ПИСАТЕЛЬСКОЕ

Союзом писателей, в котором, по-видимому, еще постучит на собратьев по перу Степан Токарчук, я закончил неслучайно.

Всю остальную часть книги я посвящу писателям и метаморфозам, которые могут с ними, то есть с нами произойти. По понятным причинам эти превращения меня особенно волнуют.

Итак, все последующие герои будут литераторами. На их месте мне представить себя нетрудно. Мое повествование станет совсем уж личным.

В свое время я придумал несуществующий японский термин 作家道 «Саккадо», Дао Писателя. Это совершенно особый способ проживать жизнь, не похожий ни на какие другие. Как почти все Дао, это Путь непрям и непрост. Есть сугубо писательские взлеты и крушения, соблазны и опасности, интоксиканты и инструменты.

Самым главным, самым необходимым инструментом литератора, естественно, является родной язык. Потеря языка обычно равнозначна писательской смерти. Тем поразительнее очень немногочисленные случаи, когда писатель меняет свой язык на чужой, а вырастившую его культуру — на культуру иную. И не просто меняет, а умудряется вырастить на неродной почве цветы, которые покоряют сердца и души новой аудитории.

Я знаю про себя, что я бы так не смог. Мой генератор художественных текстов другими наречиями изъясняться не сможет. Меня на всю жизнь покусал «глагол времен, металла звон» и прочее мантрическое словоколдовство русской речи. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс». «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна». Какой же это для меня звучит музыкой — wow! Верней, батюшки-светы!

Тем таинственней трансмутация Набокова из русскоязычного писателя в англоязычного. Или Джозефа Конрада из поляков в наибританнейшего британца.

Но про эволюцию Набокова, да и Конрада фантазировать не приходится. Обе досконально изучены профессиональными литературоведами. Поэтому я выбрал автора (теперь полагается говорить «авторку»), когда-то превосходившую популярностью и Набокова, и Конрада, а сегодня полузабытую: графиню де Сегюр, в девичестве Софью Федоровну Ростопчину.

Перефразируя Толстого (он в новелле тоже появится), задаюсь вопросом: где, как, когда всосала в себя из того французского воздуха, которым она дышала, графинечка, воспитанная лубочным гей-славянином Ростопчиным, «этот дух, откуда взяла она эти приёмы»?

Про внутренний механизм превращения патриотичной русской барышни в главную французскую писательницу Второй империи мы достоверно ничего не знаем. А это значит, что у меня есть полное право стать Софьей Федоровной и объяснить читателю, как и почему со мной такое произошло.