6

Ночь была тихая, насколько может быть тихой осенняя ночь в селе Покровском, когда у мужиков нет повода выпить и буянить, как когда-то позволял себе и Григорий Ефимович. Но в эту ночь была тишина, которую почему-то называют мёртвой, как будто нет в ней загадочной, потаённой жизни. Не брехали собаки, отзудели своё комары, и только полная луна чуть дрожала в окне от напора наплывавших на неё кружевных туч.

Распутин вдруг закричал так, что и в соседних домах, пожалуй, услышали, сложился кочергой на кровати с вытаращенными от ужаса глазами.

Вбежала дочь Матрона:

– Тятя, ты чего?

Распутин посмотрел на неё, ещё не переместившись в реальность. В глазах его стояли слёзы и потустороннее страдание. Последний раз Матрона видела отца таким, когда её чуть не убило молнией, а тот истово молился, чтобы Мотя вернулась на землю.

– Сон плохой? – уже тише спросила Матрона, села рядом на край кровати.

– Ой, плохой. Ой, жуткий… – простонал Григорий Ефимович.

– Может, выпил вчера лишку? Ведь не пил совсем, как на Святую Землю пошёл… А закусываешь-то одной зеленью… Поди убивица твоя снилась?

– Я и не пил особо, окромя вина немного. И не дурная баба мне эта снилась… – встал, подошёл в исподнем к окну, уже успокоился, снова стал немного суров.

– Так чего ж так кричал? – спросила в спину Матрона.

– Приснилось ли, привиделось ли, как бывает, что я уже мёртвый, а всё вижу. Уже не первый раз такое. Я видел, как их убили…

– Кого их-то? – вскинула брови Матрона, хотя и догадалась.

– Папу, Маму, девочек и даже Алёшу… Силы сатанинские… Закричал, думал – Алёшу предупредить хоть… И тут проснулся…

– Может, папа, хватит тебе простым дурачком деревенским прикидываться, может, тебе с ними на одном языке говорить начать? И ты им не ангел-хранитель.

Распутин посмотрел на блуждавшую в тучах луну, ответил с горечью:

– Да кто б меня тогда вообще слушать стал… А так – я диковинка… Только отец Иоанн меня, как письмо какое, читал.

Он вдруг увидел за окном доброе лицо отца Иоанна Сергиева.

* * *

Когда стало ясно, что тысячи людей со всей России стекаются на службы всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского, Синод специальным решением разрешил священнику проводить общую исповедь. Именно на такую исповедь в Андреевском соборе попал Григорий Распутин. В огромном храме яблоку негде было упасть, да и вокруг него стояло немало людей, вытягивая шеи, чтобы хотя бы одним глазком увидеть отца Иоанна.

Сам отец Иоанн, держа крест в руке, звонким тенором с амвона возвещал, и его голос летел к сводам собора:

– Грешники и грешницы, подобные мне! Вы пришли в храм сей, чтобы принести Господу Иисусу Христу, Спасителю нашему, покаяние в грехах и потом приступить к Святым Тайнам. Приготовились ли вы к столь великому Таинству? Знаете ли, что великий ответ несу я перед Престолом Всевышнего, если вы приступите, не приготовившись? Знаете, что вы каетесь не мне, а Самому Господу Богу, Который невидимо присутствует здесь, Тело и Кровь Которого в настоящую минуту находятся на жертвеннике?!

Почти все плакали, многие падали на колени. Некоторые вдруг не выдерживали, бросались прочь, расталкивая повторяющих за отцом Иоанном слова покаяния, и убегали в слезах из храма. А голос отца Иоанна – в обычной жизни не очень и громкий – рос и крепчал, веско падая словами молитвы из-под сводов собора на головы кающихся:

«Исповедую Господу Богу Вседержителю, во Святей Троице славимому и покланяемому Отцу и Сыну, и Святому Духу все мои грехи, зле мною содеянные мыслию, словом, делом, и всеми моими чувствами. Согрешил пред Господом и Спасителем моим самолюбием, плотоугодием, сластолюбием, чревоугодием, объядением, леностью, саможалением, гордостью, самомнением, уничижением других, завистью, неприязнью, ненавистью, злобою, похотью, блудом…»

И сначала Григорий не заметил, что плачет вместе со всеми. Вот-вот и образа на стенах заплачут, замироточат…

«Во всех сих беззакониях я согрешил и ими Всесвятаго Господа моего и Благодетеля безмерно оскорбил, в чём повинным себя признаю, каюсь и жалею. Сокрушаюсь горько о согрешениях и впредь, при Божией помощи, буду от них блюстися».

И теперь уже все, кто ещё оставался стоять, опустились на колени. На какое-то время в соборе воцарилась торжественная покаянная тишина, в которой утонули даже неуместные женские всхлипы, крики и плач младенцев, так что стало слышно потрескивание свечей. Голос отца Иоанна не взорвал эту тишину, а отверз своды, за которыми открылось Небо.

– Господь Бог, Иисус Христос, дал власть апостолам, а те – архиереям и священникам, в том числе и мне, грешному иерею Иоанну, разрешать кающихся, прощать или не прощать грехи их, судя по тому, как люди каются. Братья и сёстры! Каетесь ли вы? Желаете ли исправить свою жизнь? Сознаёте ли грехи свои? Ленились ли Богу молиться? Пьянствовали? Прелюбодействовали? Обманывали? Клятвопреступничали? Богохульствовали? Завидовали? Воровали? Много грехов у вас, братья и сёстры, все их и не перечесть. Кайтесь же, кайтесь, в чём согрешили!..

– Каемся! – единым словом выдохнул храм так, что и птицы по всему Кронштадту поднялись над крышами и тревожными стаями пошли вкруг Андреевского собора.

И потом уже каждый выкрикивал свои частные грехи, умоляя отца Иоанна молиться о нём или о тех родственниках и друзьях, что не смогли прийти в храм. Только сейчас Григорий Ефимович словно вернулся из забытья, смог узреть всё происходившее вокруг и почувствовать, как через русского священника нисходит несокрушимая благодатная сила.

– Да он святой… – с глубокой уверенностью прошептал Григорий и осенил себя крестным знамением.

Отец Иоанн и сам плакал вместе со всеми и, подняв глаза вверх, тихо молился о чём-то. Плач же людской не умолкал, а кое-где вырывался вдруг отчаянным рыданием. Но вот отец Иоанн вернулся из-под сводов небесных к своей пастве:

– Тише, тише, братия! Слушайте! Властью, дарованной мне Богом, вязать и разрешать грехи человеческие… Слушайте! Я прочитаю молитву разрешительную. Наклоните головы, я покрою вас епитрахилью, благословлю, и вы получите от Господа прощение грехов…

Все без исключения склонили головы, как один человек. Отец Иоанн теперь уже тихо, соучаствуя в великом Таинстве, прочитал молитву, краем епитрахили провёл по воздуху на все четыре стороны и благословил народ.

И снова единый вздох облегчения улетел в стальное в тот день кронштадтское небо 1903 года.

Вокруг всё снова стихло.

А Распутин, склонив голову, вдруг подумал о том, что русский человек в одних обстоятельствах легко всё принимает на веру, а в других – так же легко всё подвергает сомнению. Вот и сейчас бес шептал самому Григорию Ефимовичу: а не актёрство ли всё это? А есть ли такая благодать и сила у отца Иоанна? И только подумал об этом, только открыл глаза, как увидел стоявшего над ним отца Иоанна, который протянул над его головой ладонь. Распутин поцеловал руку священника, а тот наклонился к нему и тихо сказал:

– Дождись меня после причастия.

И, благословив, направился обратно к амвону.

* * *

Потом они пили чай в квартире отца Иоанна, который подала им сама матушка Елизавета Константиновна. Обычно не самая молчаливая, а порой даже чуть ворчливая, при Григории она держалась отстранённо, словно вслед за отцом Иоанном понимала, что пришёл не самый простой человек и сначала надо понять, какая сила его привела. Но позвал-то, в конце концов, его сам батюшка, который и вопросил:

– Так что привело тебя в столицу?

Григорий не сразу ответил, отхлебнул чаю, искал слова. Кронштадтский пастырь терпеливо ждал.

– Именно, что вело, батюшка. Вот и привело. Пошто – не разумею. Одно чую – душно мне тут, тесно. Но я с ранних пор чувствовал, что ведёт Он меня.

– Ну раз привёл, значит, так тому и быть, – спокойно согласился с доводами Григория священник.

– Чему быть, батюшка? – попытался прознать ему самому невидимое Григорий.

Иоанн улыбнулся, понимая, чего от него ждёт странник:

– Тому, зачем тебя сюда Господь привёл. Ты Его слушай. А то вот смотрю на тебя и всё же понять не могу…

– Чего, батюшка?

– Вера в тебе сильная, коренная, народная… Дар у тебя есть Божий… А всё ли верно будешь делать, то не вижу.

Распутин глубоко и отягощённо вздохнул:

– Тяжко мне от того дара бывает, отче… Ой, тяжко… – и размашисто перекрестился.

Отец Иоанн без упрёка напомнил:

– А апостолам легко было? А мученикам?

– Да ладно бы только меня ломало и крутило, так ведь, батюшка, понимаешь ли, я какую-то страшную смуту впереди и вижу, и чую…

Отец Иоанн долго и пристально смотрел в колкие глаза Григория. После некоторой паузы признался:

– И я вижу. Только никому не сказываю. Даже бумаге. Тут сто раз подумать надо. Молиться надо, чтобы понять. Слёзно молиться. Заступничества у Пресвятой Владычицы нашей просить, Домом Которой Россия наша названа. И я опасаюсь, а то ли мне, грешному, открывается? Так ли я понимаю? Может, ты в простоте своей и правильнее видишь. Господь всё рассудит… Смута, она отчего бывает? Заповеди и молитву народ забывает, отходит от Бога…

Григорий опустил взгляд:

– А меня, грешного, благословишь, батюшка?

Иоанн, ещё раз пристально взглянув на него, ответил просто и привычно:

– Бог благословит…

Григорий вдруг всколыхнулся:

– А позволь мне вопрос ради праздного интереса?

– Спрашивай…

– Правда ли, что ты императора Александра Миротворца в последний путь провожал?

Иоанн сказал с грустью:

– Провожал. Это да. Меня сначала к нему не пускали. Дня три… Что с того, что провожал? Я по воле Божией многих вымаливал, а его не смог. Таков Промысл Божий о нём был. И ты когда-нибудь чего-то не сможешь… На всё воля Божия. Потому давай-ка лучше помолимся вместе…

* * *

Даже спустя десять с лишним лет Григорий Ефимович не мог осознать, какой встречи был удостоен, всё ли понял правильно, и всё ли правильно увидел в нём отец Иоанн. Как ни крути, но даже те, кого уже при жизни считают святыми, это люди. Более того, сначала толпе привычно возносить одарённого, а потом кто-нибудь да найдётся, чтобы тыкать грязным перстом, указывая на обычные человеческие изъяны и слабости – и реальные, и вымышленные. И всё это, чтобы убедить почитателей: да он такой же грязный, как мы, а может, и хуже. Камни такие летели в отца Иоанна ещё при жизни, а уж о себе Григорий знал, что ему вовек не отмыться. Тем более, что ни днём, ни ночью от врагов нет покоя. Распутин будто принюхался, поднялся с постели и вдруг резко распахнул окно и уверенно посмотрел в пасмурную темноту улицы. Матрона с удивлением следила за ним.

У дома напротив Распутин приметил филёра с цигаркой.

– И не лень тебе было за мной с самого Петербурга приплясывать? Подошвы стаптывать? Много чего высмотрел-то?! – громко, чтобы над всем Покровским неслось, спросил его Григорий Ефимович.

Филёр аж подскочил от неожиданности:

– Никак нет, Григорий Ефимович!

– Ты Джунковскому-то передай, чтобы не шалил, а то скажу Папе – он его враз поменяет. А сам огнём тут не балуй, – ткнул на цигарку, – мужики у нас суровые, пожгёшь чего, калекой в столицу вернёшься…

Закрыл окно, оставив растерянного и напуганного филёра со всеми его вопросами. Глянул на Матрону:

– Ложись спать, Мотя.

И сам, показывая пример, буквально упал на кровать, словно только что сделал какое-то важное дело и теперь может отдохнуть.

Матрона ничему не удивилась. С детства уже насмотрелась на многое, что происходило с отцом и вокруг него.

– Спокойной ночи, тятя.

– Спокойной ночи, милая…

А незадачливый филёр ещё долго смотрел в окно спальни Распутина. Пока не обжёг пальцы окурком. В сердцах бросил его на землю и растоптал, будто гадюку какую. Потом снова, уже осмелев, глянул в окно и с ненавистью стал передразнивать последние слова Распутина:

– Я Папе скажу… Ух ты ж… – и погрозил кулаком, а потом, на всякий случай, огляделся по сторонам – вдруг услышал кто.

А то ведь могли и вправду рожу набить, как обещал Григорий.