Самой ужасной оплошностью Андзина Миуры была неуместная улыбка.

Это произошло на третье лето пребывания англичанина в стране Ямато.

Господин Иэясу Токугава только что провозгласил себя сёгуном. В дворцовом храме шло торжественное богослужение. Была приглашена вся знать.

Попал в число избранных и Миура-сан, любимец государя. Стоял он, правда, в соответствии со своим невысоким рангом, у самых дверей, но это было и лучше. Во-первых, сюда доходил свежий, не пропитанный курениями воздух, а во-вторых, хорошо просматривалась задняя половина залы, где сидели жены приглашенных, все в изысканных кимоно, с умопомрачительными высокими прическами.

В ту пору Адамс еще не научился ценить красоту японских женщин. Обворожительными в этой стране считались узенькие глазки, маленькие лобики, реденькие бровки (их бывало вовсе сбривали — вместо них рисовали черточки), а свои зубы дамы покрывали черным лаком.

Вдруг одна из матрон полуобернулась, искоса взглянула на чужестранца — и Вильям залюбовался. Овал лица был безупречен, точеный носик слегка изогнут, глаза преизрядные, матово блестящие из-под густых ресниц, изящного рисунка губы, слава богу, сомкнуты, никакой чернозубой улыбки.

На «варвара» пялились со всех сторон, Вильям давно к этому привык и внимания не обращал.

Но дама в багряно-золотом кимоно была столь прелестна, что он ей широко улыбнулся, да еще и подмигнул — как сделал бы в Англии или Голландии, встретившись взглядом с хорошенькой дамочкой.

По храму прокатился шепот, а багряно-золотая красавица побледнела и зажмурилась.

Вот и всё. Вильям забыл про пустяковое событие. Собственно, и события-то никакого не было.

Однако разразился чудовищный скандал. Улыбнуться и тем более подмигнуть незнакомой даме, чужой жене, в Японии было примерно таким же неслыханным хамством, как если в Лондоне подойти к высокородной леди и шлепнуть ее по заднице. За такое оскорбление муж вызовет на дуэль, и драться придется не до крови, а до смертельного исхода.

В Японии же иного исхода кроме смертельного при оскорблении и не бывает. Кто-то обязательно должен заплатить жизнью.

Известие о том, что круглоглазый улыбнулся и подмигнул супруге конюшего Хираоки, разнеслось по всему самурайскому Эдо.

Поединки государь запретил. Рассчитаться с обидчиком было невозможно, но честь рода Хираока не могла оставаться запятнанной.

Конюший отослал опозоренную жену назад, в дом ее родителей, и она, не вынеся стыда, перерезала себе горло.

В тот же день господин Хираока рассек себе живот, обмакнул в кровь кисточку и красивым почерком написал прощальное стихотворение. Лишь после этого он кивнул кайсякунину, чтобы тот исполнил свою работу. Честь рода была спасена.

В театре Кабуки поставили пьесу «Улыбка варвара». Спектакль пользовался огромным успехом, зрители заливались слезами. У актера, игравшего Андзина, была приклеенная борода красного цвета и обведенные кругами глаза.

Государя уговаривали, чтобы он заставил Андзина тоже сделать сэппуку, но Иэясу велел «красноволосому» убираться из Эдо и до особого позволения там не появляться. Пьесу запретили как порочащую звание государева хатамото, упоминания об инциденте из хроник вычеркнули, списки прощального стихотворения господина Хираоки изъяли и уничтожили.

После этого случая Вильям зарекся улыбаться кому бы то ни было, а подмигивал только собственным детям.

Имя «Белолицый Ëсицугу» всякого тогдашнего японца повергло бы в трепет, но не факт, что невежественный Андзин знал, кто это такой.

Ëсицугу Отани, владетель княжества Цуруга, был близким соратником Второго Объединителя и одним из главных врагов Токугавы во время войны 1600 года между Западом и Востоком.

Искусный полководец и доблестный воин, Ëсицугу был болен проказой, гнил заживо. Свое обезображенное лицо он прикрывал белой маской — отсюда и прозвище.

Во время роковой битвы при Сэкигахаре инвалид уже не мог сидеть в седле, передвигался по полю в паланкине. Когда увидел, что сражение проиграно, согласно легенде, Ëсицугу проделал невероятный трюк, который запечатлел его имя в веках: высунул голову из-за занавески и снес ее с собственных плеч точным ударом острого меча.

Так что ронину, напавшему на Вильяма Адамса, было чем гордиться.

Различных рю, то есть стилей или «школ» кэндзюцу, фехтования, в Японии было несметное количество. В описываемую эпоху ловкое обращение с холодным оружием уже утрачивало практическое значение, потому что воевать стало не с кем, рубить некого, а самурайские поединки были запрещены под страхом смерти.

После Иэясу Токугавы кэндзюцу вообще превратится в род абстрактного искусства. Количество фильмов и романов, в которых доблестные рубаки крошат соперников направо и налево, никак не соответствует реальному числу «инцидентов с применением рубящего оружия». Примерно так же, как в Америке, где в вестернах ковбои перестреляли из «кольтов» в тысячу раз больше народу, чем на самом деле.

Но престиж кэндзюцу и принадлежность к тому или иному рю сохраняли значение вплоть до середины девятнадцатого века. Всякий юноша самурайского сословия мечтал попасть в какую-нибудь знаменитую «школу меча» — это открывало путь к карьере и помогало обзавестись хорошими связями.

Слово означает «легконогий». Так называли солдат-пехотинцев. Они тоже были самураи, но самого низкого ранга, на маленьком жалованье или с крошечным земельным участком. Однако иногда такой голодранец, у которого не имелось средств даже на снаряжение (асигару носили татами-до, дешевые «складные доспехи», принадлежавшие господину), благодаря своей доблести или смекалке вырывался на самый верх. Однажды, во всяком случае, такое произошло: Второй Объединитель Хидэёси, крестьянский сын, сначала чудом попал в ряды асигару, потом поднимался всё выше, выше и в конце концов стал правителем всей Японии.

Непременный атрибут всякого таинственного или зловещего персонажа в самурайских фильмах. Некоторые такухацу (например у бродячих монахов) закрывали бóльшую часть лица:

Искаженное португальское cristão (христианин).

Первые миссионеры появились в Японии шестьюдесятью годами ранее и сумели обратить в свою веру несколько влиятельных южных даймё. Многие самураи сочли своим долгом последовать примеру господина, и чужеземная религия стала быстро распространяться. Довольно скоро это поветрие начало внушать верховной власти серьезные опасения. Шокировало, например, то, что самурай-христианин отказывался делать харакири, когда того требовал кодекс Бусидо, ибо самоубийство — смертный грех и гибель души.

Самый знаменитый из даймё-христиан. Подобно великому Хидэёси выбился из простолюдинов. Построил свою головокружительную карьеру на том, что один из первых освоил новое перспективное дело: морскую торговлю. На этом поприще сблизился с португальцами, принял их веру.

У Хидэёси он сначала командовал флотом, затем стал полководцем — возглавил завоевательный поход в Корею.

При Сэкигахаре сражался в рядах побежденной Западной армии, сумел уйти от погони, но столь известному человеку затаиться было невозможно.

Согласно преданию, в последние дни жизни Юкинага вел себя как надлежит истинному христианину.

Совершать харакири он, разумеется, не стал. Хотел сделать доброе дело — облагодетельствовать крестьянина, давшего ему убежище: предложил тому донести врагам о беглеце и получить вознаграждение, но крестьянин отказался (чем увековечил свое имя). Тогда Юкинага сдался сам и отправился на казнь с иконой в руках.

За такую кончину католической церкви следовало бы мученика канонизировать, но этого не произошло — очевидно чтобы не травмировать корейских христиан. Очень уж плохую память оставил по себе в Корее дон Аугустино:

Очень важное слово в японском этосе, где одной из главных добродетелей считается благодарность. Благодарность — это долг, причем тяжкий. Даже простое «спасибо», которое по-русски означает безответственное «бог-де тебя за это спасет, а я пошел», на японском — «аригато», буквально: «я в затруднении». Более формальное «о-сэва ни натта» и вовсе переводится «теперь я у тебя в долгу».

Ондзин — это человек, который сделал для тебя что-то очень важное и очень хорошее. Отплатить полагается сторицей — хорошо бы так, чтобы теперь другая сторона почувствовала себя в долгу. Даже в современной Японии ритуал благодарения и отдаривания довольно утомителен, а уж у самураев он нередко выливался в чеховское «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Дословно — «смерть вослед». Жуткая самурайская традиция, романтизированная литературой и театром.

Очень красивым и достохвальным поступком считалось добровольно последовать за своим господином на тот свет. Например, когда умер Иэясу, из почтения к великому человеку умертвили себя тринадцать его советников (но не Андзин Миура — до такой степени он всё же не объяпонится).

Даймё или сановник, чувствуя приближение смерти, обычно издавал специальный указ, запрещавший его самураям делать дзюнси. Но если умирал скоропостижно, вассалам становилось как-то неловко перед окружающими: вроде бы полагается совершить дзюнси, а очень не хочется. Нередко находился доброволец, которому по какой-то причине жизнь была немила или же, скажем, человек сильно хворал. Доброволец спасал честь клана и в награду надолго оставался в памяти потомков.

Последний по времени знаменитый случай дзюнси — двойное самоубийство в 1912 году генерала Марэсукэ Ноги и его жены после кончины императора Мэйдзи. (Супруги потеряли двух сыновей при осаде Порт-Артура и очень по ним горевали).