Гавань скрылась из виду, и умытые волнами нарисованные глаза «Зоркой» смотрели теперь только вперед, в безграничный простор, становившийся все более и более пустынным. За двое суток друзья прошли от Иффиша до острова Содерс – достаточно много, если учесть, что ветер был переменчивым, а погода не слишком благоприятной. Они ненадолго остановились в тамошнем порту лишь для того, чтобы пополнить запасы воды и купить просмоленной парусины – прикрыть пожитки от морских брызг и дождя. Они не позаботились об этом раньше, потому что волшебники обычно решают подобные мелочи с помощью нехитрых заклинаний, весьма, кстати, распространенных. Действительно, нужно совсем немножко волшебства, чтобы опреснить морскую воду и не возить с собой бурдюки. Но Гед, похоже, на этот раз упорно не желал ни сам использовать свое волшебное мастерство, ни разрешать это Ветчу. Он один лишь раз сказал: «Лучше не надо», и его друг ничего больше не спрашивал и не спорил. Тем более что не успел их парус подняться, наполненный ветром, как оба одновременно ощутили тяжкое предчувствие, леденящее душу, как зимний ветер. Гавань, покой дома, безопасность – все осталось далеко позади. Теперь они плыли в такие края, где любое приключение могло стоить жизни и ничто не совершалось просто так. На том пути, каким они вынуждены были следовать, даже произнесение самого маленького заклятия могло спугнуть удачу, нарушить Мировую Гармонию, сдвинуть с места Судьбу, ибо шли они теперь к самому центру Равновесия, туда, где встречаются свет и тьма. Избравшие этот путь не произносят ни единого слова зря.

Не встретив ни одного судна, они обогнули остров Содерс, где занесенные снегом поля сливались с уходящими ввысь туманными горами, и Гед снова направил лодку к югу. В этих водах никогда не бывали вездесущие торговцы с Архипелага; это был самый юг Восточного Предела.

Ветч ничего не спрашивал, понимая, что Гед путь не выбирал и плывет туда, куда должен плыть. Когда Содерс почти скрылся из виду, а волны шипели и плескались, рассекаемые носом лодки, и, куда ни глянь, серая равнина моря сливалась с небесами, Гед спросил:

– Что за земли лежат дальше по курсу?

– Прямо к югу от Содерса островов нет. А довольно далеко, на юго-востоке, есть небольшие островки: Пелимер, Корнай, Госк и Астоуэлл. Астоуэлл называют еще Последней Землей. За ними – Открытое море.

– А на юге-западе?

– Там Роламени, большой остров Восточного Предела, а рядом всякая мелочь; потом до самых границ Южного Предела – ничего, дальше – Руд и Тум, а также остров Большое Ухо, куда люди никогда не высаживаются.

– Мы можем, – сухо сказал Гед.

– Я бы лучше не стал, – возразил Ветч. – Это неприветливые места; говорят, там весь берег завален скелетами и вообще полно всяческих загадок. Моряки рассказывают, что в воде близ островов Большое Ухо и Фар-Сорр отражаются звезды, которых больше нигде увидеть нельзя и которые имени своего не имеют.

– Да, на том корабле, что впервые привез меня на Рок, один моряк тоже рассказывал об этом. И еще он рассказывал всякие истории о людях, постоянно живущих на плотах в морях Южного Предела; они никогда не сходят на землю, кроме одного раза в году: нарезать длинных жердей для своих плотов; все остальное время они проводят в океане, вдали от всякой земли, отдавшись на волю океанских течений. Я бы хотел посмотреть, как устроены эти селения на плотах.

– А я нет, – ухмыльнулся Ветч. – Мне подавай землю и людей, живущих на земле; пусть море остается в своей колыбели, я же предпочитаю свою, на суше…

– Еще мне бы хотелось увидеть все великие города Архипелага, – сказал Гед, по-прежнему держась за снасть и неотрывно глядя вперед, на безбрежные серые воды, – Хавнор, сердце Земноморья, и остров Эа, где зародились все наши легенды, и прекрасный город Шелитх с его фонтанами на острове Уэй – все города и все великие государства. И малые тоже, и даже самые загадочные, вроде тех, что находятся в Дальних Пределах. Хотелось бы, например, доплыть когда-нибудь до острова Драконьи Бега на самом западе. Или плыть и плыть на север, меж плавучих льдин, прямо к острову Хоген. Говорят, остров этот больше всех островов Архипелага, вместе взятых. А еще говорят, это вовсе и не остров, а камни да рифы, скрепленные льдами. Никто не знает точно. И китов хочется увидеть в северных морях… Но нельзя. Я должен плыть туда, куда меня заставляют; я должен пока забыть об иных, прекрасных берегах. Слишком опрометчиво поступил я когда-то, и теперь времени у меня почти не осталось. Я сам променял этот солнечный мир, прекрасные города и дальние страны на миг власти, обернувшийся призрачной Тенью и властью Тьмы надо мной.

И Гед, как поступил бы на его месте любой настоящий волшебник, начал изливать горечь своих сожалений в песне, недолгой и грустной, обращенной к другу, и тот ответил ему словами из «Подвига Эррет-Акбе»: «Еще хоть раз увижу ль я лес белых башен предо мной и Хавнор, Хавнор милый мой…»

Так плыли и плыли они на юг по пустынным водам морей, и самым интересным событием за весь тот долгий день была стайка серебристых рыбок панни, тоже плывущих к югу. Ни разу не вынырнул рядом дельфин, не пролетела под серыми тучами ни чайка, ни гагарка, ни крачка. Когда небо на востоке потемнело, а на западе налилось закатным багрянцем, Ветч достал еду, разделил ее поровну и сказал:

– Вот тут еще немного эля. Выпьем за ту, что догадалась поставить бочонок с ним в лодку, чтобы согреть в холодную погоду сердца путников: за мою сестру Ярроу!

Тут Гед наконец отвлекся от мрачных своих мыслей и от души осушил кружку за Ярроу – может быть, даже с большим пылом, чем Ветч. В душе его воскресла память о ее почти женской мудрости и совсем детской нежности. Она не была похожа ни на кого из тех, с кем он встречался в жизни. А знал ли он, кроме нее, хоть одну девушку? Впрочем, об этом Гед никогда не думал.

– Она похожа на маленькую рыбку, гольяна, что водится в чистых ручьях и проточных озерах, – сказал он. – Вроде бы беззащитная рыбка, а попробуй поймай ее.

Услышав это, Ветч посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся:

– Ты и впрямь прирожденный маг, ведь ее настоящее имя Кест.

В Истинной Речи слово «кест» означает «гольян», это Гед знал и страшно обрадовался. Однако, помолчав, все же тихонько сказал:

– Наверно, тебе не стоило называть мне ее подлинное имя.

Но Ветч, которому бессмысленные поступки были вообще не свойственны, ответил:

– Ее имени в твоей душе так же безопасно, как и в моей. Кроме того, ты ведь и сам узнал его, прежде чем я успел сказать…

На западе небо из красного стало пепельным, потом черным. Все вокруг было погружено в непроницаемую тьму. Гед вытянулся на дне лодки, завернувшись в свой теплый плащ, и попытался уснуть. Ветч, держась рукой за снасть, тихонько напевал что-то из «Подвига Энлада» – о том, как волшебник Морред из Хавнора на большом парусном судне прибыл на остров Солеа и там увидел в весеннем саду прекрасную Эльфарран. Гед уснул еще до печального конца песни, когда Морред гибнет, Энлад разрушен и страшная морская буря уничтожает сады Солеа. К полуночи Гед проснулся и принял вахту. Лодочка легко бежала по волнам, гонимая сильным ветром, и нарисованные глаза ее ничего не могли разглядеть в кромешной тьме. Однако тучи все же понемногу рассеялись, и незадолго до рассвета тоненький месяц блеснул меж ними; слабый лучик лунного света упал на поверхность воды.

– Луна нынче ущербная, – проснувшись, прошептал Ветч, когда с рассветом ненадолго улегся холодный ветер. Гед посмотрел вверх, на белое полукольцо над почти бесцветными водами восточных морей, но промолчал. Безлунные ночи, что наступают сразу после солнцеворота, полярны празднику Полной Луны и Долгого Танца, что бывает летом. Это самое несчастливое время для путешественников и больных; в этот период не полагается совершать обряд имяположения, петь песни о великих подвигах прошлого, нельзя точить клинки и острые инструменты, нельзя давать клятвы. Это темная часть годовой оси, когда любой поступок может обернуться злом.

Через три дня пути от Содерса в окружении морских птиц и обломков судов они подошли к Пелимеру, маленькому гористому островку, поднимающемуся над морской гладью. Жители его говорили на их родном языке, но по-своему, и ардические слова звучали странновато даже для привычного Ветча. Путники хотели пополнить запасы питьевой воды и чуть передохнуть от морской качки. Поначалу их приняли хорошо, хоть и с большим изумлением и излишней суетливостью. В столице острова, вообще-то, имелся колдун, но он якобы сошел с ума и не желал разговаривать ни о чем, кроме гигантского змея, который разъедает основание острова, так что в скором времени Пелимер должен неминуемо отправиться в плавание по волнам, словно оторвавшаяся от причала лодка, а потом скользнуть за край земли и пропасть навеки. Колдун, впрочем, явился и весьма почтительно приветствовал молодых волшебников, но чем больше он рассказывал им про пресловутого змея, тем подозрительнее посматривал на Геда. Потом вдруг, спустя какое-то время, набросился на молодых людей прямо на улице, обзывая их шпионами и прислужниками морского чудовища. Постепенно и остальные жители Пелимера начали сторониться чужеземцев: все-таки это был их колдун, хоть и сумасшедший. Так что Гед и Ветч не стали особенно задерживаться, а еще до вечера ушли в море, держа курс на юго-восток.

За все эти дни и ночи Гед ни разу не заговорил о Тени или о цели своего путешествия впрямую. И когда Ветч пытался хоть как-то спросить, уверен ли его друг, что им следует продолжать идти тем же курсом, по-прежнему на юг, оставляя позади все известные острова Земноморья, Гед отвечал лишь:

– Уверен ли кусок железа, где лежит магнит?

Ветч только кивал согласно, и они плыли дальше, ничего больше на эту тему друг у друга не спрашивая. Иногда, впрочем, они подолгу разговаривали о волшебном мастерстве и различных хитрых приспособлениях, которыми волшебники в старые времена пользовались для того, чтобы отыскать тайное имя грозящего опасностью существа. Так, например, волшебник Негерер с острова Пальн узнал имя Черного Мага, подслушав разговор драконов; так Морред увидел имя своего врага, написанное каплями дождя в пыли, покрывавшей поле битвы в долине Энлада. Они разговаривали о заклятиях, способствующих отысканию вещи, и некоторых иных волшебных средствах, а также – о тех Вопросах-На-Которые-Есть-Ответ, задавать которые имеет право только Мастер Путеводитель с острова Рок. Но чаще всего разговоры кончались тем, что Гед начинал бормотать себе под нос слова, сказанные ему Огионом на склоне горы Гонт в давние времена ранней осенью: «Чтобы слышать других, самому нужно молчать». А потом умолкал, впадал в глубокую задумчивость и неотрывно час за часом вглядывался в морскую даль. Иногда Ветчу казалось, что его друг видит за бесконечными волнами, за предстоящими еще им долгими днями пути и мрачный решающий конец их путешествия, и того, за кем они гонятся сейчас.

Они проплыли меж островами Корнай и Госк в непогодь и не увидели их берегов из-за густого тумана и дождя. Они поняли, что миновали их, лишь на следующий день, когда прямо по курсу увидели остров, окруженный острыми скалами, и огромные стаи чаек, чьи пронзительные крики слышались со всех сторон. Ветч сказал:

– Это, судя по всему, Астоуэлл. Последняя Земля. К востоку и югу от него на наших картах никакой земли больше нет.

– И все-таки жители его знают, возможно, об иных, неведомых нам землях, – возразил Гед.

– Почему ты так странно говоришь? – изумился Ветч. Гед с трудом выговаривал каждое слово, с какими-то придыханиями и остановками, и ответ его прозвучал тоже непонятно, отрывисто.

– Это не здесь, – сказал он, глядя на видневшийся впереди Астоуэлл и куда-то мимо или сквозь него. – Не здесь. Не на море. Нет, не на море, а на твердой земле. На какой земле? На той, что лежит дальше, чем истоки рек и ручьев, впадающих в море, дальше истоков всего, там, за Воротами Света…

И умолк. А когда снова заговорил, то уже обычным своим голосом, словно освободившись от чар или наваждения, и не очень хорошо помнил, что с ним было.

Главный порт острова Астоуэлл, расположенный в устье реки, прорывшей глубокое ущелье в горном массиве, окнами всех своих домов смотрел на север или на запад, словно сам остров повернулся лицом к Земноморью, к остальным людям, хоть и находился очень далеко от них.

Жители встретили путешественников с изумлением и беспокойством: в это время года ни одно судно обычно не показывалось вблизи Астоуэлла. Все женщины попрятались в своих плетеных хижинах и выглядывали из-за дверей, закрывая детишек юбками, а когда Гед и Ветч двинулись из гавани в город, испуганно нырнули куда-то в темноту. Мужчины же, худые, плохо для столь холодной погоды одетые, мрачно окружили чужеземцев, и у каждого был при себе каменный топор или острый нож из раковины. Но когда первый их страх улегся, они приняли молодых людей вполне радушно и вопросам их не было конца. Редко заходили к ним корабли даже с острова Содерс или с Роламени, потому что торговать здесь было нечем и не на что даже обменять бронзу или красивый фаянс, которым славились жители Содерса. Здесь даже дерева не хватало. Лодки на Астоуэлле представляли собой сплетенные из тростника скорлупки, и лишь очень храбрый человек мог решиться плыть на таком суденышке до Госка или Корная. Они жили здесь совсем одни, на самом краю обозначенного на картах мира. Здесь не было ни ведьмы, ни колдуна, и люди эти, похоже, просто не поняли, что посохи у Геда и Ветча волшебные, и восхищались ими лишь потому, что сделаны они были из драгоценного для них материала – дерева. Вождь Астоуэлла был очень стар; он единственный из всех островитян видел человека, рожденного на островах самого Архипелага. А потому Гед был для местных жителей настоящим чудом; люди приводили своих маленьких сыновей, чтобы те посмотрели на человека «с больших островов» и запомнили на всю жизнь. Они никогда раньше не слышали о Гонте и знали лишь Эа и Хавнор. Геда они приняли за правителя Хавнора. Он изо всех сил старался не ударить лицом в грязь, отвечая на их вопросы о «белом городе» (которого, кстати, сам никогда не видел). Но к вечеру, как всегда, почувствовал беспокойство и, не выдержав, спросил у островитян, которые сгрудились у очага в вонючей духоте ночлежки – топили здесь сушеным козьим пометом и связками ракитника, иного топлива не было:

– А что находится к востоку от вашей земли?

Они молчали; одни ухмылялись, другие хмурились. Старый вождь ответил:

– Море.

– Там нет больше никаких островов?

– Это Последняя Земля. За ней больше ничего нет – кроме воды.

– Это мудрые люди, отец, – сказал человек помоложе, – скитальцы морей, путешественники. Может, они знают о такой земле, о которой не знаем мы?

– Нет никакой земли к востоку от этого острова! – твердо сказал старик, долгим взглядом посмотрел на Геда и больше с ним не разговаривал.

Они провели ночь в дымном тепле ночлежки. Еще до рассвета Гед разбудил друга, прошептав:

– Эстарриол, проснись. Мы не можем дольше оставаться здесь, мы должны плыть вперед.

– Ну куда ты так спешишь! – недовольно проворчал сонный Ветч.

– Не спешу, а боюсь опоздать. Я слишком медленно догонял ее. И она убежала слишком далеко. Я приговорен к вечному ее преследованию и не должен упустить последней возможности, иначе буду следовать за ней всю жизнь, а потеряв ее, потеряю и себя.

– Куда же теперь лежит наш путь?

– На восток. Вставай. Бурдюки уже полны воды.

Они покинули ночлежку еще до того, как проснулся первый житель селения, только чей-то младенец заплакал в темноте и вскоре затих. При тусклом свете звезд они по крутой тропе спустились к гавани, отвязали «Зоркую» от причала и поплыли по темной воде – прочь от Астоуэлла, снова в Открытое море. Это был первый день после солнцеворота. Рассвет еще не наступил.

Небо над ними было безоблачным. Встречный ветер дул с северо-востока, холодный, порывистый, но Гед поднял волшебный ветерок, впервые применив волшебство с тех пор, как покинул острова Западная и Восточная Рука. Они быстро продвигались к востоку. Пенящиеся, залитые солнцем валы бились о борт лодки, сотрясая ее, но «Зоркая» шла уверенно, как и обещал человек, построивший ее когда-то; она точно следовала направлению волшебного ветерка, не хуже любого заколдованного судна с острова Рок.

За все утро Гед не проронил ни звука, только еще раз произнес волшебные слова, заклинающие ветер и усиливающие прочность паруса. Ветч наконец совсем проснулся; до сих пор он тихо спал на дне лодки. Ближе к полудню они немного поели. Гед подчеркнуто бережно разделил еду, и оба молча жевали соленую рыбу и сухари: говорить было не о чем – все и так было понятно.

Весь день они на большой скорости шли прежним курсом. Один лишь раз Гед нарушил молчание, сказав:

– А как по-твоему, за Дальними Пределами только морская пустыня или все-таки есть там неоткрытые острова? Или целые архипелаги?

– Пока, – ответил шутливо Ветч, – я на стороне тех, кто считает, будто мир у нас плоский, так что если заплыть слишком далеко, непременно свалишься вниз.

Гед даже не улыбнулся; ни сил, ни радости в нем совсем не осталось.

– Кто знает, что откроется человеку там, за морями. Не нам, разумеется; мы вечно жмемся поближе к знакомым берегам и гаваням, – тихо сказал он.

– Кое-кто пытался узнать, что там, да так и не вернулся. И никогда не приплывали к нам корабли из тех неведомых стран…

Гед промолчал.

Весь день и всю ночь плыли они, влекомые силой могучего волшебного ветра, через бескрайние просторы океана, на восток. Гед стоял на вахте с вечера до рассвета, ибо в темноте сила, что влекла его к себе, все возрастала. Он неотрывно смотрел вперед, хоть глаза его в безлунные ночи могли видеть не дальше разрисованного носа их «Зоркой». К утру его смуглое лицо стало серым от усталости; он закоченел на ветру и с трудом заставил себя вытянуться на дне лодки, укладываясь спать.

– Следи, чтобы волшебный ветер все время дул с запада, Эстарриол, – невнятно прошептал он и тут же заснул.

Солнце так и не выглянуло из-за облаков, вскоре начался дождь, хлеставший прямо им в лицо с северо-востока. Вскоре все в лодке промокло насквозь, несмотря на прикрывавшую вещи просмоленную парусину. Ветч чувствовал себя так, будто до костей пропитался водой; и Гед дрожал во сне. Жалея друга и отчасти себя самого, Ветч попробовал было чуть повернуть лодку, чтобы жестокий ливень не так заливал их, однако его умения заклинать погоду в этих водах оказалось недостаточно: ветер Открытого моря не слушался его, и он с трудом поддерживал волшебный ветер в парусах, как велел ему Гед.

В душе Ветча шевельнулся страх; ему показалось, что у них с Гедом слишком мало осталось волшебных сил для дальнейшей борьбы и оставшиеся силы могут исчезнуть совсем, если они по-прежнему будут удаляться от тех мест, где могут и должны жить люди.

Всю ночь Гед снова стоял на вахте, всю ночь гнал лодку к востоку. С наступлением дня ветер на море немного утих, стало пригревать солнце, но гигантские валы накатывались с такой силой, что «Зоркая» сначала вставала дыбом, словно при подъеме на гору, потом повисала на пенистом гребне и резко падала носом вниз, чтобы снова и снова преодолевать волну за волной.

Вечером, после целого дня молчания, Ветч заговорил:

– Друг мой, ты все время был уверен: мы непременно должны приплыть к какой-то земле. Я не сомневаюсь в твоем ясновидении, но вдруг на этот раз нас снова заманили в ловушку, обманом загоняя все дальше и дальше в океан – дальше, чем это допустимо не только для человека, но и для волшебника. Ведь наша магическая сила может изменить нам в этих чужих морях, ослабеть, тогда как проклятая Тень не знает ни усталости, ни голода и даже утонуть не способна.

Они сидели на банке совсем рядом, но Гед смотрел на Ветча так, словно тот был где-то далеко-далеко. Тревога плескалась в его глазах, когда медленно, слишком медленно он ответил:

– Эстарриол, мы приближаемся к цели.

Услышав, как он говорит это, Ветч понял, что враг действительно близко. Ему стало страшно. Но он лишь положил руку на плечо друга и спокойно сказал:

– Ну что ж, вот и ладно, вот и хорошо.

И снова всю ночь Гед стоял на вахте: он совсем не мог спать в темноте. И на третьи сутки – тоже. Они по-прежнему мчались с неизменной легкостью и быстротой по бурному морю, и Ветчу нестерпимо хотелось узнать, какой немыслимой силой Гед сутками удерживает в парусах магический ветер, способный противостоять штормам Открытого моря, где сам он, Ветч, чувствует себя таким беспомощным и слабым. А лодка все летела по морю, и Ветчу уже стало казаться, что, как и говорил Гед, они вскоре достигнут истока вод морских, что находится на востоке, у Ворот Света. Гед оставался у руля, как всегда глядя вперед. Но он не видел перед собой океана, точнее, это был не тот океан, который видел Ветч, – огромное пространство соленой воды, сливающееся с горизонтом. Перед глазами Геда было теперь нечто вроде темной пелены, заслонившей и серое небо, и серое море и становившейся все плотнее и темнее. Ветч, взглянув на лицо друга, как бы тоже на мгновение увидел эту тьму. Они плыли все дальше и дальше, но было похоже, что только Ветч по-прежнему плывет по просторам океана к востоку, а Гед уже попал туда, где нет ни востока, ни запада, где не встает и не садится солнце, где не светит ни одна звезда, знакомая им, где незнакомые созвездия неподвижно застыли в небесах.

Внезапно Гед вскочил и что-то громко сказал. Волшебный ветер тут же улегся, и огромные волны стали швырять «Зоркую», словно щепку. Хотя природный северный ветер дул так же сильно, как и раньше, коричневый парус повис, как тряпка, и даже не шевелился. И сама лодка словно застыла, раскачиваясь в такт дыханию моря и не двигаясь с места.

Гед сказал:

– Спусти парус.

Ветч выполнил его приказание, а сам Гед вынул весла, вставил в уключины и сразу же начал грести.

Ветч, видевший вокруг лишь горы волн, меж которыми как бы проваливалась лодка, никак не мог понять, зачем Геду понадобилось идти на веслах, но терпеливо ждал. Вскоре природный ветер действительно ослабел и почти утих. Волны едва плескались у борта, лодка перестала раскачиваться, и мощные взмахи весел в руках Геда погнали ее вперед по морю, ставшему тихим, словно в укрытой от всех ветров бухте. И хотя Ветч не мог видеть того, что видел впереди Гед между взмахами весел; хотя Ветч не видел темных склонов огромной горы под неподвижными звездами, все же он понемногу разглядел с помощью волшебного зрения ту небывалую тьму, что как бы копилась во впадинах между волнами, окружая лодку со всех сторон; а еще он заметил, как слабеют и утихают волны, словно их душит невидимый песчаный берег.

Если все это и было иллюзией, то невероятно сильной: попробуй-ка заставить Открытое море казаться землей! Пытаясь собраться с мыслями и силами, Ветч начал произносить слова волшебного Откровения, ожидая, не прекратится ли после этих долгих, медленно выговариваемых слов странная иллюзия: мель посреди океана. Но иллюзия не проходила. Возможно, заклинание, хотя оно, конечно, воздействует лишь на восприятие произносящего его человека, а не на волшебство самой иллюзии, не имело здесь силы. Или же это была вовсе не иллюзия, и они действительно достигли конца света.

Все более медленно и как-то небрежно греб Гед, оглядываясь через плечо, осторожно выбирая путь в бесконечных протоках и проливах, минуя коварные отмели, видимые лишь ему одному. Лодка вздрогнула: ее киль задел дно. Там должны были быть бездонные глубины, и все же они достигли земли. Гед поднял весла, сложил их, скрипнув уключинами, и скрип этот страшно прозвучал в полном безмолвии, царившем вокруг. Все звуки – плеск воды, вой ветра, скрип дерева, хлопанье паруса – куда-то исчезли, растворились в вечной, глубокой, никогда не нарушавшейся тишине. Лодка застыла как изваяние. Ни дыхания ветерка. Море превратилось в песок, темный, тяжелый. Все было недвижимо в темном небе и на суше, в этой нереальной, бескрайней пустыне, которую у горизонта стеной окружала сгущающаяся тьма.

Гед встал, взял в руки свой посох и легко переступил через борт. Ветч решил, что сейчас его друг исчезнет в волнах, которые – Ветч это знал наверняка – скрывались под этой неясной темной дымкой, поглотившей воду, небо и дневной свет. Но моря не было. Гед удалялся от лодки, и на песке видны были следы его ног. Песок слегка шуршал.

Вдруг волшебный посох Геда начал светиться. Но это был не обычный волшебный огонек, а слепящий белый свет, и пальцы юноши там, где он сжимал ими посох, просвечивали красным.

Гед быстро шел куда-то вперед, и понять, куда он идет, было невозможно: здесь не было сторон света, существовали лишь понятия «вперед» и «назад».

Ветчу свет в руках Геда казался яркой звездой, медленно плывущей в темноте, которая постепенно как бы уплотнялась, чернела, собирала силы. Усиливающуюся тьму видел и Гед, по-прежнему смотревший вперед. Там, впереди, у самой кромки светового круга, отбрасываемого посохом, он вскоре заметил Тень. Она медленно брела по песку ему навстречу.

Вначале Тень казалась совершенно бесформенной, но по мере приближения стала напоминать человека. Потом оказалось, что это старый, седой и угрюмый мужчина идет к Геду; но, узнав в нем своего отца, кузнеца, Гед тут же понял, что это уже не старик, а юноша. Теперь это был Джаспер, Гед узнал его дерзкое красивое юное лицо, расшитый серебром плащ, твердую легкую поступь. Ненависти был исполнен взгляд Джаспера, устремленный на Геда в густеющей тьме. Гед не остановился, но шаг замедлил и поднял свой посох чуть выше. Посох засветился ярче, и Джаспер исчез, неожиданно превратившись в Печварри, но почему-то со смертельно бледным, раздувшимся, как у утопленника, лицом. Этот Печварри странным образом протягивал к Геду руки, словно манил к себе. И снова Гед не остановился и шел вперед, хотя между ним и Тенью оставалось всего несколько шагов. Тогда Тень полностью изменила свой облик. Она растеклась по обе стороны от Геда, будто распростерла два огромных крыла. Она извивалась и раздувалась, потом снова собиралась в комок. На мгновение в этом комке мелькнуло белое лицо Скиорха, потом стали видны два сумрачных, глядящих на Геда глаза, и вдруг появился ужасный лик, доселе ему неизвестный, – то ли человека, то ли чудовища с судорожно кривящимся ртом и бездонными ямами глаз, в которых была черная пустота.

Гед как мог высоко поднял свой посох, свет стал непереносимо ярким, и этот мощный поток белого света поборол, разорвал древнюю тьму. В ослепительном сиянии Тень утратила всякое сходство с человеком. Она собралась в комок, съежилась, еще больше почернела и наконец поползла на четырех когтистых лапах по песку, поднимая вверх слепую бесформенную морду. Когда они сошлись, в белом волшебном свете Тень стала абсолютно черной и поднялась в человеческий рост. Молча человек и Тень встретились лицом к лицу и остановились.

Громким и ясным голосом разорвав вечную тишину, Гед произнес имя Тени, и в тот же миг Тень своим лишенным губ и языка ртом произнесла то же самое слово Истинной Речи: Гед. И оба голоса слились в один.

Гед протянул к ней руки, выронил посох и крепко обхватил ее – ту черную часть собственного «я», которая тянулась ему навстречу. Свет и тьма встретились, соединились и слились воедино.

Но Ветчу, издали наблюдавшему происходящее на странном сумеречном песчаном острове, показалось, что Гед побежден: он увидел, как яркое свечение посоха померкло и стало едва заметным. Ярость и отчаяние овладели его душой, Ветч выпрыгнул из лодки на песок, чтобы спасти друга или погибнуть с ним вместе. Он хотел бежать к этому угасающему огоньку, но едва ступил на сушу, как песок провалился у него под ногами, и Ветч начал биться в его удушающем зыбучем потоке, пока с грозным ревом и победным светом дня, с обжигающим холодом зимы и горьким вкусом морской воды настоящий мир не вернулся к нему, и Ветч понял, что действительно оказался в живительных водах моря.

Рядом на волнах покачивалась лодка. Пустая. Больше ничего на поверхности моря Ветч разглядеть не мог. Пенистые волны заливали лицо, слепили, к тому же он не был хорошим пловцом, так что постарался поскорее добраться до лодки. Он перевалился через борт, откашлялся и попытался отряхнуть воду, струившуюся с его волос и одежды. Потом стал с безнадежным видом оглядываться вокруг, не зная, где искать Геда. В конце концов он заметил вдали на поверхности моря, среди волн нечто темное – там, где раньше был песчаный остров. Тогда Ветч схватился за весла и могучими рывками погнал лодку к этому месту, успел схватить тонущего друга за руку и втащил его через борт в лодку.

Гед был в забытьи; глаза его, хоть и открытые, смотрели бессмысленно, однако на теле друга Ветч не заметил никаких ран. Посох из тиса совсем перестал светиться; Гед крепко сжимал его в правой руке и не отпускал. Он так ни слова и не произнес и лежал, обессиленный, промокший насквозь, дрожащий, у мачты, опершись о нее спиной и не глядя на Ветча, который поднял парус и развернул лодку по ветру, по-прежнему дувшему с северо-востока. Во тьме ничего вокруг не было видно, но вдруг прямо по курсу, на западе, меж перистых облаков в полосе чистого неба появился сияющий молодой месяц – тонкое полукольцо цвета слоновой кости, отраженный свет солнца.

Гед поднял лицо к яркому рогатому месяцу и снова застыл.

Потом вдруг встал во весь рост, держа обеими руками волшебный посох, как воин держит свой боевой меч, окинул взором небо, море, коричневый надутый парус над головой и лицо друга.

– Эстарриол, – сказал он, – знаешь, все кончено. Все позади. – Он засмеялся. – Рана моя зажила. Я теперь целый. Я снова стал самим собой. И я свободен. – И вдруг, склонив голову и спрятав лицо в ладонях, Гед разрыдался, как ребенок.

До этого Ветч наблюдал за другом с тревогой и ужасом: он не знал точно, что произошло там, на темном острове. Не знал даже, действительно ли это Гед был с ним в лодке сейчас. В течение нескольких часов Ветч не снимал руку с якоря и в любую минуту готов был пробить деревянную обшивку лодки и затопить ее прямо здесь, но не везти назад, к островам Земноморья, то исчадие ада, которое, как он опасался, приняло облик Геда. Теперь же, услышав, как тот говорит, он больше не сомневался и начинал понимать, что же все-таки произошло: в этом сражении Гед не проиграл и не выиграл, но, назвав Тень Смерти собственным именем, как бы соединил две половинки своей души – стал человеком, который, познав собственное «я», не может оказаться во власти иной силы и сам повелевает своей душой, а потому тратит жизнь только ради жизни и никогда – ради разрушения, боли, ненависти или воцарения тьмы. В «Создании Эа», старейшей из героических песен прошлого, говорится:

Эту песню пел теперь во весь голос Ветч, направляя лодку на запад, летя быстрее холодного зимнего ветра, что дул прямо им в спину из Открытого моря.

Восемь дней плыли они и еще восемь, прежде чем впереди завиднелась земля. Не раз приходилось им пополнять запасы пресной воды с помощью колдовства. А еще они пробовали ловить рыбу, но, хоть и произносили заклятия, попадалось все равно очень мало, потому что рыбы в Открытом море не знают своих настоящих имен, а потому на заклятия не обращают особого внимания. Когда у них совсем не осталось еды, кроме нескольких ломтиков копченого мяса, Гед вспомнил, что сказала Ярроу, когда он украл сухарик на кухне, и действительно пожалел об этой краже, потому что голод терзал их, и все же воспоминание о Ярроу было ему приятно. Ведь она тогда сказала еще, что они непременно вернутся снова домой.

Волшебный ветер всего три дня нес их по водам океана к востоку от Астоуэлла, Последней Земли, но им понадобилось целых шестнадцать дней, чтобы вернуться обратно. Ни один человек еще не возвращался из столь далекого плавания по Открытому морю, да еще на рыбачьей лодке и в зимнее время. Однако молодые волшебники, Эстарриол и Гед, вернулись. Их миновали сильные шторма, и они довольно точно шли по курсу, указываемому компасом и звездой Толбегрен. Они прошли чуть севернее, а потому не вернулись на Астоуэлл и миновали Фар-Толи и Снег, даже не увидев их. Впервые они высадились на берег на самом южном мысу острова Коппиш. За прибоем виднелись каменные утесы, словно башни огромной крепости. Морские птицы жалобно кричали над волноломами, а над деревушками плыл голубоватый дым от множества очагов, и дым этот уносил ветер.

Отсюда до Иффиша было совсем близко. Они вошли в гавань Исмея тихим пасмурным вечером; из темных туч падали редкие снежинки. Гед и Ветч привязали «Зоркую», что пронесла их по всем морям до самого царства смерти и обратно, и двинулись по узенькой улочке в город. Легко было у них на сердце, когда отворилась дверь дома, согретого огнем камина, и Ярроу выбежала им навстречу, плача от радости.

Если Эстарриол с острова Иффиш все же исполнил свое обещание и сложил песнь о первом великом подвиге Геда, то она была потеряна. Впрочем, в Восточном Пределе очень распространена одна легенда о лодке, которая якобы села на мель прямо над океанской бездной, далеко-далеко от земли. На Иффише считают, что лодкой этой правил Эстарриол. На острове Ток полагают, что это были двое рыбаков, унесенных штормом далеко в Открытое море. А на Хольпе рассказывают о каком-то местном рыбаке, который так и не смог сдвинуть лодку с неизвестно откуда взявшейся отмели в океане и остался там.

Итак, от «Песни о Тени» остались лишь разрозненные куски, которые, как плавник, носило от острова к острову долгие годы. Сказание «Подвиг Геда» даже не упоминает об этом путешествии и о встрече Геда с Тенью, происшедшей в самом начале его жизненного пути; там рассказывается о том, как он невредимым вернулся с острова Драконьи Бега, как потом вернул в Хавнор знаменитое Кольцо Эррет-Акбе, половинка которого хранилась в Гробницах Атуана, и как он возвратился на остров Рок и стал Верховным Магом Земноморья.

Послесловие

Это было давным-давно. Один издатель поинтересовался, не хочу ли я написать роман для подростков.

«Ой, нет! – тут же ответила я. – Спасибо большое, но я не могу».

Меня отпугивала сама идея «романа для подростков»: то есть писать пришлось бы, имея в виду некую специфическую аудиторию, а точнее, особый возраст читателя. Я уже пробовала писать и фэнтези, и научную фантастику, но в жанре фантастики мне была интересна сама форма, а не то, кто именно ту или иную книгу читает и сколько ему лет. На самом деле, возможно, моя проблема заключалась в том, что я в течение нескольких лет писала романы, отправляла их в издательства и получала обратно в виде посылки, которая с глухим стуком падала на коврик у двери; в посылку обычно была вложена записка, где говорилось, что я, видимо, оказалась не в силах понять, что именно данному конкретному издателю было нужно, тогда как он вполне определенно просил меня написать книгу о (или для) юных… Ну и так далее.

Он – это Герман Шейн, издательство «Парнассус-пресс», Беркли. Он много лет издавал книги для детей, написанные моей матерью, и теперь хотел начать издавать книги для подростков. Когда же в ответ на его предложение я воскликнула: «Ой, нет!» – он просто сказал: «Ну, вы все-таки подумайте. Может, фэнтези? Да все, что вам самой захочется!» И я подумала. Думала я долго и постепенно стала привыкать к мысли о романе для подростков. А потом эта идея меня захватила. А что, думала я, разве так уж сильно отличаются романы для подростков от романов для взрослых? И если отличаются, то чем? Несмотря на мнение вполне определенной группы людей, подростки, с моей точки зрения, – это полноценные, почти взрослые люди. И некоторые из них читают так много и с таким острым интересом, словно от этого зависит их жизнь. Между прочим, иногда действительно зависит.

И потом, фэнтези – чистая, старомодная фэнтези, не смешанная с научной фантастикой… Нет, мне эта идея все больше и больше нравилась! Всю свою жизнь я любила читать о волшебниках, драконах, магических заклинаниях. Тогда, в 1967 году, более-менее настоящих волшебников и насчитывалось-то всего двое: Мерлин и Гэндальф. Белобородые старики в остроконечных шляпах. Но передо мной стояла задача написать книгу для юных читателей. Но ведь даже Мерлин и Гэндальф когда-то были детьми. И кто-то еще в раннем детстве, когда они оба, можно сказать, были еще в пеленках, начал учить их волшебству. Кто же это мог быть?

Вот тут-то и начала зарождаться идея моей первой книги о Земноморье.

Нет, разумеется, не сразу. Вообще-то, чтобы написать роман, требуется довольно значительное время. «Волшебник Земноморья», правда, писался довольно быстро и легко. Я начала его писать, даже сюжет еще толком себе не представляя, зато очень хорошо представляя, о ком и о чем пойдет речь. Я знала, кто такой мой Ястреб-перепелятник, и хотя бы в общих чертах представляла, куда он пойдет, а точнее, вынужден будет пойти не только для того, чтобы выучиться на волшебника, но и для того, чтобы стать Гедом. Затем, пока я писала его историю – что он сделал, что сказал, куда отправился, с какими людьми повстречался, – он уже сам объяснял мне, что еще должен сделать и куда в следующий раз направиться.

Но понятие «куда» в царстве чистого вымысла не менее важно, чем в реальном мире. Поэтому, прежде чем начать писать историю Геда, я взяла большой рекламный лист и на оборотной стороне нарисовала карту всех островов Земноморья – Архипелаг, Каргадские земли, Пределы. И всем островам дала названия. Так, например, появился Хавнор, большой остров в самом центре этого мира; и остров Селидор, находящийся очень далеко на западе; и остров Драконьи Бега, и остров Гур-ат-Гур, и так далее. Но лишь отчалив вместе с Гедом из гавани острова Гонт, я постепенно начала эти острова узнавать. Вместе с Гедом я впервые попала на остров Рок, и на Девяносто островов, и на Осскил, а потом совершила далекое плавание на восток до острова Астоуэлл. Вместе с Гедом я впервые посетила и ту темную сухую страну, то страшное место за стеной, куда люди уходят после смерти. Путешествие оказалось достаточно долгим, достаточно странным и весьма впечатляющим – во всяком случае, для одной книги.

В последнее время фэнтези превратилась в некую особую отрасль издательской индустрии, в череду романов с разнообразными названиями и бесконечными продолжениями, где возникают все новые и новые монстры и где сюжет прямо-таки просится на киноэкран. В 1967 году ничего этого почти не было. Фэнтези служила детским развлечением. Единственным романом-фэнтези для взрослых, о котором большинство хотя бы слышало, был «Властелин Колец» Толкина. Были и другие, и некоторые из них просто чудесные, но они почему-то скрывались в крошечных букинистических лавчонках, где пахло кошками и плесенью. Мне сейчас очень не хватает и тех магазинчиков, и тех кошек, и даже запаха плесени, ибо они были свидетелями самых неожиданных открытий. Технологические ухищрения в области написания текстов фэнтези, точно сделанных под копирку, оставляют меня холодной. Зато я всегда радуюсь, если роман-фэнтези написан как полагается, то есть когда это настоящее, всеми признанное литературное произведение.

К моменту появления «Волшебника Земноморья» ни одной подобной книги еще не существовало. Это действительно было нечто новое, оригинальное. Но тем не менее роман был достаточно традиционен – чтобы не очень пугать критиков. В итоге «Волшебник» был принят хорошо. Помогла этому и премия Boston Globe-Hom Book Award, и тот факт, что фэнтези не предназначается для какого-то определенного возраста, а является литературой, доступной любому, кто умеет читать. Мой «Волшебник» никогда не попадал в список бестселлеров, но год за годом постоянно сохранял свою читательскую аудиторию. Эта книга никогда не исчезала с прилавков магазинов.

Условность данной истории и ее оригинальность связаны с тем, что она существует в рамках принятой и узнаваемой традиции, с которой я выросла, и частично была этой традиции подчинена. Это традиция волшебных и героических сказок, которых существует великое множество; они обрушиваются на нас широкой бурной рекой, берущей начало высоко на вершине Мифа и представляющей собой как бы слияние или пересечение правдивой народной истории и волшебной сказки, классического эпоса и средневекового романа, традиций Возрождения и Востока, романтической баллады, викторианской образной сказки и фантастических приключенческих романов двадцатого века – таких как цикл произведений о короле Артуре Т. Уайта или великое произведение Дж. Толкина. Большая часть этих потрясающих произведений была написана для взрослых, но модернистская литературная идеология ухитрилась почти все их перевести на запасной путь, сделав литературой для детей. И ребятня стала с удовольствием купаться в этом море приключений и плавала там, как рыбки в своей естественной среде, по крайней мере до тех пор, пока кто-то из учителей или профессоров не заявил, что им давно пора вылезать, обсушиваться и после этого дышать уже исключительно воздухом модернизма.

Часть тех традиционных произведений, которые я знаю лучше всего, была написана (или переложена для детей) в основном в Англии и Северной Европе. Главными героями в этих произведениях, естественно, были мужчины. Если история носила героический характер, то главную роль в ней исполнял непременно белый мужчина; те же персонажи, у которых кожа была темной, были отнесены к существам низшего порядка или даже злодеям. Если же на сцене появлялась женщина, то она обычно играла второстепенную роль некоего пассивного объекта, который либо страстно любят, либо от чего-то спасают, – этакая прекрасная светловолосая принцесса; если же она оказывалась активной (темноволосой смуглой ведьмой), то обычно несла с собой разрушения или служила причиной трагедии. Впрочем, так или иначе, истории эти были не о женщинах. Они были о мужчинах. О деяниях мужчин. О том, что для мужчин важно.

И в этом смысле мой «Волшебник Земноморья» абсолютно традиционен. Главный герой делает то, что и полагается делать мужчине: использует свою силу, ум и храбрость, чтобы подняться из самых скромных низов на вершину славы и могущества в таком мире, где женщины вторичны, то есть в мире мужчин.

Но в ином отношении мой роман традиции отнюдь не следовал. Впрочем, введенные мной подрывные элементы почти не привлекли внимания и именно потому, что я вполне сознательно пошла на хитрость. Слишком многие белые читатели в 1967 году не были готовы принять то, что у главного героя кожа темно-коричневого цвета. Но, начиная читать роман, они и не ожидали, что он такой. Я сознательно не давала описания внешности Геда, и нужно было здорово углубиться в текст, прежде чем становилось ясно, что Гед, как и большинство других жителей Земноморья, не белый. Его соплеменники, жители Архипелага, обладают различными оттенками кожи – от медного до коричневого и почти черного в Южном и Восточном Пределах. Если среди них и встречаются светлокожие люди, то у них предки всегда с далекого севера или с Каргадских островов. Завоеватели-карги, появляющиеся в самой первой главе «Волшебника», абсолютно белокожие. Красавица Серрет, которая и в юности, и в зрелости предает Геда, – белокожая. У самого Геда кожа цвета темной меди, а его друг Ветч и вовсе темнокожий. Таким образом, я бодалась с расистской традицией, как бы выступала с неким заявлением, но делала это втихую, и мое новшество прошло почти незамеченным.

Увы, в то время у меня не хватало ни сил, ни влияния, чтобы сражаться с прямым отказом многих оформительских отделов помещать на обложку книги портрет цветного героя. Лишь много лет спустя, после появления множества разнообразных белоснежных Гедов, Рут Роббинс предложила свой вариант: изображенный в профиль красивый сильный молодой мужчина с медно-коричневой кожей, и это оказалось для меня единственным правильным вариантом обложки.

Роман «Волшебник Земноморья» отходит в сторону от традиции и в смысле назначения того или иного персонажа героем или злодеем. Героические сказки и приключенческие фэнтези традиционно направляют справедливого (и праведного) героя на войну с неправедными врагами, которых он обычно и побеждает. Это условие и до сих пор является настолько доминирующим, что воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Конечно же, героическая фэнтези – это когда хорошие парни сражаются с плохими парнями, то есть идет война Добра со Злом.

Но в Земноморье нет никаких войн. Нет воинов, нет армий, нет стрелкового оружия и боевых машин. Ничего такого, что свойственно die militarism, что пришло еще из артурианской саги и других старинных источников и что теперь под влиянием компьютерных фантазийных военных игр стало почти обязательным.

Но я не считала и не считаю это обязательным; мои мысли вообще в сторону военных действий никогда направлены не были. Мое воображение отказывается ограничивать полями сражений все те элементы, что составляют основу любой приключенческой истории и делают ее увлекательной, – опасность, риск, вызов, мужество, храбрость. Герой, весь героизм которого в том, чтобы убивать людей, мне неинтересен; мне кажутся отвратительными гормональные монстры нашего кино и телевидения, осуществляющие почти механическую резню в сражениях с бесчисленными батальонами закованных в черные латы желтозубых и красноглазых демонов.

Война как моральная метафора ограниченна, ограничивающа и опасна. Уменьшая количество выбора действий до войны против кого бы то ни было, вы делите мир на нас (хороших) и их (плохих) и обедняете этическую сложность и моральное богатство нашей жизни рамками Да/Нет или Вкл./Выкл. Это пустое ребячество, дающее ложное направление и ведущее к деградации. В историях всегда стараются уйти от конкретного решения, если герой начинает вести себя в точности как злодей, действуя с безмозглой жестокостью и верша насилие; однако герой всегда находится на правильной стороне, а потому должен победить. Так что же, правильный значит могущественный? Или могущественный значит правильный?

Если война – это единственный возможный вариант фэнтезийной игры, то могущественный значит правильный. Именно поэтому я не играю в военные игры.

Чтобы стать тем человеком, каким вполне может и должен стать Гед, ему необходимо выяснить, кто или что является его настоящим врагом. Он должен также понять, что значит быть самим собой. Это требует не войны, а долгих поисков и внезапных открытий. Осуществляя поиск, Гед чудом минует смертельную опасность, переживает тяжкую утрату и страдания. Но совершает открытие, которое приносит ему победу, ту самую победу, которая не является просто итогом битвы, а дает начало новой жизни.