Между последней главой «Гробниц Атуана» и первой главой «Техану» проходит примерно двадцать пять лет – вполне достаточно времени, чтобы юная Тенар успела выйти замуж, овдоветь и иметь взрослых детей.

Между последней главой «На последнем берегу» и четвертой главой «Техану» проходит день или два – вполне достаточно времени, чтобы дракон Калессин успел перенести Геда с острова Рок на остров Гонт.

Между окончанием работы над романом «На последнем берегу» и началом работы над «Техану» прошло восемнадцать лет моей жизни – вполне достаточно времени, чтобы я поняла, как эту книгу писать.

Я никогда не воспринимала первые романы о Земноморье как некую трилогию, однако в течение долгого времени они мне казались чем-то вроде стула, пытающегося стоять на трех ножках.

Я понимала: мне необходимо рассказать историю Тенар, мне необходимо снова свести их с Гедом вместе. А потому, едва закончив писать третью книгу, я сразу же начала четвертую. Но хоть мне и было известно, что Тенар с Огионом не осталась, а перебралась в другое селение, вышла замуж за фермера и прожила самую обыкновенную, лишенную какой бы то ни было магии жизнь, я не знала, почему так произошло. На этом месте ее история как бы забуксовала. И двигаться дальше я не могла. Мне понадобилось много лет прожить своей собственной, тоже самой обыкновенной жизнью, очень многое понять и многому научиться – в основном я училась этому у других женщин, – прежде чем я смогла по-иному воспринимать подобные вещи и сумела догадаться, почему Тенар сделала то, что сделала, и кем она оказалась в итоге. Лишь после этого я почувствовала, что можно по-настоящему браться за «Техану».

Когда эта книга вышла, некоторые критики и читатели оказались весьма разочарованы. «Техану» была совсем не похожа на первые три книги о Земноморье. Совсем не того они от меня ожидали. Никто не поднял шумихи, когда я перевернула наоборот расистскую литературную традицию с белыми героями и черными негодяями; но теперь я, оказывается, еще и ввязалась в споры по гендерным вопросам. Да еще и затронула тему секса.

Героическая фэнтези – даже в 1990-е годы и даже если среди главных героев изредка попадаются женщины – была (да в основном и остается) основана на институтах, иерархиях и ценностях, созданных мужчинами. В полном соответствии с этой традицией герои первой и третьей книги о Земноморье – это почти исключительно мужчины, а в «Гробницах Атуана» Тенар практически поровну делит сцену с Гедом. А вот роман «Техану» целиком посвящен женщинам и детям. Огион появляется в самом начале и только для того, чтобы умереть, а Гед, вновь прибывший на Гонт, выглядит человеком сломленным и настолько слабым, что, обретя убежище у простой деревенской ведьмы, нанимается пастухом и уходит в горы пасти коз, оставив Тенар, которая вынуждена в одиночестве бороться с непониманием и недоброжелательством. А где же герой со сверкающим волшебным посохом? Кто теперь будет творить великие магические заклятия? Маленькая искалеченная девочка? Да ладно! Какая же это героическая сказка!

А мне и не хотелось писать очередную героическую сказку. Начиная эту книгу, я хотела повнимательнее рассмотреть понятие героизма как снаружи, так и изнутри, причем глазами тех людей, которые к этому понятию отношения не имеют. Глазами тех, кто не способен творить магию. Глазами тех, у кого нет ни сверкающего посоха, ни сверкающего меча. Глазами женщин, детей, бедняков, стариков – людей в целом беспомощных, бессильных. Никаких не героев. Самых обычных людей – таких, как я. Мне совсем не хотелось что-то переделывать в Земноморье; мне просто нужно было понять, каким Земноморье представляется нам, людям обыкновенным.

Некоторые читатели, идентифицировавшие Геда с неким могущественным героем-мужчиной, сочли, что я предала и унизила его, попросту поддавшись феминистскому приступу ревности. Но насколько мне известно, никаких приступов у меня не было, да и Геда я вовсе не предавала. По-моему, как раз наоборот. В «Техану» он наконец-то может стать во всех отношениях полноценным мужчиной. Он перестает быть лишь слугой собственного могущества.

Но куда все-таки его могущество подевалось? Неужели на островах Земноморья и в самом деле вымирают и магия, и волшебство, как это вроде бы начинает происходить в третьей книге?

Не думаю, что это так. Хотя в Земноморье и впрямь имеют место значительные перемены, однако они еще едва заметны и понять их природу пока довольно трудно. Впрочем, Огион перед смертью отчетливо это видит. Да и Тенар интуитивно чувствует перемены – когда слышит историю о женщине с острова Кемей, когда видит рисунки на веере в доме старого ткача Фана, когда пытается понять свои загадочные сны и разобраться в том, что ей известно и неизвестно о ее приемной дочери Терру.

Терру здесь – ключевая фигура. И пока я не увидела ее в этой роли, я не могла начать писать книгу. Но то, что я в ней увидела, застало меня врасплох. Терру – девочка в высшей степени необыкновенная. Ее жизнь с самого начала была загублена, искалечена. Она не просто лишена какого бы то ни было могущества, она изуродована и запугана. И полностью исцелить ее невозможно. Жестокое злодейство, выпавшее на ее долю, совпало с общим крахом земноморского общества, и лишь новый король, возможно, сумеет что-то в нем исправить; но что можно исправить в судьбе искалеченной Терру?

«То, что нельзя исправить, следует оставить за пределами своих познаний и возможностей».

Неужели грядущие перемены в Земноморье как-то связаны с тем, что свобода более не желает идентифицировать себя с могуществом, что понятие «быть свободным» начинает отделяться от понятия «властвовать»? Существует такая разновидность отказа служить власти, которая не является ни мятежом, ни восстанием; скорее, это некая революция – в том смысле, что происходит полная смена значений, смена понимания тех или иных вещей, смена представлений. Любой, кому удалось вырваться из хватки жесткого контроля, уродующей сознание веры, фанатизма или насильственно насаждаемого невежества, знает, как прекрасно это чувство выхода навстречу солнечному свету и свежему воздуху, чувство полного освобождения и возможности лететь куда захочешь, преодолев все пределы и оставив все позади.

В обеих книгах («Гробницы Атуана» и «Техану», где центральные персонажи – женщины) постоянно присутствует ощущение затаенного гнева, чего, по-моему, совершенно нет ни в «Волшебнике», ни в третьем романе, «На последнем берегу». Это гнев побежденной стороны, гнев побежденного в драке пса, яростное возмущение социальной несправедливостью, мстительное неистовство, которое женщин слишком часто вынуждали испытывать. Я в итоге научилась признавать за собой и способность испытывать подобный гнев, и умение выразить это чувство, не прибегая к несправедливости. Так, Гед, Верховный Маг Земноморья, мог, сохраняя величавое спокойствие, парализовать напавших на него пиратов одним движением волшебного посоха, однако Гед-козопас, ослепленный яростью, хватается за вилы, дабы защитить от врагов себя и Тенар. Так, Аспен, волшебник с острова Ре Альби, представляется даже более отвратительным, чем Коб, потому что выставляет напоказ и даже щеголяет всеми теми качествами, которые у других способны вызвать только гнев, – он боится и ненавидит женщин, он, будучи человеком могущественным, проявляет откровенное невежество и гнусное, болезненное стремление повелевать другими, приводящее к бесконечной жестокости.

Неудивительно, что «Техану» получила ярлык феминистской книги. Но слово «феминизм» употребляется в столь различных смыслах, что этот ярлык даже хуже, чем просто бессмысленный. Если вы воспринимаете феминизм как некий мстительный предрассудок, направленный против мужчин, то данный ярлык подскажет, что эту книгу следует сразу же отложить непрочитанной; а если феминизм кажется вам верой в некие женские суперкачества и вы надеетесь, что эта книга подтвердит справедливость подобных представлений, то вам ее содержание покажется весьма двусмысленным.

Разговор Тенар с деревенской ведьмой, тетушкой Мох, в пятой главе как раз на эту тему. Неужели это и есть феминизм? Тетушка Мох весьма презрительно относится к мужчинам в целом, поскольку сама всю жизнь страдала от их презрительного отношения. По-моему, это совершенно нормальная реакция, и я нахожу, что ее грубоватые высказывания относительно мужской и женской силы несколько незавершенны, но очень интересны. Затем она уходит в сторону, погружаясь в восхваление неких таинственных магических женских знаний: «Кто знает, где начинается и где кончается женщина? 〈…〉 вот у меня, например, есть корни – глубже, чем у этого острова. Глубже моря они и старше самых первых островов Земноморья. Далеко во тьму уходят они». А заканчивает она риторическим вопросом: «Кто спросит тьму, каково ее подлинное имя?»

«Я спрошу ее, – говорит Тенар. – Я достаточно долго прожила во тьме».

Мне часто доводилось встречать цитаты из этой «рапсодии» тетушки Мох, и приводились они с большим одобрением. Зато яростный ответ Тенар остается незамеченным и почти никогда не цитируется. А ведь он как бы отрицает весь самодовольный мистицизм тетушки Мох. И в нем, в этом ответе, – вся жизнь Тенар.

В Тенар как бы сосуществуют три человека, проживших три различных жизни. Жизнь юной Ара-Тенар проходила в жестких застывших рамках ритуального повиновения, ее окружали женщины, поклоняющиеся Темным Силам Земли, Безымянным. Она вырвалась из этой тюрьмы, уплыла прочь вместе с Гедом, который сумел вернуть ей ее Истинное Имя и показал, какая сила таится в знании Имен разных вещей. Затем Тенар предприняла второй, менее понятный шаг к свободе, отказавшись остаться у своего доброго учителя Огиона, считая, что его мудрость – это не совсем то, что ей действительно нужно. С нее вполне хватило строгих законов целибата, царивших в Атуане, и ее совсем не привлекала подобная «непорочная» жизнь, лишенная секса. Она сочла, что наилучший способ узнать, где начинается и кончается женщина, – это начать жить настоящей женской жизнью – такой, как она это теперь понимала; и она приняла эту жизнь со всеми ее достоинствами и недостатками, покинула Огиона, вышла замуж и стала Гохой, женой фермера и матерью его детей, которых сама выносила, родила и воспитала.

И вот теперь, став значительно старше и приняв на себя ответственность за искалеченную и очень уязвимую Терру, она понимает, что готова не к неким неясным внутренним мистическим предвидениям, а к той мудрости, которая ей необходима и которую она заслужила. Ей мало невнятного поклонения Темным Силам Земли, мало обыденного здравомыслия, ей нужно понимание. В своей обыденной жизни она существует как бы внутри тайны, но страстно стремится к ясному свету мысли. Тенар обладает тонкой и сильной душой. И те двое, что лучше всех сумели разглядеть в ней эти качества и уважали ее за них, были мужчинами: Гед и Огион. Огион умер; а Гед к ней вернулся.

Однако и самому Геду была отчаянно необходима некая новая мудрость. Ведь он столь многое утратил: славу, высокое положение, тот волшебный дар, что сформировал всю его жизнь с самого раннего детства, и даже способность пользоваться тем, чему он научился у волшебников с острова Рок. Как же ему жить теперь, будучи обыкновенным человеком? Да сможет ли он уважать себя, полностью лишившись своей магической силы, которую он сам отдал, использовал до последней капли? Да и было ли в нем (как насмешливо спрашивает тетушка Мох) еще что-нибудь, кроме волшебного могущества? Или, когда это могущество было утрачено, от него осталась всего лишь пустая скорлупка?

Тенар, возможно, знает ответ на этот вопрос, но Геду, чтобы он сам сумел на него ответить – а сделать это он должен, – нужно сперва выяснить, от чего, собственно, он отказался, желая обрести волшебное могущество. Так может, на противоположной чаше весов лежит все, кроме этого самого могущества? Или же это «все» следует воспринимать просто как некий иной способ приобретения знаний? Тех самых знаний, которые обычные люди приобретают, беседуя на кухне долгими зимними вечерами?..

А может, эти знания и вовсе недоступны? Может, это такая разновидность магии, доступ к которой люди утратили, а драконы сохранили?