ЭГОБЕЛЛЕТРИЗАЦИЯ

Вечный соблазн писателя — не всех, но многих, очень многих — превратиться из творца «бумажных» миров в настоящего Творца, воплотить свои художественные фантазии и мечты в реальную жизнь. Бывают литераторы, которым и этого недостаточно. Они хотят превратить в литературное произведение собственную судьбу. Придумывают себе некую ослепительно прекрасную (как им кажется) фабулу и становятся главным героем этого эпоса. Делают сказку былью. Назову эту метаморфозу «эгобеллетризацией».

В моей собственной жизни тоже был момент, когда я ощутил — нет, не соблазн, а опасность этой девиации. В декабре 2011 года в Москве всколыхнулась волна протеста против надвигающегося авторитаризма, и меня, автора популярных романов, упросили-уговорили выступить на огромном митинге. Я словно попал в какую-то совсем другую жизнь. Я всегда сторонился «толп», считал себя сугубым индивидуалистом, шарахался от политического активизма, но тут вышел на сцену, увидел перед собой десятки тысяч голов и вдруг испытал странное, сильное ощущение — будто я это не я, а некий архетипический Писатель-Трибун, который должен исполнять предусмотренную сюжетом роль. Иностранные журналисты потом спрашивали, считаю ли я себя «русским Гавелом» (то есть фабула была уже отработана). Я от этой перспективы нервно открещивался. Не хотел превращаться в персонаж. Но магнетическое притяжение «эгобеллетризации», ее пряный аромат я вполне уловил, и будь на моем месте писатель менее флегматичного склада, он вполне мог бы перекроить свою жизнь по иным лекалам, влюбившись в красоту сюжета. «Аристократ в революции обаятелен», сказано у Достоевского. То же можно сказать и о «писателе в революции». О сколько их, то есть нас, упало в эту бездну. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам.

Тьфу, изыди, сатана.

Обычно эгобеллетризация ограничивается тем, что писатель как-нибудь колоритно себя ведет или совершает картинные, экстравагантные, необычные поступки — любуется собой и восхищает, эпатирует, интригует публику. Моду на такой образ жизни в аффектированную романтическую эпоху создал лорд Байрон, у которого имелось множество знаменитых и незнаменитых подражателей в последующих поколениях. Встречаются среди них и такие, очень немногочисленные, кто ушел в мифотворчество весь, без остатка — придумав для своей судьбы живописно трагический финал. Камю назвал подобное самоистребление термином «литературицид», соединение литературы и суицида.

Если в легенде о Пигмалионе мраморный памятник превращается в живого человека, то это такой анти-Пигмалион: литератор превращает самого себя, смертное существо из плоти и крови, в прекрасный бессмертный памятник. Можно назвать это профессиональное психическое отклонение (а речь безусловно идет о разновидности помешательства) «синдромом Мисимы» — по имени японского писателя Юкио Мисимы, осуществившего подобное превращение наиболее радикальным образом. Романтически отправляясь на войну в романтическую Элладу, Байрон, конечно, обрекал себя на опасности, но вряд ли твердо вознамерился переместиться в могилу. Мисима же сознательно, тщательно отрабатывая детали, готовил свое самоубийство — как готовят спектакль. И закончил жизнь кровавым салютом — когда во время харакири из разрезанного живота брызнула живая кровь.

Когда-то я написал толстую книгу «Писатель и самоубийство», в которой, исследуя феномен суицида, посвятил целую главу авторам, поддавшимся опасному соблазну «эгобеллетризации». Глава называется «Жизнь как роман». Там говорится: «Красивую автобиографию пытались создать многие литераторы. Получилось, конечно, не у всех. Но все же в истории мировой литературы образовался целый пантеон писателей, чья слава основывается не только на творческом наследии, но и на романтизированной биографии. Почти для всякого пишущего человека пример этих счастливцев является вечным соблазном».

Проводя экскурсию по этому пантеону, я поминаю итальянца Габриэле Д’Аннунцио, жизнь которого была даже не романом, а многоактной пьесой с пышными сценическими эффектами, причем пьесой в стихах.

Аннунцио интересен мне тем, что он совершил двойную метаморфозу. Сначала весь, без остатка, ушел в литературу, превратился из живого человека в бумажного. Стал этаким маленьким (рост — метр шестьдесят) бумажным солдатиком из песни Булата Окуджавы.

Так заканчивается песня, и так должен был закончить — так хотел закончить Аннунцио. Но произошло обратное превращение, волшебное. Песня получилась с другой концовкой: «Принесли его домой — оказался он живой».

А всё потому что Луиза Баккара поменяла одну любовь на другую. Во всяком случае, такова версия, придуманная мной.