Голландия, которая вела многолетнюю войну с испанско-португальской империей, с 1595 года начала отправлять в восточную Азию морские экспедиции, чтобы получить доступ к баснословным богатствам далеких земель: Индии, Китая, полумифической Японии. После нескольких неудачных попыток пробиться путем Васко да Гамы, вокруг Африки, голландская Ост-Индская компания снарядила эскадру из пяти кораблей под командованием адмирала Якоба Маху, который должен был опробовать другой маршрут, западный, — вокруг Южной Америки и через Тихий океан. Представление о том, где находится «остров Япан», у голландцев было весьма смутное. Лучшими штурманами-навигаторами в ту эпоху считались англичане, и компания наняла для плавания двоих: Вильяма Адамса и его младшего брата Тома Адамса.

В июне 1598 года эскадра покинула голландские берега. Японию в конце концов, почти два года спустя, она отыскала — исключительно благодаря попутному ветру, дувшему в Тихом океане четыре месяца подряд, но до цели добрался лишь один корабль, который вел Вильям Адамс. Остальные суда погибли в штормах или затерялись. К этому времени в живых оставалась лишь одна двадцатая моряков, и все они были тяжело больны цингой, а некоторые находились при смерти.

На этом плавание закончилось. Японские власти конфисковали корабль. Им было нужно не европейское судно, которым в этой стране никто не умел управлять, а европейское оружие: на борту находилось 19 пушек, пять тысяч ядер и 500 мушкетов. Близилось решающее столкновение междоусобной борьбы за власть, и этот арсенал очень пригодился Иэясу Токугаве, предводителю Восточной коалиции.

Корабль сгорел, Вильям Адамс — на свое счастье или на свою беду — полюбился великому Иэясу, и тот навсегда запретил англичанину покидать страну.

Самая оживленная магистраль Японии, проложенная вдоль берега Тихого океана от «восточной столицы» Эдо до «западной столицы» Киото. Имела протяженность в 514 километров и была разделена на 53 отрезка. Между ними находились «эки», почтовые станции, где можно было сделать привал. Красоты этого маршрута в течение нескольких веков являлись источником вдохновения для японских поэтов и художников. Более всего известен цикл картин великого Хиросигэ Утагавы, запечатлевшего 53 самых прославленных вида дороги Токайдо.

Вот так он изобразил переправу, близ которой находилась девятая станция Одавара, где останавливается на ночлег мой герой.

В 1609 году, когда происходит действие повести, система управления Японией была мудреной. Непривычные иностранцы в ней нередко путались, да и неудивительно.

В Киото находился микадо или тэнно, что обычно переводилось как «император». Микадо считался священным правителем Империи Ямато (древнее название Японии), все оказывали ему знаки глубочайшего почтения, но фактически это был верховный жрец национальной религии Синто, фигура сугубо декоративная и ритуальная.

«Физическим» главой государства считался сёгун, обретавшийся в Эдо (нынешнем Токио). С 1605 года этот титул при живом отце Иэясу перешел к его сыну Хидэтаде, но и власть сёгуна была скорее номинальной.

Великий Объединитель Иэясу объявил, что отходит от дел, и превратился в о-госё, «отставного государя» или «государя-отшельника», однако на самом деле Токугава-отец сохранил все рычаги управления и лишь избавился от утомительных церемониальных обязанностей да всяческой «текучки», свалив эти заботы на сына. Старику хотелось пожить в свое удовольствие, но при этом вожжей из рук он не выпустил.

А еще в самом богатом городе страны Осаке держал свой двор сын великого Хидэёси Тоётоми, правившего Японией до 1599 года. Для многих лоялистов рода Тоётоми шестнадцатилетний Хидэёри по-прежнему оставался единственным законным наследником верховной власти.

Хорошо ориентировавшиеся в японских «коридорах власти» португальцы в своей переписке для ясности обычно называли Иэясу Токугаву «El rei» или «Sua Majestade» («Король» или «Его Величество»). Никаких сомнений в величии старого Иэясу не было и у японцев.

Поскольку главной ценностью Японии считался основной продукт питания, рис — так же, как на Руси хлеб, — доход князя или самурая определялся по объему риса, который добывали приписанные к владению крестьяне. В России крепостных времен говорили: этому помещику принадлежит столько-то «душ»; в Японии же счет вели на меры риса, коку. Один коку — это 150 килограммов. Жалованье дворянина-самурая, не имевшего собственных крестьян, тоже определялось в коку. Дворянин самого низшего ранга мог получать три коку в год, на пропитание семьи этого хватало. Таким образом 200 коку — жалованье весьма приличное.

Страна была разделена на княжества, и богатство каждого из них тоже определялось в коку. Даймё («большое имя» — так называли владетельных князей) не мог иметь доход меньше 10 000 коку, но были и князья-миллионщики. В описываемую эпоху богатейший даймё Тосицунэ Маэда, хозяин княжества Кага, собирал со своих полей 1 200 000 коку риса.

Выбор резиденции у вроде бы ушедшего в отставку, а на самом деле сохранившего власть Иэясу был странный: маленький городок, находившийся довольно далеко от Эдо и ничем не примечательный. Разве что географическое положение — на Великой Восточной Дороге, между обеими столицами — было удобное.

По-видимому, в старости правитель стал сентиментален. В Сумпу он провел лучшую пору детства, а позднее прожил там три года с женщиной, которая, кажется, была главной любовью его жизни — наложницей госпожой Сайго. (Всего, по подсчету историков, у Токугавы за долгую жизнь было два десятка «любимых наложниц», помимо обыкновенных, рядовых).

Госпожа Сайго была мудрая и великодушная дама, родившая Токугаве двух сыновей. Она скончалась в Сумпу в расцвете лет. Вскоре Иэясу лишился и самого этого владения. Должно быть, в последующие годы оно представлялось ему утраченным раем.

Став хозяином всей страны, он вновь сделал Сумпу своим личным владением, перестроил прежний маленький замок и в 1607 году переехал в него, чтобы провести здесь остаток жизни.

В Сумпу он и умер.

Диковинный контур европейских глаз очень веселил тогдашних японцев. Заморские пришельцы, впервые достигшие страны Ямато в 1543 году, своими волосатыми, пучеглазыми физиономиями показались местным жителям очень похожими на обезьян.

Марумэ, «круглый глаз» — еще относительно вежливое прозвище для европейца. Нормальным, почти официальным термином было слово намбандзин, «южный варвар» (потому что первые португальцы приплыли из южных морей).

В 1600 году, когда из восточного моря, которое в Японии считалось концом Земли, вдруг явился Адамс с голландским экипажем, знания японцев о европейцах обогатились. Раньше считалось, что у варваров только глаза странные, а в остальном они, в общем, похожи на обычных людей. Новые же пришельцы поражали тем, что цвет волос у них был не нормального черного цвета, как у португальцев, а желтый или даже — невероятно — красный! (Слово «рыжий» в японском языке за ненадобностью отсутствовало).

Выяснилось, что южные и восточные варвары враждуют между собой и верят в своего бога Кирисуто как-то по-разному. С этой поры японцы стали делить чужаков на две категории: намбандзины и комо. Второе название (оно значит «красноволосые») объединяло голландцев и англичан.

Про японскую жену Вильяма Адамса историкам известно очень мало. Зато я знаю о ней всё. Откуда, спросите вы?

А неважно.

Просто однажды весенним утром восемнадцатилетняя О-Юки сидела в саду, смотрела на белые кувшинки и улыбалась. Она думала про Гоэмона Эндо: какой у него удивительный голос, и глаза, и брови. Она всегда думала о Гоэмоне, когда рядом никого не было, и тогда ее лицо делалось мечтательно-сонным. В рукаве кимоно лежала полученная от Гоэмона записка. Ничего предосудительного в ней не было, даже если кто-то случайно найдет. Просто стихотворение — о том, что в весенний день от предчувствия счастья замирает сердце. Никто не умеет разговаривать стихами лучше, чем Гоэмон. Недаром его отец — хранитель государевой библиотеки.

О-Юки стала представлять, как они будут жить в окружении книг и свитков, в которых таится мудрость и красота всего мироздания. Осенью, когда спадет жара и наступит время помолвок, Гоэмон попросит своего отца о сватовстве. Только бы тот согласился! Конечно, девушка из опальной семьи Магомэ — незавидная партия, но отец Гоэмона человек добрый и очень любит своего сына.

О-Юки опустила голову, закрыла глаза и сложила ладони, молясь Будде, чтобы Он допустил невероятное, почти никогда не бываемое. «Я знаю, Господи, что замуж выходят не по любви, а во имя долга, но пожалуйста, пожалуйста…», — шептала О-Юки ничего вокруг не видя и не слыша, потому что до Будды доходят лишь самозабвенные моления.

Потому она и не расслышала шагов. Вздрогнула, только когда прямо за спиной раздался голос.

— Я был во дворце. Меня вызвал господин главный сокольничий, — сказал батюшка. Вид у него был взволнованный, но не убитый, как все последние недели после того, как случилось несчастье — по недосмотру в птичник забралась лисица и передушила несколько государевых соколов, за которых отвечал младший сокольничий Кэнсукэ Магомэ. Дело разбиралось в управлении наказаний, и батюшка не знал, какая последует кара. В лучшем случае — ссылка. В худшем… Об этом было страшно и думать.

О-Юки ощутила острый стыд. Как она смеет мечтать о счастье, когда в семье такое горе!

— Неужто решилось? — прошептала она. — И что же?

Вид у батюшки был не обреченный, а скорее растерянный. Нет, не растерянный, а… молящий? Не может быть. Отец не молит своих детей, отец приказывает.

Сердце вдруг сжалось от предчувствия беды. И не обманулось.

— Господин главный сокольничий сказал, что меня простят, совсем простят, если я выдам свою дочь за того, кого угодно государю, — тихо сказал Кэнсукэ Магомэ, пряча глаза. — Если ты согласишься…

О-Юки замерла, пораженная этими словами. Раз самому государю угодно выдать за кого-то дочь ничтожного вассала, никаких «если» не бывает. А уж у дочери тем более согласия не спрашивают.

Счастья в этой жизни не будет, сказала себе О-Юки, на миг зажмурившись. Может быть, в следующей.

— Конечно, батюшка. Я выполню свой долг, — поклонилась она. — Кто станет моим супругом?

Отец, всегда такой строгий, отвел глаза, замялся.

— Да кто же это? — забыв о дочерней почтительности, крикнула она. — Говорите! Прокаженный? Недужный китайской болезнью?

— Хуже… Это круглоглазый варвар, которого привечает государь. Андзин Миура. Ты наверняка о нем слышала. Он теперь хатамото. Государь распорядился найти для него жену, которая обустроит ему дом. Ищут среди семей, попавших в немилость. Вот господин главный сокольничий и предложил нас… Прости меня, О-Юки, прости… Из-за моей оплошности ты будешь обречена на ужасную судьбу.

Лицо его дергалось, по нему текли слезы. Смотреть на это было невыносимо.

— Не вините себя, батюшка. Всё это моя карма, — твердо сказала О-Юки. — И пробравшаяся в птичник лисица, и варвар, и…

«Несбывшееся счастье», мысленно прибавила она. Мысль о самоубийстве сразу отогнала как недостойную. Из-за любовных невзгод и страха перед тяготами кончают с собой только простолюдинки. Это эгоизм и слабость. Уклоняющийся от Гири в следующей жизни родится червяком.

Свой долг О-Юки честно исполнила. Честь рода Магомэ восстановила. Перед мужем тоже чиста: создала для него дом, родила детей. За них было тревожно, особенно за дочку. Дзёдзиро получился почти нормальным, да и для мужчины внешность не столь важна, но кто возьмет замуж Судзуко с ее глазами жуткого синего цвета?

Нет, жизнь О-Юки Миуры не была совсем уж несчастной. В ней случались и хорошие минуты. Когда вечером укладываешь детей. Или когда ухаживаешь за садом. А самое лучшее происходило по ночам. И часто.

Гоэмона с тех пор она не видела и больше никогда не увидит. С горя он записался в отряд, отправлявшийся на далекий север усмирять диких айну, и наверное погиб там — его ведь воспитывали не как воина, а как будущего библиотекаря.

Но в снах Гоэмон был живой. И сны никогда не повторялись, всё время были разные.

То Гоэмон и О-Юки сидели на горе и любовались закатом, то гуляли по аллее среди цветущих слив, то играли с щенком и смеялись. В снах она проживала иную, счастливую жизнь, какой в действительности не бывает, но может быть ночные видения и были настоящей реальностью, а всё дневное — лишь тяжелым сном.

В конце Гоэмон всякий раз уходил, и она заливалась слезами, чего наяву, конечно, произойти не могло, ведь женщины-самураи не плачут. Но во сне ничего, во сне можно.

В Японии, где всё было регламентировано, каждому сословию предписывалось носить положенную прическу — чтобы сразу было понятно, кто ты.

Монахи брили голову наголо, это символизировало избавление от мирской суеты. Представители остальных сословий — крестьяне, горожане и самураи — выбривали макушку и укладывали длинные волосы в косички, но разные.

Самураю полагалось выглядеть вот так:

Нестриженными-нечесанными расхаживали только бесхозные ронины, мечтавшие о том, что когда-нибудь найдут себе господина и смогут снова носить самурайский тёнмагэ.

В 14 лет Иэясу, будущий Великий Объединитель, сочетался браком — разумеется, по сговору родителей, из политических соображений — с высокородной барышней по имени Сэна Сэкигути. В истории она осталась под именем Цукияма-доно, госпожа Цукияма (по названию усадьбы, где она жила).

Женщины ее рода славились сильным характером. Близкая родственница госпожи Цукияма — неслыханная для Японии вещь — правила собственным княжеством. Княгиня Наотора Ии (так ее звали) фигурирует во многих фильмах и даже в компьютерных играх.

Крутой нрав был и у госпожи Цукияма.

Когда сын вырос и очень выгодно женился на дочери Нобунаги, правителя Японии, свекровь начала тиранить невестку и в конце концов довела молодую женщину до того, что та нажаловалась отцу. Поскольку сетовать на суровость свекрови по самурайским понятиям было бы стыдно, невестка намекнула, что госпожа Цукияма ведет тайные переговоры с врагами Нобунаги. Тот вызвал своего вассала Иэясу и поинтересовался, правда ли это.

Подозрение грозного правителя было смертельно опасно — Нобунага славился беспощадностью.

Для того чтобы восстановить пошатнувшееся доверие государя, Иэясу прибег к крайним мерам. Жену приказал казнить. А заодно — для вящей убедительности — решил пожертвовать и своим первенцем, поскольку все знали, что тот очень близок к матери. Отец поговорил с сыном, объяснил ситуацию, и юный Нобуясу, будучи исправным японским сыном, исполнил свой долг — сделал харакири.

Невестка, заварившая эту кашу лишь ради того, чтобы свекровь не вмешивалась в их с мужем жизнь, в девятнадцать лет осталась вдовой. Потом она почти шестьдесят лет прозябала монахиней, всех надолго пережила. Как говорится, страшно жалела.

Зато Иэясу спас свой клан. Наверное, сильно убивался, юноша-то вырос славный, но великая цель стоит дорого, а к тому же полугодом ранее у будущего объединителя очень кстати родился еще один сын, на замену.

Великие объединители — они такие.

Чилийский берег, заросший цветущим кустарником. Середина октября, в южном полушарии весна. Корабль покачивается на волнах. Две шлюпки плывут к полосе прибоя. В одной капитан Ван Бёйнинген, в другой Том, младший штурман. Он везде следовал за братом, во всех плаваниях. Где один, там и другой. Ближе человека у Вильяма на свете не было.

В шлюпках половина экипажа: два офицера и тридцать матросов. На корабле совсем не осталось продовольствия, все истощены и болеют цингой, а индейцы-арауканы обещали доставить коз, фрукты, кукурузную муку. Вон они — плетеные коробы, сложены большой пирамидой на песке. И рядом белое пятно козьего стада.

«Надо фрукты погрузить, они нужней всего, — говорит стоящий рядом Якоб Квакернек, помощник капитана. — И муку. Козы-то ладно».

«Так и договорились, — отвечает Вильям. — Сначала переправят коробы и муку».

Том оборачивается, машет рукой. Он уже далеко, но видно, как на загорелом лице сверкают белые зубы.

Капитан выпрыгивает первый. Идет, разбрызгивая воду. Вождь в пышном головном уборе из перьев делает приветственный жест: прикладывает руку ко лбу и животу. Матросы собираются около коробов, боцман им что-то втолковывает.

Во сне абсолютная тишина, хотя в действительности день был полон звуков. Шумели волны, скрипели канаты, кричали серые чилийские чайки, оживленно переговаривались пушкари подле выкаченных на боевую позицию кулеврин.

Вчера сговорились с вождем, что плата, двадцать мушкетов, будет перевезена на берег после того, как шлюпки доставят на корабль первую часть груза. Мушкетов индейцы, конечно, не получат, еще чего. Загрузившись фруктами и мукой, «Лифде» поднимет якорь. А пушки наготове на случай, если арауканы начнут стрелять из луков.

Вильям смотрит в подзорную трубу.

Вождь, опираясь на украшенную акульими зубами палицу, знак своего ранга, подводит Ван Бёйнингена к козам. Показывает куда-то вниз. Капитан приседает на корточки, рассматривает. Шляпу держит в руке, чтоб не свалилась. Вдруг индеец замедленно, грациозно, плавно взмахивает палицей. Она опускается на склоненную голову. В стеклянном кружке видно, как от удара неистовой силы столь же неспешно разлетаются брызги крови и костяные осколки.

На самом деле всё произошло с молниеносной быстротой, но в кошмарном сне время будто растягивалось.

Вильям не слышит собственного крика, только чувствует, как сжалось горло. Опускает руку с трубой. Видит, как из кустов выскакивают люди. Их много, очень много. Сотни.

Матросы бегут к лодкам, Том отстал, у него одна нога короче другой — подростком сорвался с реи, и правая, сломанная, перестала расти.

Индейцы проворнее, они уже рядом.

Зачем, зачем было снова поднимать трубу?

Глаза брата вытаращены, рот разинут. И прямо оттуда, изо рта, высовывается узкое острие копья.

Том исчез.

Кто-то трясет Вильяма за локоть. Это помощник. Он орет, разевает рот, но не слышно ни звука. Показывает на пушку.

Вильям трясет головой. Стрелять нельзя, попадешь в своих.

Но все равно никто не спасся, ни один человек. Догнали, убили и начали прямо там, на берегу потрошить. У арауканов обычай: вырезать сердце и печень врага, чтобы впиться в еще горячий трофей зубами, забрать себе жизненную силу убитого.

Кошмар всегда заканчивался одним и тем же. Смуглый человек, согнувшийся над Томом, разгибался и торжествующе вздымал руку. В ней темный ком.

Потом палила первая пушка, и Вильям, подавившись воплем, пробуждался.