Глава 8
Когда мы прибыли в Женеву, я окончательно потерял счет дням. Компьютерные модели биореактора для астрофагов не совпадали с тем, что получалось на практике. Пока мне удалось получить шесть граммов частиц. Когда подготовительный этап был завершен, оказалось, что генератор авианосца попросту не в состоянии обеспечить температуру, нужную для ускорения реакции. Стратт намекала, будто мне скоро предоставят мощный источник тепла, однако время шло, но ничего не происходило.
Я с головой ушел в работу на компьютере и не заметил, как на палубу приземлился роскошный частный самолет. Чтобы привлечь мое внимание, Стратт пришлось потрясти меня за плечо.
Три часа спустя мы ждали в переговорной комнате. Очередная переговорная комната. За последние дни я успел посетить несметное количество переговорных комнат. Эта, по крайней мере, выглядела симпатичнее остальных: с красивыми деревянными панелями на стенах и элегантным столом красного дерева. Интерьер производил сильное впечатление.
Мы со Стратт сидели молча. Я рассчитывал коэффициенты теплопередачи, а она как обычно печатала на планшете. Ждать нам пришлось довольно долго. Наконец, в комнату вошла женщина со строгим лицом и уселась напротив Стратт.
— Благодарю, что обратились ко мне, — произнесла незнакомка с норвежским акцентом.
— Не стоит, доктор Локкен. Я здесь не по своей воле, — ответила Стратт.
— Серьезно? — Я удивленно посмотрел на Стратт. — А я-то думал, что встречу назначили вы.
Не отрывая взгляда от норвежки, она проговорила:
— Мне пришлось назначить встречу, так как в ходе телефонной конференции шесть государственных лидеров очень на этом настаивали. В итоге я сдалась.
— А вы… — Локкен повернулась ко мне.
— Райланд Грейс, — представился я.
Она прямо дернулась от неожиданности.
— Тот самый Райланд Грейс? «Анализ теорий, рассматривающих воду как основу жизни, и переоценка прогнозов эволюционных моделей» — ваша работа?
— Да, — кивнул я. — Вас что-то не устраивает?
— Вы знамениты, — улыбнулась Стратт.
— Скорее, печально известны, — строго поправила Локкен. — Ваша по-детски наивная статья стала пощечиной всему научному сообществу. Он работает на вас? — спросила она у Стратт. — Какая нелепость. Все его гипотезы о внеземных формах жизни оказались неверны.
— Моя гипотеза заключалась лишь в том, что для развития внеземной жизни не требуется вода. И тот факт, что обнаруженные нами организмы нуждаются в воде, еще не доказывает мою неправоту, — парировал я.
— Еще как доказывает. Две разных формы жизни, развивавшиеся независимо друг от друга, нуждаются в воде…
— Независимо? Вы в своем уме?! — вспылил я. — Вы искренне полагаете, будто нечто, столь сложное, как митохондрия, могло сформироваться одинаково дважды?! Ясно, что это результат панспермии!
Локкен отмахнулась от моих слов, словно от назойливого насекомого.
— Митохондрия астрофага очень отличается от земной. Очевидно, что они развивались независимо друг от друга, — заявила она.
— Но они на девяносто восемь процентов идентичны!
Стратт деликатно кашлянула.
— Не знаю, из-за чего вы спорите, но давайте…
— Эта идиотка, — я направил обвиняющий перст на Локкен, — считает, будто астрофаги возникли независимо от земных организмов, хотя совершенно очевидно: обе формы жизни связаны между собой!!!
— Очень увлекательно, но… — попыталась вмешаться Стратт.
Локкен грохнула кулаком по столу.
— И как, по-вашему, их общий предок умудрился преодолеть межзвездное пространство?!
— Так же, как его преодолевают астрофаги! — выкрикнул я.
Локкен подалась вперед, нависая над столом.
— Тогда почему мы до сих пор не встречали живые организмы из других звездных систем?
— Понятия не имею! — Я даже привстал со стула. — Может, всему виной случайность.
— Как вы объясните разницу в строении митохондрии?
— Четыре миллиарда лет эволюции, шедшей своим путем.
— Хватит, — негромко произнесла Стратт. — Вы что здесь устроили? Научными знаниями меряетесь? Мы собрались не для этого. Доктор Грейс, доктор Локкен, пожалуйста, сядьте!
Я шлепнулся на стул и скрестил руки на груди. Локкен тоже уселась на место.
— Доктор Локкен, — начала Стратт, вертя шариковую ручку, — вы изводили правительства разных стран назойливыми требованиями, чтобы мне вставляли палки в колеса. Снова и снова. Изо дня в день. Я в курсе, что вы мечтаете участвовать в проекте «Аве Мария», но не допущу разжигания международного конфликта. У нас нет времени на политические интриги и имперские амбиции, которые всегда сопровождают крупнейшие проекты.
— Я тоже не рада нашей встрече, — призналась Локкен. — Я здесь, к своему и вашему огромному неудовольствию, только потому, что у меня нет иного способа указать вам на конструктивный недостаток «Аве Марии».
— Мы выслали предварительные чертежи, ожидая в ответ общие комментарии. А вместо этого нас в приказном порядке вызывают в Женеву, — со вздохом сказала Стратт.
— Ну так запишите мои слова под грифом «общие комментарии».
— Можно было ограничиться электронным письмом.
— Вы бы его удалили. Вам придется выслушать меня, Стратт. Это важно.
Стратт еще немного покрутила ручку.
— Ладно, я здесь, — сказала она. — Говорите.
Прочистив горло, Локкен произнесла:
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но «Аве Мария» — прежде всего лаборатория. Лаборатория, которую мы можем послать на Тау Кита, дабы выяснить, почему эта звезда — и только она — не подверглась заражению астрофагами.
— Верно.
— Тогда, полагаю, вы также согласитесь, что бортовая лаборатория — важнейшая часть корабля?
— Да, — кивнула Стратт. — Иначе миссия бессмысленна.
— В таком случае у нас серьезные проблемы, — Локкен выложила на стол несколько листов бумаги. — У меня здесь список аппаратуры, которую вы хотите установить на борту. Спектрометры, секвенаторы ДНК, микроскопы, стеклянная тара для химических исследований…
— Я знаю, что в списке, — перебила Стратт. — Собственноручно его подписывала, давая добро.
— Большинство из перечисленного, — Локкен бросила листы на стол, — не будет работать в невесомости.
— Мы об этом подумали, естественно. — Стратт раздраженно закатила глаза. — Компании по всему миру выпускают специальные серии этого оборудования, рассчитанные на невесомость.
Локкен неодобрительно покачала головой.
— Вы хоть представляете, сколько подготовительных исследований проводилось при разработке электронных микроскопов? Газовых хроматографов? И всего остального из списка? Столетие научного прогресса возникло как результат многих ошибок и просчетов. И вы сочли, будто оборудование, предназначенное для нулевой гравитации, сразу же заработает?
— Не вижу иной альтернативы, если только вы не изобрели способ поддержания искусственной гравитации, — холодно отозвалась Стратт.
— Мы его изобрели. И очень давно, — настаивала Локкен.
Стратт кинула на меня изумленный взгляд. Безусловно, эти слова застали ее врасплох.
— Видимо, доктор Локкен говорит о центрифуге, — подсказал я.
— Я знаю, о чем говорит доктор Локкен, — огрызнулась Стратт. — Каково ваше мнение на сей счет?
— Я об этом не задумывался. Пожалуй… может сработать, — медленно ответил я.
— Нет. Такое не полетит, — запротестовала Стратт. — Не надо усложнять. Конструкция должна быть предельно проста. Большой цельный корпус, минимум движущихся частей. Чем больше наворотов, тем выше риск поломки.
— В данном случае риск оправдан, — не унималась Локкен.
— Тогда пришлось бы добавить «Аве Марии» громадный противовес, — Стратт поджала губы. — Прошу прощения, но у нас и так едва хватает энергии на выращивание астрофагов в расчете на нынешнюю массу корабля. Мы не можем ее удвоить.
— Погодите! У нас есть энергия для производства топлива в полном объеме? И с каких пор? — не выдержал я.
— Утяжелять корабль не потребуется. — Локкен шлепнула на стол еще один документ. — Если имеющуюся конструкцию поделить пополам между обитаемым отсеком и топливными баками, обе части будут иметь подходящее для центрифуги соотношение масс.
Стратт впилась глазами в чертеж.
— Вы хотите поместить все топливо с одной стороны? Это же два миллиона килограмм.
— Нет, — тряхнул головой я. — Топливо израсходуется.
Они обе уставились на меня.
— Это самоубийственная миссия, — пояснил я. — К моменту прибытия на Тау Кита топлива уже не останется. Доктор Локкен выбрала точку разделения так, чтобы хвостовая часть корпуса весила в три раза больше носовой. Отличное соотношение масс для центрифуги. Идея может сработать.
— Спасибо, — поблагодарила Локкен.
— И как вы собираетесь разделять корабль пополам? — недоумевала Стратт. — Как он трансформируется в центрифугу?
Локкен перевернула лист с чертежом обратной стороной, и мы увидели детальное изображение, на котором область между двумя половинами корпуса была обозначена как «Обтекатель кабеля».
— Между обитаемым отсеком и хвостовой частью корабля находятся кабельные барабаны. Раздвинув обе части корпуса на сто метров, мы обеспечим ускорение силы тяжести в один g.
Стратт задумчиво обхватила рукой подбородок. Неужели кому-то, наконец, удалось поколебать ее мнение?
— Мне не нравятся сложности… — начала Стратт. — Мне не нравится риск…
— Это исключает сложности и риск, — уверила Локкен. — Корабль, экипаж и астрофаги — лишь вспомогательные системы для лабораторного оборудования. Вам необходимо надежное оборудование. То, что проверено годами и миллионами человеко-часов коммерческого использования. В такой аппаратуре давно исправлены все возможные дефекты. Если вы обеспечите на борту ускорение в один g, следовательно, оборудование окажется в оптимальных условиях и будет исправно работать.
— Хмм… — промычала Стратт. — Что скажете, Грейс?
— По-моему… это неплохая идея.
— Серьезно?
— Да, — сказал я. — Мы в любом случае должны спроектировать корабль так, чтобы он выдержал четыре года постоянного ускорения в полтора g или около того. Придется делать особо прочный корпус.
Стратт внимательно посмотрела на чертеж.
— А не приведет ли искусственная гравитация к тому, что в обитаемом отсеке пол и потолок поменяются местами?
И она была права. Конструкция «Аве Марии» предполагала, что «низ» — там, где двигатели. Когда корабль начнет ускоряться, экипаж притянет к «полу». Однако внутри центрифуги «низ» всегда с противоположной стороны от центра вращения. То есть «пол» окажется там, где носовая часть корабля.
— Да, это может стать проблемой. — Локкен задумчиво разглядывала чертеж. — Кабели крепятся не напрямую к обитаемому отсеку, а к двум большим шарнирам по обеим сторонам корпуса: сюда и сюда, — показала она. — Носовую часть корпуса можно развернуть на сто восемьдесят градусов. Тогда в режиме центрифуги нос станет смотреть «внутрь», в сторону хвостовой части. И в обитаемом отсеке сила гравитации обеспечит тяготение не к носу корабля, а в ту же сторону, что и при работающих двигателях!
Некоторое время Стратт переваривала услышанное.
— Это довольно сложный механизм, — наконец, заговорила она. — К тому же вы предлагаете разделить корпус на две части. Неужели так мы действительно рискуем меньше?
— Да, мы рискуем меньше, чем если бы стали использовать на борту абсолютно новое, непроверенное оборудование, — вмешался я. — Поверьте мне, я много лет проработал с высокочувствительной аппаратурой. Она очень капризна и требует осторожного обращения даже в идеальных условиях.
Стратт постучала ручкой по столу.
— Хорошо. Мы так и сделаем, — решительно проговорила она.
— Отлично, — заулыбалась Локкен. — Я составлю документ и вышлю в ООН. Можно сформировать комитет…
— Нет. Я сказала, мы так и сделаем, — Стратт поднялась со стула. — Теперь вы в нашей команде, доктор Локкен. Собирайтесь. Встретимся в аэропорту Женевы. Терминал три, частный борт, называется «Стратт».
— Что? Я сотрудник ESA. Не могу же я просто…
— Да вы не волнуйтесь, — успокоил я доктора Локкен. — Стратт сейчас позвонит вашему начальнику, или начальнику вашего начальника, или кому-нибудь еще и предупредит, что теперь вы работаете на нее. Вас только что приняли на другую службу.
— Но… я не вызывалась лично проектировать корабль! — запротестовала Локкен. — Я лишь хотела указать…
— А я и не говорю, что вызывались, — возразила Стратт. — Это дело не добровольное.
— Не силой же вы меня потащите!
— Либо мы встретимся в аэропорту через час, либо через два вас туда доставит жандармерия. Выбирайте, — бросила Стратт, выходя из переговорной.
Некоторое время Локкен в изумлении смотрела на закрывшуюся дверь, а потом повернулась ко мне.
— Вы привыкнете, — проговорил я.
* * *
Мой корабль — центрифуга! Теперь я вспомнил! Так вот, для чего нужен таинственный «обтекатель кабеля»! Там кабельные барабаны. Корабль может разделяться пополам, обитаемый отсек переворачивается, и начинается вращение! Деталь, обеспечивающая переворот, и есть то самое кольцо, которое я видел на корпусе во время выхода за борт! Теперь я припоминаю конструкцию. Два больших шарнира, с помощью которых обитаемый отсек разворачивается на сто восемьдесят градусов перед тем, как заработает центрифуга.
Такое конструктивное решение неожиданно напоминает космический корабль «Аполлон». При запуске лунная кабина располагалась под отсеком экипажа, но потом они отстыковывались, обитаемый отсек разворачивался и, заново соединившись с лунной кабиной, летел к Луне. Это один из технических приемов, которые, на первый взгляд, кажутся смешными, но на самом деле оказываются самым эффективным способом решения задачи.
Подлетаю к пульту управления и проверяю многочисленные экраны. Убедившись, что на очередном экране нет того, что я ищу, перемещаюсь к следующему, и так далее. Наконец, обнаруживаю искомое — экран центрифуги. Как выяснилось, он прятался в панели «Системы жизнеобеспечения».
Тут вроде все просто. Вижу окошки крена, тангажа и рыскания: они показывают нынешнее состояние корабля по аналогии с системой навигации. А вот отдельное окно — «Угол обитаемого отсека». Видимо, это и есть механизм разворота. Значения везде стоят одинаковые:
«0° в секунду».
Ниже замечаю кнопку «Начать процедуру запуска центрифуги». А под ней ряды цифр, отражающих вращательное ускорение, конечную скорость, скорость вращения кабельного барабана, расчетное ускорение силы тяжести в лаборатории. Там же расположены четыре окна, отвечающие за состояние кабельных барабанов (следовательно, барабанов четыре — по два с каждой стороны корпуса), а кроме того, протоколы действий в случае чрезвычайной ситуации и еще многое, чего я, признаюсь, не понимаю. Главное, везде предустановлены значения. Вот за что люблю компьютерные системы: все просчитано, и вам не нужно заморачиваться.
И все же я внимательно изучаю протокол действий в случае нештатной ситуации. Там значится лишь: «Замедлить вращение». Жму туда, выпадает новое меню. Похоже, варианты таковы: «Замедлить вращение», «Остановить все кабельные барабаны» и еще один, выделенный красным, — «Отстыковка». Вот уж, чего я точно делать не собираюсь.
Предполагаю, что кнопка «Замедлить вращение» плавно затормозит вращение корабля в случае возникновения неполадок. Звучит логично, поэтому настройки оставлю, как есть.
Почти запускаю центрифугу, но в последний момент останавливаюсь. А все ли у меня привязано? Безопасно ли подвергать корабль резкому воздействию мощной силы? Что за нелепый страх? Корабль шел в режиме постоянного ускорения несколько лет! Не развалится же он под действием небольшой центробежной силы, верно?
А верно ли? Как и сотни космонавтов до меня, я вручаю свою жизнь инженерам, спроектировавшим этот корабль. То есть доктору Локкен. Надеюсь, она справилась с поставленной задачей.
Жму на кнопку. Сначала ничего не происходит. Даже успеваю подумать, нажал ли я на экран как следует, или лишь неуклюже провел пальцем, как это часто случалось у меня с мобильным телефоном. Но в следующее мгновение раздается сигнал тревоги. Каждые несколько секунд звучит серия из трех пронзительных гудков. Такой громкий звук ни один член экипажа точно не пропустил бы. Скорее всего, это финальное предупреждение на случай, если команда не может связаться друг с другом.
На экране над моей головой выводится сообщение о блокировке петроваскопа. Значит, я был прав, предполагая, что маневровые двигатели работают на астрофагах. Конечно, если вдуматься, это логично. Но до сих пор я не был уверен.
Гудки прекращаются, но ничего вроде бы не происходит. И тут я замечаю, что оказался ближе к навигационной консоли. Тогда я намеренно перемещаюсь к стене командного отсека. Вытягиваю вперед руку, стараясь восстановить равновесие, но меня опять сносит к навигационной консоли.
— Оййй! — вырывается у меня.
Началось. Не я плыву к навигационной консоли. Весь круговой пульт управления надвигается на меня! Корабль начинает вращаться. Все куда-то едет и меняет направление. Так происходит потому, что обитаемый отсек выполняет разворот. Процесс может оказаться сложнее, чем я думал.
Оттолкнувшись от стены ногой, быстро усаживаюсь в пилотское кресло. И вдруг я куда-то ухаю. Точнее, ухает весь отсек. Нет, это какой-то бред. Ничего никуда не ухает. Просто корабль раскручивается все быстрее и быстрее. И, таким образом, наращивает ускорение. Кроме того, носовая часть корпуса отстыковалась от хвостовой и разворачивается на двух больших шарнирах. Когда разворот завершится, нос корпуса будет обращен внутрь, к хвосту. И все это происходит одновременно, а значит, я сейчас подвергаюсь воздействию довольно необычного сочетания сил. Процесс крайне сложный, но, к счастью, выполняю его не я. Все контролируется компьютерами.
Смотрю на экран центрифуги.
Угловая скорость тангажа: 0,17° в секунду
Отстыковка модулей: 2,4 метра
Раздается негромкий сигнал, и всплывает еще одно сообщение:
Угол обитаемого отсека: 180°.
Думаю, вся последовательность была хорошо отлажена заранее, дабы снизить нагрузку на систему или/и на экипаж. Процесс идет очень плавно. Я лишь испытываю постепенное увеличение гравитации, когда мне кажется, будто все куда-то ухает. Ощущения, конечно, странные.
Разумом я понимаю, что нахожусь внутри вращающегося корабля. Но иллюминаторов, чтобы выглянуть наружу, нет. Только экраны. Я проверяю экран телескопа, который по-прежнему нацелен на «Объект А». Звезды на заднем плане никуда не движутся. То есть телескоп, передавая картинку, каким-то образом учитывает и компенсирует режим центрифуги. Эта часть программного обеспечения наверняка сложная, особенно принимая во внимание, что камера находится не совсем в центре вращения.
Руки тяжелеют, и я опираюсь на подлокотники. Придется вновь включить в работу бездействовавшие мышцы шеи. Через пять минут после запуска центрифуги я ощущаю гравитацию чуть меньше земной. Сигнал из четырех гудков объявляет о завершении перехода в новый режим.
Проверяю экран центрифуги.
Угловая скорость тангажа: 20,71° в секунду
Отстыковка модулей: 104 метра
Гравитация в лаборатории: 1,00 g
На схеме корабля видно, что корпус «Аве Марии» разделился на две части. Носовая часть обитаемого отсека развернута внутрь, к хвосту. Разделенные половинки смотрятся забавно, и вся конструкция медленно крутится. На самом деле вращение происходит с большой скоростью, просто на схеме это показано медленно.
Отстегиваюсь от кресла и, подойдя к шлюзовой камере, открываю внутренний люк. В командном отсеке опять начинает чувствоваться запах аммиака, но уже не так сильно, как раньше. Инопланетный артефакт лежит на полу камеры. Тыкаю цилиндр кончиком пальца, проверяя температуру. Он все еще довольно горячий, но не обжигающе раскаленный. Хорошо. Значит, внутри нет источника тепла или какого-то другого загадочного устройства. Просто сначала он был очень горячим.
Поднимаю цилиндр. Хочу понять, из чего он сделан и что внутри. Покидая командный отсек, бросаю взгляд на экран телескопа. Даже не знаю, зачем — наверное, решил проверить, не замышляют ли чего-нибудь инопланетные корабли, оказавшиеся поблизости. «Объект А» вращается вокруг своей оси и вроде бы с той же скоростью, что и «Аве Мария». Увидев, как мой корабль начал вращаться, инопланетяне наверняка решили, будто это очередной коммуникационный сигнал. Первое недопонимание между человечеством и разумной инопланетной расой. Горжусь, что был причастен к историческому событию.
* * *
Ставлю цилиндр на лабораторный стол. С чего начать? Со всего! Первым делом с помощью счетчика Гейгера проверяю, не радиоактивен ли цилиндр. Нет. Отлично. Тыкаю в него разными предметами, пытаясь оценить твердость оболочки. Материал твердый. Выглядит, как металл, но по ощущениям это нечто иное. С помощью мультиметра проверяю, электропроводен ли цилиндр. Нет. Интересно.
Тогда я вооружаюсь молотком и стамеской. Мне нужен крохотный кусочек оболочки для газового хроматографа — так я пойму, из какого вещества сделан цилиндр. После нескольких ударов молотка стамеска крошится. На цилиндре ни царапины. Хмм…
Весь цилиндр в газовый хроматограф не влезет. Но я обнаруживаю ручной рентгеновский спектрометр. Он похож на пистолет для считывания штрих-кодов. Прост в использовании и даст некоторое представление о материале, из которого сделана эта штуковина. Прибор не столь точен, в сравнении с газовым хроматографом, но все лучше, чем ничего. После быстрого сканирования прибор сообщает, что цилиндр сделан из ксенона.
Что?! Желая убедиться в корректности работы хроматографа, проверяю его на стальном столе. Он идентифицирует железо, никель, хром и прочее, чему надлежит там быть. Снова сканирую цилиндр и снова получаю тот же странный результат. Повторяю процедуру еще четырежды и каждый раз получаю одинаковый ответ.
Почему я столько раз повторял одно и то же исследование? Потому что его результат не имеет смысла. Ксенон — благородный газ. Он ни с чем не вступает в реакцию и не образовывает связи. И этот газ находится при комнатной температуре. И каким-то образом входит в состав твердого материала, из которого сделан цилиндр.
Нет, причина не в том, что ксенон внутри цилиндра. Ничего подобного. Спектрометр не способен проникнуть так глубоко. Он лишь определяет вещества на поверхности. Если бы я направил его на никель, покрытый золотом, прибор сообщил бы: «100 % золото». Ведь это все, что он видит. Спектрометр может лишь распознать, какие молекулы находятся на поверхности цилиндра. И судя по всему, это молекулы ксенона.
Моему портативному спектрометру не под силу идентифицировать элементы с атомным номером меньшим, чем у алюминия. Следовательно, там может быть и углерод, и водород, и азот, и что угодно. Но из всех элементов, которые прибор в состоянии определить, он увидел… чистый ксенон.
Как?! Я плюхаюсь на табурет и изумленно смотрю на цилиндр. Что за странный артефакт! Даже не знаю, как назвать благородный газ, вступивший в реакцию с другими веществами. Позорным?
Я сбит с толку, но у этой ситуации есть один хороший побочный эффект. Я, наконец, оставляю цилиндр в покое и просто осматриваю его. И неожиданно замечаю тонкую линию, которая опоясывает цилиндр примерно в дюйме от вершины. Провожу по ней ногтем. Выемка тут явно не просто так. Может, это крышка? Тогда, наверное, ее нужно открыть?
Снова беру цилиндр и пытаюсь отсоединить крышку. Она не двигается. Тогда пытаюсь открутить. Снова неудача. Но ведь инопланетяне вовсе не обязаны следовать привычному для нас правилу «вправо-закручивается-влево-откручивается». Пробую повернуть крышку по часовой стрелке, и она поддается! Сердце екает от волнения.
Продолжаю крутить. Повернув крышку на 90 градусов, чувствую, как она отсоединяется. Я разъединяю цилиндр на две части. Внутри обеих какие-то мудреные штуки. Это… модели? Из оснований обеих половинок торчат тоненькие усики, идущие к сферам разных размеров. Движущихся частей не видно, и все детали вроде бы сделаны из того же загадочного материала, что и сам цилиндр.
Сначала займусь основанием. Надо же откуда-то начинать. Каждый ус поддерживает… абстрактную скульптуру? Две сферы — одна размером с мраморную крошку, другая с дробинку — удерживаются на тончайших усиках, которые, словно веточки, растут из основного вертикального ствола. Вершины обеих сфер соединяет странная парабола. Конструкция кажется смутно знакомой… Почему?
— Линия Петровой! — вырывается у меня.
Я столько раз видел эту дугу, что узнаю ее где угодно. Сердце рвется из груди.
— Выходит, ты изображаешь звезду, — бормочу я, глядя на большую сферу, — а малыш рядом — планету.
Инопланетяне знают об астрофагах. Или, по крайней мере, о линии Петровой. Но, в сущности, это ничего не дает. Раз «Объект А» работает на астрофаговом топливе, значит, понятное дело, инопланетяне в курсе, что такое астрофаги. К тому же мы в звездной системе, где есть линия Петровой, а значит, неудивительно, что они знают и о дуге. Судя по всему, система Тау Кита может оказаться местом их обитания.
И все-таки для начала неплохо. Мы «разговаривали», обмениваясь вспышками двигателей. Таким образом, они сообразили, что я тоже использую астрофагов и могу «видеть» (с помощью устройств на борту) частоту Петровой. А следовательно, и линию Петровой. Молодцы!
Перехожу ко второй половинке. Основание ощетинилось десятками усов. Все они разной длины, и каждый увенчан сферой меньше миллиметра в диаметре. Тыкаю один из усов пальцем — не сгибается. Надавливаю сильнее и сильнее. В итоге вся конструкция начинает скользить по столешнице. Удивительно крепкие штуковины, учитывая, какие они тонюсенькие.
Видимо, ксенон, вступая в соединение, образовывает по-настоящему прочный материал. И это не дает мне, как исследователю, покоя! Ладно, сейчас не время думать о соединениях ксенона — лучше сосредоточиться на текущей задаче.
Я пересчитываю усы, каждый со своей сферой. Их оказывается тридцать один. Во время подсчета замечаю одну любопытную вещь. Один ус торчит ровно из центра круглого основания, но, в отличие от остальных, заканчивается иначе. Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть повнимательнее.
Над ним возвышаются две сферы шара разного диаметра, соединенные дугой. Ага, понятно. Передо мной уменьшенная копия модели линии Петровой из основания цилиндра. Масштаб примерно один к двадцати.
В этой миниатюрной модели ус, идущий к вершине сферы, расположенной на конце другого усика, сделан еще тоньше. Хотя нет, не просто к вершине сферы. Дуга идет к очередной модели линии Петровой. Я оглядываю всю штуковину в поисках таких же моделей, но больше не вижу. Лишь одна в центре и одна, соединенная с ней сбоку.
— Минуточку… Минууууточку…
Выдвигаю ящик с лабораторным ноутбуком. Пора воспользоваться колоссальной бортовой библиотекой. Нахожу здоровенную таблицу с нужными данными, переношу ее в Excel (Стратт любит проверенные, готовые к работе продукты) и произвожу ряд операций. Вскоре я выстраиваю график. И все встает на свои места.
Звезды. Маленькие сферы на концах усов символизируют звезды. Понятное дело — где еще может быть линия Петровой? Но это не просто какие-то там старые звезды. А вполне конкретные. Все они находятся в строго выверенных позициях относительно друг друга и четко в центре — Тау Кита. Ракурс звездной карты выбран необычно. Чтобы позиции сфер совпали с выстроенным мной графиком расположения звезд, пришлось наклонить часть цилиндра под углом в 30 градусов и немного развернуть.
Ну конечно, все земные данные строятся, исходя из орбитальной плоскости Земли. У представителей других планет иная система координат. Но вне зависимости от угла зрения результат будет одинаков: внутри цилиндра — карта местной системы звезд.
И тут мой взгляд приковывает тоненькая ниточка, связывающая центральную сферу (Тау Кита) с другой сферой. Нахожу имя второй звезды в своем каталоге. Она называется 40 Эридана. Но, готов поспорить, экипаж «Объекта А» зовет ее домом.
Вот суть их сообщения: «Мы из системы 40 Эридана. А теперь мы здесь, в системе Тау Кита». И даже больше. Еще они говорят: «У 40 Эридана имеется линия Петровой, как и у Тау Кита».
Неожиданно меня осеняет.
— Получается, вы тоже в беде?!
Конечно! Астрофаговая инфекция распространяется на все местные звезды. Эти ребята с планеты, вращающейся вокруг 40 Эридана, которая, как и наше Солнце, поражена астрофагами! Судя по всему, там отлично развита наука, и они сделали то же, что и мы, — построили корабль и отправились на Тау Кита посмотреть, почему она не гаснет.
— Черт меня побери! — восклицаю я.
Пожалуй, я слишком тороплюсь с выводами. А что, если инопланетяне специально культивируют астрофагов, собрав их с местной линии Петровой? И даже сами их породили? А вдруг им просто нравится, как выглядит линия Петровой? Сообщение в цилиндре может иметь массу разных смыслов. Но скорее всего, на мой субъективный взгляд, ребята отправились сюда в надежде найти решение проблемы, вызванной астрофагами.
Инопланетяне. Настоящие инопланетяне. Инопланетяне из системы 40 Эридана. Тогда, наверное, я могу называть их эриданцами? Трудно выговаривать, еще труднее запомнить. Эридиане? Нет. А если эридианцы? Фонетически напоминает «иридий» — один из самых классно звучащих элементов в таблице Менделеева. Решено, назову их эридианцами.
Мне ясно, как надо ответить на послание. Несколько дней назад я тщательно изучил содержимое лаборатории. В одном из ящиков хранится набор инструментов для работы с электроникой. Главное — вспомнить, в каком именно. Я, естественно, не помню. Некоторое время трачу на то, чтобы перерыть все ящики и заставить себя при этом не ругаться, но в итоге нахожу искомое.
Увы, здесь нет ксенонита (так я назвал загадочное инопланетное вещество, из которого сделан цилиндр, и никто мне не указ). Зато есть припой и паяльник. Беру кусочек припоя, расплавляю с одного края и приделываю к сфере, обозначающей Тау Кита. К счастью, кусочек сразу же прилипает. С ксенонитом нет никаких гарантий.
Проверяю себя не один и не два, а целых три раза, дабы удостовериться, что верно соотношу одну из маленьких звезд с нашим Солнцем (освещающим Землю). И припаиваю к Солнцу другой конец проволоки.
Порывшись в запасах, нахожу кусочек твердого парафина. Немного усилий, открытого пламени и тихих ругательств, и из моих рук выходит жалкое подобие модели линии Петровой, присланной инопланетянами. Прикрепляю дугу к Солнцу. Смотрится неплохо. По крайней мере, идею уловить можно.
Разглядываю свое творение. Изящные тонкие линии ксенонитовых усов изуродованы добавленной мною проволокой с двумя пузырями на концах и страшненькой восковой дугой. Словно в углу картины Леонардо да Винчи кто-то накалякал цветными карандашами. Однако придется работать с тем, что имеем.
Пытаюсь прикрутить к цилиндру крышку, но теперь они не хотят соединяться. Пытаюсь снова. Тщетно. Наконец, вспомнив, что эридианцы используют винты с левой резьбой, поворачиваю крышку против часовой стрелки, как бы «откручивая». В следующие мгновение обе части цилиндра плотно соединяются.
Теперь надо отправить посылку обратно. Вежливо. Да только я не смогу. По крайней мере, не в режиме центрифуги. Стоит мне выйти за борт, как я тут же улечу далеко в космос.
Хватаю цилиндрическую штуковину и карабкаюсь в командный отсек. Опять пристегиваюсь ремнями к пилотскому креслу и нажимаю «Замедлить вращение». И вновь я чувствую, как отсек кренится, правда, теперь вроде бы в другую сторону, хотя знаю, что на самом деле все остается на своих местах, просто на меня действует боковое ускорение.
Гравитация постепенно исчезает, отсек «выравнивается», и я снова в невесомости. На сей раз никакой паники. Наверное, мой рептильный мозг примирился с тем, что гравитация то появляется, то исчезает. Трансформация завершается последним глухим ударом, когда обитаемый отсек, перевернувшись, вновь пристыковывается к хвостовой части корабля.
Облачаюсь в скафандр, хватаю цилиндр и опять устремляюсь за борт. Теперь не надо проделывать весь путь по корпусу с перестегиванием фалов. Я просто защелкиваю карабин в шлюзовой камере.
«Объект А» прекратил вращаться — наверное, повторил за «Аве Марией». Расстояние до их корабля по-прежнему 217 метров. Не нужно быть легендарным Джо Монтаной, чтобы сделать этот пас. Мне всего лишь нужно толкнуть цилиндр в сторону «Объекта А», корпус которого не меньше ста метров в диаметре. Вряд ли я промахнусь.
Отправляю штуковину обратно. Она уплывает от меня с приемлемой скоростью. Около 2 метров в секунду — темп бега трусцой. Это тоже своего рода коммуникация. Таким образом я сообщаю своим новым друзьям, что могу доставлять посылки несколько быстрее. Цилиндр удаляется к кораблю эридианцев, а я возвращаюсь к себе.
— Ну что ж, ребята, — произношу я вслух, — враг моего врага — мой друг. Если астрофаги ваши враги, то я ваш друг.
Смотрю на экран телескопа. Правда, иногда немного отвлекаюсь, так как играю в пасьянс «Косынку» в уголке навигационной панели. Но каждые несколько секунд проверяю экран телескопа. Пара плотных перчаток, которые я притащил из лаборатории, пытаются куда-то уплыть. Я хватаю их и засовываю в спинку кресла.
Прошло уже два часа, но мои инопланетные друзья до сих пор молчат. Или они ждут от меня еще каких-то сигналов? Я лишь попытался сообщить, с какой звезды прилетел. И теперь очередь эридианцев что-нибудь ответить, верно? Интересно, есть ли у них вообще понятие очередности реплик в диалоге? Или это принято только среди людей? А что, если эридианцы живут по два миллиона лет, и пауза в сотню лет перед ответом считается у них признаком вежливости?
Как же избавиться от красной семерки в самой правой стопке? У меня нет ни одной черной восьмерки, и…
Движение! Я так резко поворачиваюсь к экрану телескопа, что мои ноги взмывают почти в центр командного отсека. Ко мне плывет еще один цилиндр! Вероятно, мгновение назад его отправил многорукий робот, вмонтированный в корпус эридианского корабля. Проверяю экран радара. «Объект Б» приближается со скоростью больше метра в секунду. У меня всего лишь несколько минут, чтобы залезть в скафандр!
Ныряю в скафандр и запускаю процедуру шлюзования. Открыв внешний люк, тут же замечаю кувыркающийся цилиндр. Интересно, это старый или уже новый? На сей раз он направлен четко к шлюзовой камере. Наверное, проследив, откуда я появился и куда ушел, эридианцы решили облегчить мне жизнь. Заботливые вы мои!
И какая точность! Через минуту цилиндр вплывает прямо в середину открытого проема шлюзовой камеры. Я ловлю посылку, машу рукой в сторону «Объекта А» и задраиваю внешний люк. Вряд ли эридианцы понимают, что означает мой приветственный жест, но я не мог не помахать.
Возвращаюсь в командный отсек и вылезаю из скафандра. Цилиндр пока телепается возле шлюзовой камеры. В ноздри снова ударяет волна аммиака, но теперь я к этому готов. Надев толстые лабораторные перчатки, хватаю цилиндр. Жар ощущается даже через огнеупорную ткань. Знаю, что сперва нужно дать капсуле охладиться, но я не хочу ждать.
Цилиндр выглядит так же, как и в прошлый раз. Откручиваю крышку по часовой стрелке. Внутри уже не звездная карта. Теперь там модель. Что же это?
На одиночной ножке, идущей от основания, укреплена асимметричная фигура. Нет, две асимметричных фигуры, соединенных трубой. Эй, погодите! Одна из фигур — это «Аве Мария». А другая — «Объект А».
У моделей не проработаны детали, нет текстуры. Но раз я понял, что именно они обозначают, значит, цель достигнута. Фигурка «Аве Марии» в длину три дюйма, а «Объект А» почти восемь. Ну и громадный же у них корабль!
А что за соединительная труба между ними? Она идет от шлюзовой камеры «Аве Марии» к центру ромба на корпусе «Объекта А». Ширина туннеля как раз совпадает с диаметром внешнего люка моей шлюзовой камеры.
Эридианцы предлагают встретиться.
