бросив кремлёвские хоромы, Пётр вывел и натянутую пышность прежней придворной жизни московских царей. При нём во всей Европе разве только двор прусского короля-скряги Фридриха Вильгельма I мог поспорить в простоте с петербургским; недаром Пётр сравнивал себя с этим королём и говорил, что они оба не любят мотовства и роскоши. При Петре не видно было во дворце ни камергеров, ни камер-юнкеров, ни дорогой посуды. Обыкновенные расходы двора, поглощавшие прежде сотни тысяч рублей, при Петре не превышали 60 тысяч в год.

Его величество, получив от прусского короля письмо, в котором он благодарил за присланную собственными руками Петра Великого точёную табакерку*,

на которой изображён был портрет его, сказал Нартову: «Я знал, что работа наша королю приятнее золота. Он таков, как и я, – роскоши и мотовства не любит».

Екатерина к своей коронации вышила для государя кафтан, по голубой объяри серебром; когда Пётр впервые надел его на себя, то она сказала:

– Ах, батюшка, как он к тебе пристал, и как бы я желала видеть тебя и всегда так одетого!

– Безрассудное желание! – ответствовал монарх. – Ты того не представляешь, что все такие издержки не только что излишни и отяготительны моему народу, но что за такое недостойное употребление народных денег я буду ещё и отвечать Богу, ведая при том, что государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностию, ещё менее роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного, попечением об их пользе и облегчении. К тому же эти убранства только вяжут меня и отнимают руки.

Когда императрица сама трудилась с комнатными своими девицами в вышивании по голубому гарнитуру серебром кафтана, и по окончании работы поднесла оный его величеству, прося, чтобы благоволил он удостоить труды её и надеть его в день торжественного её коронования, то государь, посмотрев на шитьё, взял кафтан и тряхнул его. От потрясения полетело с шитья несколько на пол канители, чему, подивясь, сказал: «Смотри, Катенька, пропало дневное жалованье солдата». Сей кафтан в угодность супруги своей имел государь на себе только во время празднества коронации и после никогда его не надевал, почитая оный неприличною себе одеждою, ибо обыкновенно носил гвардейский мундир или флотский.

По мнению Петра I-го, вернейший способ для достижения превосходства в политическом отношении состоит в наилучшем управлении своими финансами. Он с неудовольствием взирал на некоторых из приближённых своих, живших гораздо выше средств. Позвав одного такого к себе в кабинет, Пётр дружески спросил его, сколько он ежегодно проживает. Князь, которому об этом пришлось подумать впервые, извинялся незнанием и просил позволения послать за своим управляющим, который один знал его дела. «Итак, ты не знаешь, – сказал Царь, – сколько тебе требуется на прожиток. Посмотрим, однако, не сможем ли рассчитать сами; несколько сот рублей больше или меньше разницы не составят». Уселись считать. Пётр начал подробно отмечать, что стоят князю лошади, люди, одежда и т.д. Сложив все это, князь испугался и не знал, что сказать. «Теперь, – продолжал Царь, – посчитаем доходы». Сумма последних не достигала и половины суммы расходов. Тогда Пётр, гневно взглянув на князя и не дав ему вымолвить слова, схватил его за волосы и, по обыкновению, так избил палкою, что несчастный потом несколько дней не мог пошевелиться ни одним членом. «Пошёл теперь, – крикнул Царь, – и считай таким же манером твоего управляющаго. Этим уроком научитесь оба, что издержки никогда не должны превышать получения и что всякий живущий на чужой счёт есть плут, одинаково подлежащий наказанию, как и вор, крадущий мои деньги, или как злостный банкрот, котораго по нашим законам ссылают в каторгу». История гласит, что разсказанный случай произвёл большой переполох в домах многих вельмож, которые побаивались царской арифметики.

Пётр не любил ни ливрей, ни дорогого шитья на платьях. Впрочем, в последние годы Петра у второй его царицы был многочисленный и блестящий двор, устроенный на немецкий лад и не уступавший в пышности любому двору тогдашней Германии. Тяготясь сам царским блеском, Пётр хотел окружить им свою вторую жену, может быть, для того, чтобы заставить окружающих забыть её слишком простенькое происхождение.

Он служил, проходил разные чины, как сухопутные, так и морские, и получал следующие по ним оклады. Любопытно посмотреть, на что он тратил свое жалованье; до нас дошла приходо-расходная его ведомость с 1705 по 1716 год: «В 705 году прежних, которые привезены из Воронежа к Москве за корабельную работу, оклад 366 рублев. На Москве принято у Гр. Писарева третного жалованья, капитанская дача 44 рубли. У него же принято, будучи в Киеве, на 706 год 156 рублёв. В 707 году в Гродне полковничья оклада 460 рублёв; в 710 году жалованных от полку Преображенского полковничьих 1572, итого в приходе 2598. Итого написано в расходе: в 707 году отдано в Вильне в Духов монастырь на церковное строение и на милостыню 150 рублёв. За материи, купленные в Вильне, 39 рублёв 26 алтын 4 деньги. Анисье Кириловне на штоф 26 рублёв; князю Юрью Шаховскому на штоф 41 рубль 23 алтына 2 деньги; адъютанту Бартеневу для нужнейшей посылки 50 рублёв; Прокофью Мурзину, как он был болен, 20 рублёв; в Вильне в богадельню нищим 11 рублёв; Авраму арапу да Якиму карле на платье 87 рублёв 13 алтын 2 деньги; Ульяну Синявину на строение шпиталя и на раздачу неимущим 600 рублёв».

Отец подданных, если усматривал кого, а особливо из молодых людей, богато одетого или в щегольском экипаже едущего, всегда останавливая такового, спрашивал: кто он таков? сколько имеет крестьян и доходов? И буде находил, что таковые издержки несоответственны были доходам его, то расчисля по оным, что таких излишеств не можно ему заводить, наказывал такового, смотря по состоянию, или журьбою, или определением в матросы на некоторое время, а мотов обыкновенно отсылал в работу на галеры на месяц, на два и больше.

Воин Яковлевич Корсаков, в молодых летах посланный от него во Францию куриером, по возвращении своём явился к монарху, имея на себе нижнее платье бархатное. Великий государь, расспрося его о всём, что было нужно, в отношении посылки его, сказал:

– Корсаков! Штаны-то на тебе такие, каких не носит и государь твой. Смотри, чтоб я с тобою не побранился: это пахнет мотовством; я ведь знаю, что ты не богат.

Но если не терпел он мотов, то ещё несноснее казались ему так называемые петиметры, которых почитал он за людей ни к чему неспособных и негодных. Один из посланных его величеством для учения во Францию молодой богатого отца сын <…> по возвращении своём в Петербург, желая показать себя городу, прохаживался по улицам в богатом и последнего французского вкуса платье и белых шёлковых чулках. К несчастию встретился он так наряженным с его величеством, ехавшим на работы адмиралтейские в одноколке. Монарх подозвал его к себе и, заведя речь о Франции и о успехах его в учении, заставил его идти у колеса одноколки своей и не отпустил дотоле, пока не увидел всего его обрызганным и замаранным грязью.

Однажды Государь находясь в компании с своими вельможами говорил о бережливости и безполезных расходах.

– Беречь никогда не мешает, копейка рубль бережёт, вот смотрите, я сам заштопал свои шерстяные чулки, – и при этом, в самом деле, указал на ноги.

– Ваше Величество, могли бы чулки до дыр не донашивать, – сказал кто-то.

– Почему так? Да и зачем я буду их бросать, когда они, будучи починенными, могут мне прослужить ещё целый год, – сказал царь.

– Чтобы чулочная фабрика готовила более чулков, – смеялся собеседник Государя.

– О, если так, то они ещё не в состоянии по столько их доставлять, что нужно кроме меня моим подданным и нам придётся их выписывать из-за моря. Мне бы было очень приятно, когда чулочная фабрика столько бы готовила чулок, чтобы за удовлетворением оставалось в избытке, тогда я нашёл бы сбыть их по соседним государствам и, наконец, отсылал бы повсюду, где их мало и чувствуется недостаток, тогда можно бы их менять на товар нам нужный. До тех пор пока этого не будет, государство моё будет похоже на такой маленький городок, где один гражданин обработывает другаго и друг у друга отнимают хлеб и вместе остаются в бедности, не могши сделать приращения к городскому богатству.

Пётр заключает мир со Швецией, не сделав ни копейки долгу, платит Швеции 2 000 000 р., прощает государственные долги и недоимки, и персидскую войну окончивает без новых налогов (с пошлиной на получающих жалование). По смерти своей оставляет до 7 000 000 р. сбережённой суммы.

Годовой расход его двора не превосходил 60 000 (В царствование Екатерины II граф А.Г. Орлов-Чесменский заплатил за арабского жеребца Сметанку, ставшего родоначальником породы орловского рысака те же 60 000 рублей. – Е.Г.)

Хотя Пётр Великий был очень бережлив, но бережливость его относилась только к предметам роскоши; но те, которые ему верно служили, были ли то русские, или иностранцы, всегда были щедро награждаемы и получали земли в завоёванных им землях, которыми наследники и по cиe время владеют.

Вдовам и сиротам всех морских и полевых офицеров были назначаемы пансионы, первым по смерть, а последним до того возраста, который допускает к поступлению на службу.

Когда однажды был подан доклад об одном престарелом иностранце, который тридцать лет служил и уже ради дряхлости прекратил службу, и спрашивывалось при этом разрешения, что дать: пансион или половинное жалованье, то Государь Пётр Алексеевич возразил:

– Зачем это? Неужели тот должен терпеть под старость, кто всю жизнь посвятил службе отечеству? Определить ему полное жалованье по смерть, и если он служить более не может, то с него не требовать; но в чём он опытом убедился, то пусть подаёт советы; ибо кто в лучшия свои года мне послужит, когда не будет при старости своей иметь надежду, что государь его не покинет?

И при этом прибавил: мне нужно позаботиться о богадельне для престарелых, бедных граждан, и на самом деле в 1718 году исполнил свое намерение в С.-Петербурге по образцу московской богадельни для солдат и матросов.

Заслуженных и верных сынов Отечества Петр Великий награждал скоро чинами и деревнями и за долговременную службу при отставке давал полное жалованье. Мне случилось слышать, что при отставке одного полковника Карпова, мужа заслуженного, но малоимущего, государь говорил: «Когда служить не может, производить ему по смерть его жалованье, да сверх того дать из отписных деревень пятьдесят дворов, чтоб в ней по трудах, которым свидетель я и генералитет, спокойно жил. Ужели за пролитую кровь и раны для Отечества при старости и дряхлости с голоду умереть? Кто будет о нём печься, как не я? Инако служить другим неохотно, когда за верную службу нет награды. Ведь я для таких не скуп».

В таком случае государь был щедр и милостив. Ходатаев иметь не надлежало, понеже сам он знал отлично служащих, а о незнакомых приказывал себе обстоятельно доносить чрез Сенат, Военную и Адмиралтейскую коллегии.

Как политика, так и военное знание научили монарха и удостоверили, что без достаточной казны ничего произвести невозможно.

По такой необходимости в деньгах он имел довольно большую запасную сумму в наличности; для приличнаго содержания стола императорскаго двора определена была ежегодно достаточная сумма, которой расходы никогда не должны были превышать, а всякое напрасное великолепие, пышность и расточительность были Петром Первым изгнаны.

На содержание войск, флота, государственных служителей, на заложение новых фабрик, мануфактур, строений и прочаго, государственные расходы были так распределены, что нигде не только не было недостатка, но всегда ещё оставались деньги в избытке.

При таком благоустройстве нельзя удивляться, что Пётр Великий так берёг деньги; отчего и произошло, что он никогда не награждал деньгами тех людей, которые отличались полезными делами, или усердием, и заслуживали воздаяние, по мнению монарха, а всегда дарил деревнями в завоеванных землях, например; в Остзейских губерниях или в Великом княжестве Финляндском, находя гораздо выгоднее подарить нисколько гаков земли, чем несколько тысяч рублей, тем боле, что моровая язва в то время страшно опустошила эти земли, и таким образом Пётр Первый достигал двойной цели: сберегал деньги и способствовал развитию русской колонизации между эстонцами, и финляндцами для чего иногда, смотря по местности, подарив нёсколько гаков земли, дарил несколько крестьянских земель.

Чрез это Государь делал счастливыми, как новопожалованных помещиков, так и переселенцев, а с тем вместе, обогащал государственную казну.

Не смотря на огромные траты по случаю Шведской войны, Персидскаго похода, заведения как флота, так и устройства регулярных войск; не смотря на то, что устраивал адмиралтейства, фабрики, крепости, гавани, рыл каналы, царь не имел недостатка в наличных деньгах и, умирая, оставил по своей бережливости несколько миллионов. Такими распоряжениями он никогда не входил в государственный долг.

К чести Генриха IV историею замечено, что когда, по одержании им великой победы над католическою армиею, представили ему дорогой цены каменья и другие великолепные безделушки, полученные после убитого на той баталии генерала Жуазу, то сей великий государь, не удостоя их взглядом своим, сказал: «Одним комедиантам прилично тщеславиться богатым украшением; истинное же украшение генерала есть храбрость, присутствие духа в сражении и милость после победы».

Всё cиe с большим основанием должно приписать нашему герою. Мы видели присутствие духа его в сражениях, и милость к побеждённым; касательно же его гардероба, и самый посредственный из частных людей не имел простее его, как видим мы оный, хранящийся поныне в императорской Кунсткамере. Сколько же он презирал бриллианты, cиe докажет слеующий анекдот.

Один иностранец привёз в Петербург большой и дорогой цены алмаз; он думал, что Император, как любитель редкостей, наверно оный купит. Но продавец, верно, худо знал нашего Монарха: он подлинно любил редкости, но только такие, которые были полезны и нужны, а не такие, которые не приносили никакой пользы.

Иностранец приносит алмаз к Монарху и предлагает, не угодно ли Его Величеству купить. Но Великий Государь, взяв алмаз в руки и несколько посмотря на него, сказал: «Не простительно бы для меня было, на покупку бесполезной вещи, тратить значительную государственную сумму», – и, отпустя его с тем камнем, сказал окружавшим его: «Одно безумие оценивает столь дорого эти блестящие безделки, а суетность, спутница безумия, возбуждает желание украшать себя ими; но это 6езумие и эта суетность так далеко простираются, что ежели бы нашёлся алмаз с ручной жернов, то, кажется, что, невзирая на его тяжесть, повесили бы и его на шею… Cиe есть доводом нашего безумия, что даём мы предпочтение таким вещам, кои имеют в себе только то достоинство, что привозятся издалека. Рассудок сказывает, что вещь полезная, хотя бы родилась и в нашей земле, больше имеет в себе важности для нас, нежели бесполезная, привозимая из Индии!».

В торжественные дни летом в своём Летнем саду перед дворцом, в дубовой рощице, им самим разведённой, он любил видеть вокруг себя всё высшее общество столицы, охотно беседовал со светскими чинами о политике, с духовными о церковных делах, сидя за простыми столиками на деревянных садовых скамейках и усердно потчуя гостей, как радушный хозяин.

В забавах Петра главное место занимало вино. Богатырское сложение и здоровье Петра позволяли ему предаваться пьянству безнаказанно. Он пил неимоверно много сам и любил, чтобы те, которые присутствовали на пирах и празднествах, не отставали от него.

Но его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы её пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился по аллеям, причём часовым приказывалось никого не выпускать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими-либо путями ускользнуть из сада. Только духовные власти не отвращали лиц своих от горькой чаши и весело сидели за своими столиками; от иных далеко отдавало редькой и луком. На одном из празднеств проходившие мимо иностранцы заметили, что самые пьяные из гостей были духовные, к великому удивлению протестантского проповедника, никак не воображавшего, что это делается так грубо и открыто.

Среди приближённых Петра даже женщины должны были подчиняться правилу пить без меры. Пётр любил, чтобы вокруг него всё было пьяно. Особенное удовольствие доставляло ему видеть пьяными женщин.

Пьянство было страшное…

Но особенно любил Пётр веселиться по случаю спуска нового корабля: новому кораблю он был рад, как новорождённому детищу.

Его величество был в отличном расположении духа, и потому на новом корабле страшно пили.

В тот век пили много везде в Европе, не меньше, чем теперь, а в высших кругах, особенно придворных, пожалуй, даже больше. Петербургский двор не отставал от своих заграничных образцов. Бережливый во всём, Пётр не жалел расходов на попойки, какими вспрыскивали новосооружённого пловца. На корабль приглашалось всё высшее столичное общество обоего пола. Это были настоящие морские попойки, те, к которым идёт или от которых идёт поговорка, что пьяным по колено море.

В галерее хоть было и довольно тесно, однако ж туда все-таки пригласили всех иностранных корабельщиков, для которых была приготовлена одна из маленьких смежных комнат. Люди эти немало гордятся тем, что могут также являться на все празднества.

Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравъствуй! Письмо твоё и фрукты я чрез Шепелева получил, за что благодарствую. А что сумневаесся о мне: слава Богу, здоров и не имею болезни, кроме обыкновенной с похмелья: иcтинно, верь тому. <…> Пётр.

Из Оранибома, в 6 д. августа 1721.

К концу Северной войны составился значительный календарь собственно придворных ежегодных праздников, в состав которого входили викториальные торжества, а с 1721 г. к ним присоединилось ежегодное празднование Ништадтского мира.

…Даже и дамы должны были сильно пить; почему многие из них завтра будут больны, хотя между ними и есть такие, которым добрый стакан вина вовсе не диковинка.

Пьют, бывало, до тех пор, пока генерал-адмирал старик Апраксин начнет плакать-разливаться горючими слезами, что вот он на старости лет остался сиротою круглым, без отца, без матери, а военный министр светлейший князь Меншиков свалится под стол и прибежит с дамской половины его испуганная княгиня Даша отливать и оттирать бездыханного супруга.

Попойка продолжалась до поздней ночи, и почти все гости перепились.

Из письма Петра к Апраксину. «Я, как поехал от Вас, не знаю; понеже зело удоволен был Бахусовым даром. Того для – всех прошу, если кому нанёс досаду, прощения, а паче от тех, которые при прощании были, да не напамятует всяк сей случай…».

Но пир не всегда заканчивался так просто: за столом вспылит на кого-нибудь Пётр и раздражённый убежит на дамскую половину, запретив собеседникам расходиться до его возвращения, и солдата приставит к выходу; пока Екатерина не успокаивала расходившегося царя, не укладывала его и не давала ему выспаться, все сидели по местам, пили и скучали.

Уходя, он сильно тряс головой и подымал плечи, что было признаком, что мысли его заняты чем-нибудь и что он в дурном расположении духа.

Со времени заключения мира, Царь, не переставая, задаёт всенародные пиры. Он ездил в Кроншлот, сопровождаемый всем двором и иностранными министрами. Все были замаскированы и ехали в барках, из коих образовался целый весьма приятный для глаз флот, при звуках барабанов, труб, литавров и прочих инструментов.

Между мужчинами, когда вино начало оказывать свое действие, возникли разные ссоры, и дело не обошлось без затрещин.

При всеобщем опьянении, от которого император не избавил и Гессенских принцев, между здешними знатными господами произошло не только много брани, но и драк, в особенности между адмиралом Крюйсом и контр-адмиралом Зандером, из которых последний получил такую затрещину (Maulschelle), что свалился под стол и потерял с головы парик.

13 июня 1723. …По природной склонности, он наиболее забот и внимания посвящает флоту. Ничто не доказывает этого лучше, как то, что Монарх этот сделал недавно для оказания почести памяти предмета, послужившаго первым проявлением морского дела здесь, 80 лет тому назад. Дед Его Царскаго Величества приказал привезти из Англии, через Архангельск, в Москву, небольшое судно, или, лучше сказать, модель военнаго корабля, величиною в очень маленькую шлюпку, довольно грубой постройки того времени. Надо полагать, что Царь Михаил Фёдорович намеревался построить несколько кораблей по образцу этого судёнышка, наименованнаго им «Св. Николаем». Но это деяние предназначено было ныне царствующему Государю. Он ещё в юности, услыхав о корабле «Св. Николай», который сохранялся в кладовых, пожелал его видеть и, найдя его почти совершенно изъеденным червями, велел обшить его снаружи медью. Как только он получил возможность действовать вполне свободно, он приказал построить судно большого размера, и постоянно, в свободное время, катался на нём по Переяславскому озеру. Это-то и было началом любви этого Монарха к флоту. Он уже довёл его до значительного совершенства и, для оказания ему почести, приказал привезти «Св. Николая» из Москвы и поместить его в Кроншлоте, как прародителя флота.

Как только он узнал о прибытии этого судна к Шлиссельбургу отстоящему от Петербурга на четыре французских лье и куда попадают водою из Ладожскаго озера, Царь отправился туда с 10 галерами. Флотилии из буеров и барж он приказал дожидаться его у Невскаго монастыря, куда собирался прибыть сам 9 числа текущаго месяца, накануне дня своего рождения. Приказание это было исполнено, несмотря на сильнейшую грозу с дождём. Мне сообщили, что Царю будет приятно, если я поздравлю его с этим торжеством, и я отправился в монастырь ко времени его прибытия. Флотилия, состоящая из ста буеров и яхт, или барж, выстроилась по реке в боевом порядке. На судах находилось столько же командирских флагов, сколько их имеется во флоте, а на возвышении, господствующем над гаванью, поместили одиннадцать чугунных пушек. Как только показался Царь с своими 10 галерами и несколькими яхтами, шедшая впереди салютовала адмиральский флаг семью выстрелами, прочия сделали то же самое, за исключением той, которая вела на буксире «Св. Николая» с развевавшимся на нём императорским штандартом. Эта яхта ответила салютом только после салютования ей всей флотилией, а монастырская артиллерия начала пальбу, когда Царь приказал стать на якорь. Министры и прочие придворные вельможи, сопровождавшие Царя, отправились в монастырь, а он стал переодеваться. Я же, узнав, когда он сойдёт с яхты, взошёл на палубу и имел честь принести ему поздравление с многочисленной и прекрасной семьёй, произведённой на свет «Св. Николаем». Поздравление это, заметно, очень понравилось Царю. Он взял меня за руку, сам показал мне строение этого судна и разсказал некоторыя подробности, которыя я имел честь изложить выше. Я последовал за Монархом в монастырь, где первым делом его было пойдти в церковь к заутрене. Он это делает всегда накануне больших праздников и воскресений, причём задаёт себе труд петь вместе с совершающими службу священниками, дабы приучить их к точности и в то же время показать, что его особа представляет патриарха, должность котораго он уничтожил, вследствие злоупотреблений лиц, носивших этот сан.

В четверг утром, несмотря на продолжавший лить дождь, Царь отплыл с построенной в боевом порядке флотилией от Невскаго монастыря и прибыл к сенату к 10 часам, где его приветствовали салютами из всей крепостной артиллерии и из ружей выстроенных на площади 2500 солдат. Салюты эти повторялись и во время молебна. По выходе из церкви, Царь с Царицей и Царевнами отправились в Сенат. Там иностранные министры имели честь целовать им руки. За стол сели в час пополудни, а оставаться пришлось до двух часов утра пятницы, так как никому не позволялось выходить из комнаты, хотя Царь уходил отдыхать, по обыкновению, от 3 до 5 часов. По возвращении его попойка началась снова, под гром выстрелов с великолепнаго фрегата, нарочно помещённаго как раз напротив окон Сената. Царь намеревался устроить прогулку и угощение в дворцовом саду, во время заготовленнаго на реке чудеснаго фейерверка; но дождь помешал этому, и Царь велел перевезти фейерверк к Сенату. Покуда совершалось это перемещение, соддат, выстроенных на площади, угощали водкой. Это милостивое угощение Царь преподнёс им собственноручно и сам первый выпил за их здоровье. Когда он вернулся в залу ассамблеи, вошли два гвардейские офицера, преображенскаго и семёновскаго полков, сопровождаемые солдатами, нёсшими бочёнки с хлебной водкой. Офицеры подносили каждому из присутствующих по две больших деревянных ложки этой водки, которую всем, как мужчинам, так и женщинам, пришлось волей-неволею пить. Я в жизни своей не боялся ничего так, как приближения этой чаши скорби для меня, служащей стольким другим чашею утех. Младшаго из принцев Гессен-Гожбургских водка ошеломила сразу и он тут же уснул. Наконец, зажгли фейерверк и перед выходом, у дверей, тщательно оберегаемых, надо было выпить ещё но стакану вина. Царь весь день был в отличном расположении духа.

…Пошли к князю-кесарю или князю Ромодановскому. Там нам всем тотчас поднесли по чарке его адски крепкой, дистиллированной дикой перцовки. От неё ни под каким предлогом не избавлялся никто, даже и дамы, и при этом угощении император сам долго исправлял должность хозяина, который, когда очередь дошла до нашей группы, собственноручно подносил чарки его высочеству, мне и прапорщику Блекену, причём не только тщательно наблюдал, чтоб на дне ничего не оставалось, но и спрашивал потом каждого, что он такое пил. Тотчас отвечать на этот вопрос было весьма нелегко, потому что водка так жгла горло, что почти не давала говорить. Так как император не пощадил и дам, то многим из них пришлось очень плохо от этого напитка. Но никому так не досталось, как мосье Ла-Косте: его уверили, что после того надобно выпить воды (которой его величество тут же и приказал Василию, денщику и фавориту своему Василию Петровичу, принести большой стакан), и лишь только он это сделал, как не только почувствовал в горле жжение в десять раз сильнейшее, но и разом отдал назад всё, что съел, может быть, в продолжение целого дня, после чего ужасно ослабел и начал кричать, что должен умереть. Водка эта не терпит ни пива, ни воды, и её надобно тотчас же запивать другою водкою; лучше всего также выпивать её одним глотком, потому что чем дольше держишь её во рту, тем сильнее она кусается.

Царь повелел торжественно отвезти сказанное судно из Петербурга в Кроншлот, в сопровождении 120 яхт, или буеров, на которых находились его министры и служащие, как гражданские, так и военные. «Св. Николай» вступил в Кроншлот при громе трёх тысяч салютов из орудий. Его спустили на воду и обвели вокруг всего флота, при чём Царь правил рулём, генерал-адмирал Апраксин и адмирал Крюйс гребли, а кн. Меншиков, занимающий пост адмирала синяго флага, исполнял должность генерал-адмирала при салютовании. Торжество закончилось большим пиром в палатке, на берегу моря. И мужчины, и женщины пили при этом изумительно.

Пиршество это продолжалось с 6 часов после обеда до 4 с лишком часов утра, и так как император был расположен пить и несколько раз говорил, что тот бездельник, кто в этот день не напьется с ним пьян, то так страшно пили, как ещё никогда и нигде во все пребывание наше в России. Не было пощады и дамам; однако ж в 12 часов их уж отпустили домой.

Заключение Ништадтского мира праздновалось семидневным маскарадом. Пётр был вне себя от радости, что кончил бесконечную войну, и, забывая свои годы и недуги, пел песни, плясал по столам. Торжество совершалось в здании Сената. Среди пира Пётр встал из-за стола и отправился на стоявшую у берега Невы яхту соснуть, приказав гостям дожидаться его возвращения. Обилие вина и шума на этом продолжительном торжестве не мешало гостям чувствовать скуку и тягость от обязательного веселья по наряду, даже со штрафом за уклонение (50 рублей, около 400 рублей на наши деньги). Тысяча масок ходила, толкалась, пила, плясала целую неделю, и все были рады-радёшеньки, когда дотянули служебное веселье до указанного срока.

Государь был опять в очень хорошем расположении духа, почему и пили гораздо больше, чем ожидали.

Когда человек, который не нравился царю, напивался на этих праздниках и падал на пол, царь приказывал, чтобы его оттащили в сторону, а чтобы он лучше заснул, его заставляли проглотить еще несколько глотков водки, что делалось с помощью воронки. Пробуждаясь, такой человек видел, что он не единственный, кому царь приказывал давать подобное снотворное.

3 сентября 1723. Около 9 часов вечера император получил с курьером радостное известие из Персии, что находящиеся там войска его заняли важный укреплённый порт на Каспийском море, город Баку, которым его величество уже давно желал овладеть, потому что он очень хорош и особенно замечателен по вывозу из него нефти. С этим известием он отправился тотчас к императрице и показал ей не только полученные им письма, но и приложенный к ним план крепости. Радость его была тем более велика, что, по его собственному уверению, он ничего больше и не желал приобрести от Персии. Её величество в честь этого события поднесла ему стакан вина, и тут только началась настоящая попойка. В 10 часов (по уверению самого князя Меншикова) было выпито уже более тысячи бутылок вина, так что в саду даже и из караульных солдат почти ни один не остался трезвым. Императрица несколько раз приказывала спрашивать у императора, не пора ли расходиться по домам. Наконец он возвестил своим барабаном отступление, чему все гости, уже усталые и порядочно пьяные, немало обрадовались. Но это был только обман: когда императрица, пожелав всем доброй ночи, села в свою карету, император хотя и сел туда вместе с нею (что возбудило всеобщее удивление, потому что он никогда этого не делает), однако ж, не проехав и ста шагов, велел опять остановиться, и мы увидели, что из кареты с одной стороны выходит он сам, а с другой императрица. После того часовым опять велено было никого не выпускать из сада, и так как его величеству вовсе не хотелось ехать домой и казалось, что общество ещё не довольно пьяно, то началась снова попойка.

Когда царь, возвращаясь в последний раз из Риги, проезжал через Дудров, он узнал, что тамошний Русский коммисар никогда не пьёт Венгерского вина и даже не мог выносить его; вследствие чего приказано было напоить его тем вином, и ему задали столько стаканов, что он в скором времени валялся уже на полу. По отъезде царя, слуги коммиссара, видя, что он смертельно болен и едва жив, вытащили его нагого на двор, в глубокий сугроб снегу, зарыли его там крепко-накрепко и дали ему проспать в таком положении 24 часа сряду. По прошествии этого времени, коммиссар поднялся и совершенно здоровый пошёл отправлять свои занятия, как ни в чём не бывало.

Но так как стало очень холодно, то император решился надеть парик и употребил в дело первый, какой попался ему под руку, а попался белокурый.

Святки праздновались до 7 января. Петр одевал знатнейших бояр в старинное платье, и возил их по разным домам под разными именами (?). Их потчевали по обычаю вином и водкою и принуждали пьянствовать, а молодые любимцы приговаривали: пейте, пейте: старые обычаи лучше ведь новых.

На всех праздниках, которые давал государь, он имел привычку, когда все присутствующие уже были разгорячены вином, прохаживаться между столами и слушать всё, что говорилось. Если кто-нибудь произносил слова, которые ему нужно было взвесить хладнокровно, то он записывал их на дощечки, чтобы в своё время при случае использовать их.

…Всё это время беспрерывно пили, так что, наконец, даже сам император едва мог стоять на ногах.

Он присутствует теперь на всех совещаниях и так как он знает, что его не особенно любят, то часто подпаивает тех, чьи секреты хочет выведать.

В великих трудах и в путешествих не имел скуки, не охраняя своего здоровья, но ревнуя своей России, чтоб её сделать славною и непобедимою от прочих наций. И не можно того думать, чтоб великий и неустрашимый герой боялся так малой гадины – тараканов: и наперёд его едущего кулиеры бежали и где надлежит быть станции осматривали, нет ли в избе тараканов, и по крайней возможности таких изб обыскать не можно, то по дорогам ставили избы нарочные для охранения от сей гадины.

Петр I всегда имел рядом со своей кроватью карандаш, привязанный к грифельной доске, на которой он записывал свои сны, чтобы утром, проснувшись, вспомнить о них.

Петру Великому не было ничего противнее тараканов. Сей, впрочем, не весьма брезгливый, государь, увидевши где-нибудь в комнате сию гадину, уходил в другую комнату, а иногда и совсем из дому. Его величество на частных путешествиях по своему государству при перемене лошадей не входил ни в какой дом, не пославши наперед кого-нибудь из своих служителей смотреть комнаты и не уверившись в том, что там пет тараканов. Некогда один офицер угощал его в деревне недалеко от Москвы, в деревянном доме. Государь весьма был доволен хорошим его хозяйством и домашним распоряжением. Севши уже за стол и начавши кушать, спросил он у хозяина, нет ли в его доме тараканов.

– Очень мало, – ответил неосторожный хозяин. – А чтобы и совсем от них избавиться, то я приковал здесь к стене одного живого таракана. – Притом указал на стену, где приколочен был гвоздочком таракан, который ещё был жив и ворочался.

Государь, увидевши столь нечаянно сию ненавистную ему гадину, так испугался, что вскочил из-за стола, дал хозяину жестокую пощёчину и тотчас уехал от него со своею свитою.

Мне довелось слышать от бывшаго попечителя Московскаго университета, Дмитрия Павловича Голохвастова, следующий анекдот, переданный ему, как семейное предание, бабушкой его, княгиней Мещерской. Ея дед служил при Петре Великом и, стоя раз за ним во время обеда, увидал таракана, ползущаго по спине Императора. Всем известно болезненное отвращение Петра к тараканам: их вид доводил его иногда до последних границ бешенства. Князь Мещерский, сотворивши мысленно молитву, поймал непрошеннаго гостя и сжал его в руке. Петр обернулся: «Зачем ты меня тронул?» – спросил он. – «Вам, должно быть, показалось, ваше величество», – отвечал князь: «я до вас не касался». Император не отозвался, но после обеда пошёл отдыхать и потребовал к себе Мещерскаго. «Говори сейчас, зачем ты меня трогал?» – спросил он опять. – «Я не посмел вам доложить в первую минуту, что по вашей спине полз таракан, и я его снял». – «Хорошо сделал, что смолчал давича», – отозвался Петр: – «видно, не твой рок, не мой грех».

Он также забавляется, звоня в большой колокол. Его главная страсть смотреть на пожары, что часто бывает в Москве…

Вечером в городе, при доме здешнего коменданта, сделался пожар, который однако ж, к счастью, был скоро потушен и не причинил особенного вреда, потому что один из ближайших домов сейчас сломали и таким образом остановили действие огня, да и ветер, слава Богу, был не сильный. Император хотя опять ездил славить и, если смею так выразиться, уже порядочно покутил, однако ж, по обыкновению своему, с величайшею поспешностью явился на пожар и для примера другим, говорят, работал там как самый простой работник, что и имело отличное действие. Я встретил его, когда он со всею своею свитою возвращался оттуда с намерением отправиться снова славить. Было уже совершенно темно, но он ехал так, как будто хотел разом загнать лошадей до смерти. Мне только и удалось рассмотреть, что поезд его состоял из 20 или 30 саней… Все они были наполнены людьми, которые изо всей мочи свистали и пели. Где сидел император, я не мог разглядеть; но меня уверяли, что он ездил со всею этою свитою до утра следующего дня и что пили при том страшно.

29-го и 30-го декабря (8-го и 9-го января). Царь обедал у князя Голицына, когда внезапная тревога дала знать, что произошел пожар, который истребил уже дом одного известного боярина. Царь быстро вскочил из-за стола и бегом устремился к тому месту, где, как узнал он, свирепствовал пожар; для потушения огня он действовал не советом только, но и собственными руками, и видно было, как он работал на самых развалинах истребляемого дома.