Глава 21
— Мы можем сделать это в индивидуальном порядке, — предложил я. — Я побеседую с каждым лично.
Передо мной на диване сидели трое будущих космонавтов. Специально для нынешней встречи я занял комнату отдыха и запер дверь. В центре дивана сидел Яо, с неизменно строгим выражением лица. Справа от него, демонстрируя безупречную осанку, расположился Дюбуа. Слева от Яо, изредка потягивая пиво, развалилась Илюхина.
— Нужды в личных встречах нет. Среди членов миссии секретам не место, — отрезал Яо.
Я заерзал на стуле. Ну почему Стратт поручила это именно мне? Речи произносить я не мастер и как обсуждать деликатные вопросы, не знаю. Уверяла, будто экипаж симпатизирует мне больше всех. С чего бы? Может, я произвожу впечатление открытого и приятного человека лишь на ее фоне? Как бы то ни было, до запуска оставался месяц, и разговор провести придется.
— Итак, с кого начнем? — спросил я.
Дюбуа поднял руку.
— Если позволите, я готов высказаться, — произнес он.
— Отлично, — кивнул я, проверив, пишет ли ручка. — Ну и… как бы вы хотели умереть?
Да уж. Неловкий вопрос. Но кто-то должен его задать. Эти трое решили пожертвовать жизнью, дабы у всех нас появился шанс побороться за спасение. И наименьшее, что мы могли дать взамен, — позволить героям умереть так, как им хотелось.
Дюбуа вручил мне листок бумаги.
— Я подробно изложил свое пожелание, — проговорил он. — Думаю, вы найдете здесь все необходимое.
На листке оказались тезисы, помеченные пунктами, чертежи и несколько ссылок внизу.
— Что это? — спросил я.
— Я бы предпочел умереть от удушения азотом, — пояснил Дюбуа, указывая куда-то в середину документа. — Насколько мне удалось выяснить, это один из наиболее щадящих способов эвтаназии.
Я кивнул и сделал пару пометок.
— Здесь перечислено оборудование, которое мне понадобится для успешного выполнения процедуры. И оно укладывается в норму допустимого веса личных вещей, — добавил он.
Я сосредоточенно сдвинул брови, просто не зная, что сказать.
Сложив руки на коленях, Дюбуа продолжил:
— Все просто: потребуется баллон с азотом и универсальный разъем для скафандра. Я надену скафандр и вместо кислорода подключу азот. Рефлекс удушения возникает от избытка углекислого газа в легких, а не из-за кислородного голодания. Вентиляционный контур скафандра будет регулярно удалять выдыхаемый мною углекислый газ, и останется только азот. Я почувствую усталость и, возможно, легкое головокружение. А потом потеряю сознание.
— Понятно. — Я стараюсь сохранять профессионализм. — А если скафандра не окажется?
— В пункте номер четыре изложен запасной план. Если нет скафандра, я воспользуюсь шлюзовой камерой. Ее объем позволит избежать неприятных эффектов из-за накопления углекислоты.
— Хорошо. — Я еще кое-что записал. Впрочем, это было излишне: Дюбуа тщательно продумал свой план. — Мы проследим, чтобы на борт доставили большой баллон с азотом и еще один запасной, на случай, если первый протечет.
— Отлично. Благодарю вас.
Я убрал бумагу Дюбуа.
— Ваши пожелания, Илюхина?
Она отставила свое пиво в сторону.
— Я хочу героин.
Все уставились на нее. Даже Яо немного покраснел.
— Простите, что?! — переспросил я.
— Героин. — Она пожала плечами. — Я всю жизнь была паинькой. Никакой наркоты. Секс от случая к случаю. Ну, хоть перед смертью кайфану! Люди сплошь и рядом умирают от героина. Наверняка не самый плохой конец.
— Вы желаете умереть… — я потер виски, — от передозировки героина?
— Не сразу, — уточнила Илюхина. — Прежде я желаю получить удовольствие. Начну с хорошей дозы. Забалдею. Все наркоманы говорят, что первые несколько раз самые-самые. Дальше уже не то. И я хочу ощутить эти первые разы. А потом устрою себе передоз.
— Полагаю… мы можем пойти вам навстречу, — ответил я. — Хотя смерть от передозировки порой мучительна.
— Пусть врачи рассчитают оптимальные дозы, — отмахнулась Илюхина. — Первые несколько раз хочу максимально улететь. А в смертельную дозу, кстати, можно добавить препараты, чтобы я умерла без боли.
Я записал ее пожелания.
— Хорошо. Героин. Не знаю, где мы его возьмем, но как-нибудь разберемся, — пробормотал я.
— На вас работает весь мир, — проговорила Илюхина. — Закажите у фармкомпании партию героина для меня. Это не сложно.
— Ясно. Уверен, Стратт с кем-нибудь созвонится и решит вопрос.
Я тяжко вздохнул. С двумя разобрались, остался третий.
— Ну что же, командир Яо, ваш черед.
— Мне нужен пистолет, — произнес он. — Type-92. Стандартное оружие армии Китая. На борту хранить в сухом герметичном пластиковом контейнере.
Выбор Яо имел смысл. Быстрая и безболезненная смерть.
— Пистолет. Понял. Тут все просто.
— Я умру последним, — сказал Яо, глядя на своих товарищей. — Если с вашей эвтаназией что-нибудь пойдет не так, я буду наготове с оружием. На всякий случай.
— Очень предусмотрительно, — кивнул Дюбуа. — Спасибо.
— Только не застрели меня, пока я ловлю кайф, — ухмыльнулась Илюхина.
— Принято, — коротко бросил Яо и повернулся ко мне. — Мы закончили?
— Да, — кивнул я, торопливо поднимаясь со стула. — Это было ужасно неловко. Всем спасибо. А теперь я должен… вас покинуть. Меня ждут в другом месте.
* * *
Я лежу в кровати и корчусь от боли. Обожженная рука горит невыносимо. Таблетки почти не помогают. Может, стоит поискать героин Илюхиной? Нет-нет, я не стану. Вот если бы мне предстояло погибнуть, тогда однозначно стоило бы. Вот на чем надо сосредоточиться: я больше не обречен на смерть. Если я сделаю все правильно, то спасу мир и вернусь домой!
Боль немного стихает. Она приходит и уходит волнами. Надо бы посмотреть литературу по ожогам. По крайней мере, узнаю, когда перестанет саднить.
Тук!
— Ммм? — рассеянно мычу я.
Тук!
Оборачиваюсь на звук. Рокки стучит по стенке шлюзовой камеры.
— Рокки!!! — Я скатываюсь с койки на здоровый правый бок и подползаю к шлюзу. — Рокки, дружище, ты как?
В ответ доносится едва слышное гудение.
— Не понимаю. Говори громче, — прошу я.
— Болею… — бормочет он.
— Да, ты болен. Потому что оказался в моем воздухе. Конечно, болен. Да ты чуть не погиб!
Рокки делает попытку приподняться, но тут же валится на пол.
— Как я вернулся сюда, вопрос?
— Я тебя перетащил.
Он взволнованно постукивает пальцем по полу.
— Ты касался моего воздуха, вопрос?
— Да, недолго.
— Кожа на руке неровная. — Рокки показывает на мою левую руку. — Там рана, вопрос?
Скорее всего, с помощью своего сонара он видит сквозь бинты. Представляю, как мерзко выглядит моя рука. Я догадывался, что рана серьезная. А теперь знаю наверняка.
— Да, но я поправлюсь.
— Ты поранился, спасая меня. Спасибо!
— Ты поступил точно так же. Как твой радиаторный орган? Ты загорелся, и туда набилось полно сажи и оксидов.
— Он заживает. — Эридианец обводит пальцем следы копоти на стенах и полу шлюзовой камеры. — Все это вышло из меня, вопрос?
— Да.
— Но как, вопрос?
Я чувствую легкий прилив самодовольства. Разве я не имею права? Это была непростая задача, но я с ней справился. Я киваю головой в сторону стальной коробки, теперь уже в тройной защите, на стене шлюзовой камеры.
— Я сделал устройство, которое сильно дует. Направил струю воздуха на твои вентиляционные щели, и вся гадость вышла.
Некоторое время Рокки молчит. А потом раздается его дрожащий голос:
— Как долго это было внутри меня, вопрос?
Прикинув в уме, отвечаю:
— Где-то… пару дней.
— Ты чуть не убил меня.
— Что?! Как?! Я вычистил всю сажу из твоего радиатора!
Рокки поворачивается поудобнее.
— Черное вещество — не сажа. Его производит мое тело, чтобы прикрыть рану, пока она заживает.
— Ох… — вырывается у меня. — О, нет.
Выходит, я выдул из Рокки вовсе не сажу. Я сорвал корочки с его ран!
— Мне так жаль! Я лишь пытался помочь.
— Все в порядке. Но если бы ты сделал это раньше, я бы умер. А так, мои раны достаточно зажили. Струя воздуха помогла несильно. Но спасибо.
Я закрываю лицо руками.
— Прости!
— Не извиняйся! Ты спас меня, перетащив сюда. Спасибо-спасибо-спасибо! — Рокки пытается встать, но секунду спустя обрушивается на пол. — Я слабый. Но я поправлюсь.
Я делаю шаг назад и сажусь на койку.
— Может, тебе будет лучше в невесомости? Хочешь, я отключу центрифугу?
— Нет. Гравитация помогает выздоравливать. — Рокки подсовывает конечности под туловище. Наверное, так ему удобнее отдыхать. — Капсула с образцами цела, вопрос?
— Да. Она в лаборатории. Я сделал в герметичной камере атмосферу Эдриана и поместил туда капсулу с образцами и немного астрофагов. Скоро пойду проверю, как там дела.
— Хорошо, — отзывается Рокки. — Умение людей видеть свет очень полезно.
— Спасибо, — благодарю я. — Но мой человеческий мозг оказался не настолько полезен. Я не знаю, как достать образцы из камеры.
Рокки слегка покачивает туловищем.
— Ты запечатал образцы, а теперь не знаешь, как до них добраться?
— Именно.
— Обычно ты не глупый. Почему глупый, вопрос?
— Люди плохо соображают, когда хотят спать. Или когда принимают лекарства от боли. А я сейчас устал и принял таблетки.
— Тебе надо выспаться.
— Скоро так и сделаю, — говорю я, поднимаясь с койки. — Но сначала я должен стабилизировать нашу орбиту. Наш апоцентр и перицентр… в общем, у нас не самая удачная орбита.
— Скорректировать орбиту, когда плохо соображаешь. Отличный план!
Я фыркаю.
— Новое слово: «сарказм». Иногда для особого эффекта мы намеренно используем слова с прямо противоположным значением. Это называется сарказм.
* * *
Вконец измотанный, оглушенный таблетками, я сплю как младенец. Проснувшись, чувствую себя в миллион раз лучше. Но ожоги саднят в миллион раз сильнее. Я бросаю взгляд на бинты. Они новые.
Рокки за своим верстаком, перебирает инструменты. Он прибрался на своей территории. Теперь там идеальный порядок.
— Ты проснулся, вопрос?
— Ага, — отвечаю я. — Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?
Рокки неуверенно покачивает клешней.
— Раны только начали заживать. Но кое-что уже восстановилось. Долго двигаться пока не могу.
Моя голова обессиленно падает на подушку.
— Я тоже.
— Робот что-то делал с твоей рукой, пока ты спал.
— Он поменял мне повязку. — Я показываю на бинты. — Когда лечишь у человека рану, очень важно менять повязки.
Рокки колдует над своим новым изобретением, тычет в него разные инструменты.
— Что это? — интересуюсь я.
— Я ходил в лабораторию посмотреть на камеру, где организмы с Эдриана. Я сделал устройство, чтобы вытащить их оттуда, но не допустить твой воздух внутрь. — Он показывает большой контейнер. — Твою вакуумную камеру положим сюда. Закроем. Эта штука делает внутри воздух Эдриана.
Он открывает крышку и указывает на захватный механизм.
— Захват управляется дистанционно. Собираем образцы. Закрываем твою камеру. Открываем мое устройство. Кладем образцы. И ты проводишь свои опыты с образцами.
— Умно, — хвалю я. — Спасибо.
Рокки снова принимается работать. А я валяюсь на койке. Столько всего надо сделать, но перенапрягаться нельзя. Я не могу позволить себе еще один «день скудоумия», как вчера. Я чуть не потерял образцы и едва не убил Рокки. Да, я вел себя, как тупица — сегодня мне это ясно. Хоть какой-то прогресс!
— Компьютер, кофе!
Через минуту механические руки протягивают мне стаканчик дымящегося напитка.
— А как получается, что мы с тобой слышим одни и те же звуки? — интересуюсь я, отпивая кофе.
Рокки что-то налаживает внутри контейнера.
— Полезный навык. Мы оба эволюционировали. Ничего удивительного.
— Да, но почему у нас совпадает слуховой диапазон? Почему ты не слышишь крайне высокочастотные или крайне низкочастотные звуки, которые находятся за пределами моего восприятия?
— Я прекрасно слышу и крайне высокие частоты, и крайне низкие частоты.
Я этого не знал. Впрочем, должен был догадаться. Слух для эридианцев является первичным сенсорным входом. Естественно, у Рокки диапазон слуха шире. Однако здесь остается еще один незакрытый вопрос.
— Хорошо, но почему наши слуховые диапазоны имеют область пересечения? Мы с тобой могли бы воспринимать совершенно разные частоты.
Рокки откладывает в сторону инструмент, который держал в одной из рук, а двумя другими продолжает орудовать внутри контейнера. Освободившейся рукой он со скрежетом проводит по верстаку.
— Ты слышишь этот звук, вопрос?
— Да.
— Звук крадущегося хищника. Звук убегающей жертвы. Звук прикосновения одного объекта к другому очень важен. Мы научились их слышать в ходе эволюции.
— Конечно!
Теперь, когда Рокки объяснил, ответ на мой вопрос становится очевидным. Голоса, инструменты, чириканье птиц — все эти звуки могут дико различаться. Но звуки сталкивающихся предметов почти одинаковы на любой планете. Ударив камнем о камень на Земле, я произведу тот же грохот, что и на Эрид. Следовательно, в ходе эволюции выживали только те особи, которые могли слышать этот звук.
— А вот вопрос поинтереснее, — подает голос Рокки. — Почему мы думаем с одинаковой скоростью, вопрос?
Я укладываюсь поудобнее.
— Мы думаем не с одинаковой скоростью. Ты считаешь гораздо быстрее меня. И у тебя отличная память. Люди так не могут. Эридианцы гораздо умнее.
Рокки берет в свободную руку инструмент и снова углубляется в работу.
— Математика — не мышление. Математика — алгоритм. Память — тоже не мышление. Память — это хранилище. А мышление — это мышление. Есть задача, мы ее решаем. Мы с тобой думаем с одинаковой скоростью. Почему, вопрос?
— Хмм…
Некоторое время я раздумываю над его словами. А ведь действительно хороший вопрос. Почему Рокки не в тысячу раз умнее меня? Или не в столько же раз глупее?
— Пожалуй… у меня есть теория, почему у нас с тобой примерно одинаковое умственное развитие.
— Поясни.
— Развитый интеллект дает нам преимущество перед другими биологическими видами на нашей планете. Но эволюция ленива. Как только задача решена, навык прекращает развиваться. Выходит, и ты, и я лишь чуть сообразительнее других существ, живущих на планете.
— Мы гораздо-гораздо сообразительнее животных.
— Ума у нас ровно столько, сколько отмерила нам эволюция. Наш уровень интеллекта минимально достаточен, чтобы мы уверенно доминировали на планете. Не более того.
Рокки обдумывает мою мысль.
— Соглашусь. Но все же неясно, почему земляне достигли того же уровня умственного развития, что и эридианцы.
— Уровень нашего интеллекта зависит от уровня интеллекта животных. А от чего зависит интеллект животных? Сколько им нужно ума?
— Столько, чтобы распознать угрозу или добычу и вовремя среагировать.
— Верно! — восклицаю я. — Но как долго длится это «вовремя»? Как быстро животное должно среагировать? Сколько времени понадобится жертве или угрозе, чтобы спастись бегством или атаковать? Думаю, все зависит от гравитации.
— От гравитации, вопрос? — Рокки откладывает в сторону контейнер и весь обращается в слух.
— Да! Только вдумайся! Гравитация определяет скорость бега зверя. Сильнее гравитация, дольше контакт с землей. Быстрее движения. На мой взгляд, интеллект животных, в конечном счете, сводится к тому, чтобы быть быстрее гравитации.
— Любопытная теория, — говорит Рокки. — Только на Эрид гравитация в два раза сильнее, чем на Земле. А интеллект у нас с тобой одинаковый.
Я резко сажусь в кровати.
— Готов поспорить, эридианская и земная гравитации, в астрономических масштабах, не сильно отличаются, а потому необходимый уровень умственного развития примерно одинаков. Но если бы мы встретили существо с планеты, где гравитация составляет одну сотую от земной, оно наверняка показалось бы нам довольно тупым.
— Возможно, — признает Рокки и возвращается к работе. — Еще одно сходство: ты и я готовы умереть за свой народ. Почему, вопрос? Эволюция борется за жизнь.
— Смерть необходима для развития биологических видов, — возражаю я. — Самопожертвование отдельных особей позволяет всему виду продолжить существование.
— Не каждый эридианец готов пожертвовать собой ради других.
— И земляне тоже, — смеюсь я.
– Мы с тобой хорошие! — говорит Рокки.
— Наверное, — улыбаюсь я.
* * *
Девять дней до старта.
Я мерил шагами свою комнатушку. Обставлена она была скудно, но меня это не волновало. Я жил в автотрейлере, оборудованном крохотной кухней. И мне еще повезло. Русские в поте лица строили десятки временных помещений в нескольких милях от космодрома Байконур. Правда, вскоре работы прибавилось у всех нас.
В любом случае, с тех пор, как мы прибыли сюда, я еще ни разу не прилег. То и дело возникала очередная проблема или вопрос. Ничего критичного. Просто… повседневная текучка.
Сборку «Аве Марии» завершили. Более 2 миллионов килограмм, учитывая массу самой конструкции и топлива, вывели на хорошую устойчивую орбиту — корабль в четыре раза тяжелее МКС, но собрать его удалось в двадцать раз быстрее. Журналисты подсчитывали затраты на проект, однако по достижении суммы в 10 триллионов долларов бросили эту затею. Деньги не имели значения. Никто не беспокоился об эффективном использовании ресурсов. В битве Земли с астрофагами не жалели никаких средств.
Космонавты ESA провели на корабле несколько недель, занимаясь финальной отладкой всех систем. Экипаж испытателей выявил около пяти сотен ошибок, исправлением которых мы и занимались последние недели. К счастью, ни одна из них не ставила на миссии крест.
Дело двигалось. «Аве Мария» стартовала через девять дней. Я сидел за столиком и разбирал документы. На каких-то поставил подпись, другие отложил, намереваясь показать завтра Стратт. И когда я успел превратиться в администратора? Всем нам приходилось мириться с изменениями в жизни. И раз уж мне выпала эта роль, значит, так тому и быть.
Я оторвался от бумаг и взглянул в окно. Вокруг расстилалась безликая казахская степь. Обычно стартовые комплексы не строят рядом с важными объектами. По понятным причинам. Я скучал по своим ребятам. За школьный год через мой класс проходили десятки, даже сотни учеников. Они не орали на меня и не будили посреди ночи. Их мелкие ссоры решались за пару минут: либо я обязывал противников пожать друг другу руки, либо оставлял после уроков. И, знаю, звучит тщеславно, но все же ко мне прислушивались. Я скучал по тем временам, когда был для кого-то непререкаемым авторитетом.
Я вздохнул. Даже если миссия пройдет успешно, моим ребятам придется несладко. Полет «Аве Марии» до Тау Кита продлится тринадцать лет (предположим, экипажу удастся найти решение проблемы), и столько же потратят на обратную дорогу зонды-жуки. Минует более четверти века прежде, чем мы хотя бы узнаем, как бороться с напастью. Когда все закончится, мои ребята станут взрослыми.
«Работать», — пробормотал я, пододвигая к себе очередной отчет о неисправности. Зачем тратить бумагу, когда можно просто выслать документ на электронную почту? Русские придерживаются в работе определенного протокола, и проще принять его, чем жаловаться на неудобство.
В отчете от экипажа ESA говорилось о сбое в работе четырнадцатого насоса жидкого питания в системе медицинской помощи. Четырнадцатый насос являлся лишь частью медицинской системы и функционировал на 95 процентов. Но это не повод оставлять все, как есть. До предельной стартовой массы у нас еще оставался запас в 83 кило, и я сделал пометку, чтобы на борт добавили запасной насос — он весил каких-то 250 грамм. Испытатели как раз успеют его установить.
Отложив листок в сторону, я заметил, как за окном мелькнул свет. Наверное, по грунтовке, ведущей к временному жилью, пробирался внедорожник. Иногда свет передних фар попадал в мое окно. Я не придал этому значения и взял из стопки следующий документ, посвященный центровочному грузу. Центр масс «Аве Марии» сохранялся вдоль продольной оси корпуса с помощью закачки нужного количества астрофагов. И все же мы хотели добиться максимально возможного равновесия. Экипаж ESA перераспределил несколько мешков с припасами в складском отсеке, дабы еще улучшить баланс…
Мой трейлер задрожал от оглушительного взрыва, окно разлетелось вдребезги. Острые осколки впились в лицо, а ударная волна вышибла со стула. Дальше тишина… А затем вдалеке завыли сирены.
Я медленно поднялся на колени, потом на ноги. Несколько раз открыл и закрыл рот, чтобы избавиться от заложенности в ушах. Доковылял к двери и распахнул ее. Первым делом я увидел, что маленькая трехступенчатая лесенка, которая некогда вела к двери трейлера, оказалась в нескольких футах отсюда. И только заметив свежие рытвины в земле между лесенкой и дверью, я понял, что произошло.
Лесенку удерживают бруски. Они глубоко вкопаны — как столбы изгороди. А сам трейлер ничем не зафиксирован. Он переместился, а лесенка осталась на месте.
— Грейс! Вы целы? — послышался взволнованный голос Стратт. Ее трейлер располагался рядом с моим.
— Да! — крикнул я. — Что, черт возьми, это было?!
— Не знаю, — ответила она. — Погодите.
Спустя мгновение я увидел скачущий луч фонарика. Стратт шла ко мне в банном халате и ботинках и что-то говорила в рацию.
— Это Стратт. Что случилось? — произнесла она по-русски в рацию.
— Взрыв в исследовательском центре, — сказала она мне, выслушав ответ.
На Байконуре располагался не только стартовый комплекс, но и несколько научно-исследовательских корпусов. Там были не лаборатории — помещения больше напоминали учебные классы. Космонавты обычно проходили на Байконуре двухнедельную предстартовую подготовку и старались пополнять свои знания вплоть до дня запуска.
— О, господи! — вырвалось у меня. — Кто там был? Кто там был?!
Стратт вытащила из кармана халата пачку бумаг.
— Секунду, секунду… — Она перебирала документы, бросая ненужные прямо на землю.
Я сразу понял, что это за бумаги. Видел их ежедневно в течение года. Графики выполнения работ. На них регулярно отражалось, кто что делает и на каком этапе находится та или иная задача. Дойдя на нужной страницы, Стратт охнула.
— Дюбуа и Шапиро, — бесцветным голосом произнесла она. — Судя по графику, они проводили там опыты с астрофагами.
Я накрыл голову руками.
— Нет! Только не это! Научный корпус в пяти километрах отсюда. Если взрыв наделал столько разрушений здесь…
— Знаю, знаю! — Стратт снова нажала кнопку рации. — Основной экипаж, сообщите ваше местоположение. Найдите мне их!
— Яо здесь! — последовал первый ответ. — Я у себя в комнате.
— Илюхина здесь! Я в офицерском баре. Что взорвалось?
Мы со Стратт с волнением ждали еще двух голосов.
— Дюбуа! — кричала она в рацию. — Дюбуа, прием!
Тишина.
— Шапиро! Доктор Энни Шапиро, прием!
Снова тишина.
Стратт сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Нажав на рацию, она распорядилась:
— Стратт транспортному отделу: пришлите сюда машину. Мне нужно в наземный пункт управления.
— Принято, — ответили ей.
Следующие несколько часов творился настоящий хаос. Территорию временно перекрыли, началась поголовная проверка документов. Выяснили, что некая апокалиптическая секта планировала сорвать миссию. Но никаких следов атаки не обнаружилось.
Стратт, Дмитрий и я сидели в бункере. Почему мы там оказались? Русские не желали рисковать. Хоть это и не походило на теракт, самых важных сотрудников на всякий случай перевели в безопасное место. Яо с Илюхиной поместили в какой-то другой бункер. Остальных руководителей научных отделов спрятали по другим бункерам. Всех специально рассредоточили по разным точкам, чтобы атаковать какое-то одно место не имело смысла. В таком подходе чувствовалась своя мрачная логика: Байконур строили во время холодной войны.
— На месте научных корпусов воронка. И ни следа Дюбуа или Шапиро. Как и еще четырнадцати человек, которые там работали, — проговорила Стратт, показывая фотографии с места событий на своем телефоне.
Снимки демонстрировали масштабные разрушения. Свет мощных прожекторов, установленных русскими, заливал место взрыва, и там уже собрались многочисленные отряды спасателей. Хотя спасать было некого. Взрыв буквально стер все с лица земли: торчали единичные обломки, никакого мусора. Стратт перелистывала фотографии. На некоторых в кадре крупным планом виднелась почва, усеянная круглыми блестящими бусинами.
— Откуда бусины? — спросила Стратт.
— Металлический конденсат, — пояснил Дмитрий. — Он возникает, когда испаряется металл, а потом оседает в виде конденсата, как капли воды.
— О, боже, — тихо произнесла она.
— Только одно в лабораториях могло создать столько тепла, чтобы испарился металл: астрофаги, — с тяжким вздохом заметил я.
— Согласен, — кивнул Дмитрий. — Но астрофаги не взрываются сами по себе. Как это могло случиться?
Стратт взглянула на мятые листки с графиками.
— Судя по записям, Дюбуа хотел еще поэкспериментировать с электрическими генераторами на астрофаговом топливе. Шапиро ему помогала.
— Ничего не понимаю, — нахмурился я. — Для производства электроэнергии генераторы используют крошечное количество астрофагов. Чтобы взорвать здание, нужно гораздо больше.
Она опустила телефон.
— Мы лишились основного и дублирующего научных экспертов.
— Кошмар, — отозвался Дмитрий.
— Доктор Грейс. Мне нужен список кандидатов на замену.
— Каменная вы, что ли?! — не выдержал я. — Только что погибли наши друзья!
— Да, и все остальные тоже погибнут, если мы не запустим эту миссию. У нас девять дней на поиски нового специалиста.
— Дюбуа… Шапиро… — всхлипывал я, утирая глаза. — Они мертвы. Мертвы… О, боже…
Стратт влепила мне пощечину.
— Хватит! Возьмите себя в руки! — рявкнула она.
— Эй!
— Потом поплачете. Сначала миссия! Где ваш прошлогодний список кандидатов с кома-резистентностью? Просмотрите его. Нам нужен новый научный эксперт. Срочно!
* * *
— Забираю образцы, — говорю я.
Рокки наблюдает за мной из своего потолочного туннеля. Сделанное эридианцем устройство работает как надо. Прозрачный ксенонитовый контейнер оснащен двумя вентилями и насосами, с помощью которых я могу регулировать внутреннюю среду. Вакуумная камера с открытой крышкой уже в контейнере. Рокки добавил в контейнер климат-контроль, поддерживающий внутри мороз в минус 51 градус Цельсия.
Рокки отругал меня за то, что я оставил образцы при комнатной (по земным меркам) температуре так надолго. На самом деле, он высказался от души. Дабы Рокки мог полностью выразить свое мнение обо мне, нам пришлось добавить в разговорник слова «безрассудный», «идиот», «глупый» и «безответственный». Он, правда, бросил еще какое-то словечко, но наотрез отказался объяснять его значение.
Три дня без анальгетиков, и я соображаю гораздо лучше. Главное, Рокки понял, что я не просто какой-то тупой землянин, а землянин с синдромом приобретенной тупости. Эридианец не отдавал мне контейнер, пока я не проспал три ночи без таблеток. Теперь рука адски болит, но в логике моему другу не откажешь.
Кстати, Рокки тоже потихоньку идет на поправку. Понятия не имею, что происходит в его организме. Внешне эридианец не изменился, но двигается увереннее. Хоть и не на полной скорости. Как и я. Честно говоря, мы с ним пока ходячие больные.
Гравитацию мы решили оставить на уровне 0,5 g.
— Гляди, я настоящий эридианец, — шучу я, открывая и закрывая клешни захвата внутри контейнера.
– Да. Очень похож. Пора заняться образцами.
— Вот зануда, — ворчу я.
Беру зонд-тампон, провожу им по предметному стеклу, оставляя заметную полосу, и возвращаю в вакуумную камеру. Закрываю камеру, кладу стекло в капсулу из прозрачного ксенонита и задраиваю большой контейнер.
— Вроде все.
Поворачиваю вентили, запуская воздух внутрь, а затем открываю большой контейнер. Предметное стекло надежно спрятано в капсуле, которая превратилась в самый крошечный космический корабль во всей Галактике. По крайней мере, для организмов с Эдриана, если они там все-таки есть.
Подхожу к микроскопу. Рокки топает сверху по туннелю.
— Ты точно сможешь разглядеть такой маленький свет, вопрос?
— Да. Старая технология. Очень старая.
Я ставлю капсулу на предметный столик и настраиваю резкость. Микроскоп отлично видит сквозь прозрачный ксенонит.
— Ну, Эдриан, что ты для меня приготовил? — Я приникаю к окулярам.
Первое, что бросается в глаза, — это астрофаги. Угольно-черные точки поглощают весь свет. Неудивительно. Настраиваю подсветку и резкость. Да там все просто кишит микроорганизмами!
Один из моих любимых школьных опытов — показать ученикам каплю воды под микроскопом. И в этой капле, предпочтительно из уличной лужи, оказывается полным-полно жизни! Обычно опыт проходит на ура, правда, иногда какой-нибудь ребенок потом месяц отказывается пить воду.
— Тут полно живых организмов, — говорю я. — Самых разных.
— Хорошо. Ожидаемо.
Еще бы. Если планета населена жизнью, эта жизнь будет повсюду. По крайней мере, я так предполагаю. Эволюция отлично умеет заполнять любые ниши в экосистеме. И прямо сейчас я смотрю на сотни уникальных биологических форм, до сих пор неизвестных человечеству. Каждая из них — отдельный инопланетный вид. Я не могу сдержать улыбки. Впрочем, пора за работу. Нахожу подходящее скопление астрофагов. Если в образце есть хищник, он там же, где астрофаги. Иначе от такого хищника толку нет.
Включаю внутреннюю видеокамеру микроскопа. На маленьком ЖК-дисплее появляется картинка. Я настраиваю дисплей и ставлю на запись.
— Это может занять некоторое время, — предупреждаю я Рокки. — Хочу посмотреть, как они станут взаимодействовать… ОГО!
Я приникаю к окулярам, чтобы лучше видеть. Не прошло и пары секунд, как астрофаги подверглись атаке. Мне фантастически повезло, или это крайне агрессивный организм?
Рокки нетерпеливо ходит по туннелю наверху.
— Ну, что там, вопрос? Что случилось, вопрос?
Страшный зверь прыгает на скопление астрофагов. Он похож на бесформенное пятно, как амеба. Хищник прижимается к жертве, которая сильно уступает ему в размерах, и начинает обволакивать скопление клеток, смыкаясь по краям. Астрофаги беспокойно извиваются. Понимают: что-то не так. Пытаются сбежать, но слишком поздно. Они слегка перемещаются и замирают. Обычно астрофаги за считаные секунды разгоняются до околосветовой скорости, но эти уже не в силах. Может, хищник выделяет особое вещество, которое их парализует?
Процесс обволакивания завершен: астрофаги полностью окружены. Пару секунд спустя астрофаги становятся похожи на обыкновенные клетки. Они больше не густо-черные — под светом микроскопа теперь отчетливо видны органеллы и мембраны. Астрофаги потеряли способность поглощать энергию тепла и света. Они мертвы.
— Есть! — кричу я. — Я нашел хищника! Он прямо на моих глазах сожрал астрофагов!
— Нашел! — вторит Рокки. — Изолируй его!
— Конечно, изолирую! — отвечаю я.
— Ура! Ура! Ура! — радуется Рокки. — Теперь ты даешь имя!
— В смысле? — переспрашиваю я, доставая из шкафа нанопипетку.
— Земная культура. Кто нашел, тот и дает имя. Как назовешь хищника, вопрос?
— Ох…
В данный момент я не в самом творческом настроении. И мне трудно переключить внимание на что-то другое. Амеба с Тау Кита…
— Таумеба! — объявляю я.
Таумеба — спасение Земли и Эрид. Только не подведи нас!
* * *
Мне бы сейчас ковбойскую шляпу и галстук-шнурок. Ведь я управляю целым ранчо, где выращивается 50 миллионов таумеб. Как только я выделил несколько таумеб из пробы воздуха Эдриана, Рокки смастерил биореактор, и мы тут же его запустили. Биореактор представляет собой ксенонитовый контейнер с воздухом Эдриана и несколькими сотнями грамм астрофагов.
Судя по моим наблюдениям, таумебы устойчивы к перепадам температур. И это очень удачно, так как один раз я оставил их на сутки при земной комнатной температуре. (Вот что делают таблетки.)
Теперь-то я понимаю, что подобная нечувствительность к температурам оправданна. Обитающие при минус 51 градусе Цельсия таумебы поедают астрофагов, раскаленных до плюс 96,415 градуса Цельсия. Все любят на обед горячее, верно?
А с какой скоростью таумебы размножаются! Я кинул им щедрую горсть астрофагов, чтоб не скучали. Это все равно, что добавить дрожжи в бутылку с подслащенной водой. Только вместо браги мы получаем новых таумеб. Теперь, когда их достаточно для исследований, я приступаю к работе.
Что произойдет с козой, если отвезти ее на Марс? Бедняжку ждет немедленная (и жестокая) смерть. Ведь козы не приспособлены к жизни на Марсе. А что произойдет, если поместить таумеб на планету, где условия не такие, как на Эдриане? Это я и хочу выяснить.
Рокки расположился в потолочном туннеле над главным лабораторным столом и наблюдает оттуда, как я имитирую новую атмосферу в вакуумной камере.
— Без кислорода, вопрос? — волнуется он.
— Без кислорода.
— Кислород опасный. — Получив ожоги внутренних органов, Рокки стал очень осторожным.
— Я дышу кислородом, все в порядке.
— Может взорваться.
Я снимаю защитные очки и смотрю вверх на эридианца.
— В моем опыте нет кислорода. Спокойно.
— Хорошо. Спокойно.
Снова приступаю к работе. Поворачиваю вентиль. Проверяю показания манометра, дабы убедиться…
— Точно без кислорода, вопрос?
— Там углекислый газ и азот! — отвечаю я, раздраженно глядя на Рокки. — Только углекислый газ и азот! И все! Больше не спрашивай!
— Хорошо. Больше не спрашиваю. Прости.
Честно говоря, Рокки не виноват. Гореть заживо ужасно. Итак, у нас есть две планеты. Нет, речь не о Земле и Эрид — это планеты, на которых мы живем. Нас интересует другая пара: Венера и Терция. Именно там бесконтрольно размножаются астрофаги.
Венера — конечно же, вторая планета нашей Солнечной системы. Размером примерно с Землю и с плотной атмосферой, состоящей из углекислого газа. Терция — третья планета в родной системе Рокки. По крайней мере, я называю ее так. У планеты нет имени на эридианском. Лишь условный номер: «Третья планета». У эридианцев нет древних народов, которые бы открывали небесные тела и называли бы их в честь богов. Они обнаружили другие планеты в своей системе лишь несколько веков назад. Но мне неудобно все время говорить «Третья планета», поэтому я выдумал имя Терция. Самое трудное в работе с инопланетянами и в спасении человечества от вымирания — постоянная необходимость выдумывать имена для всякой всячины.
Терция — крохотная планета размером примерно с нашу Луну. Но, в отличие от нашей соседки, Терции удалось обзавестись атмосферой. Каким образом? Понятия не имею. Ускорение силы тяжести на поверхности Терции слишком мало — только 0,2 g. И все же загадочным образом планета умудряется удерживать свою тонкую газовую оболочку. Если верить Рокки, она на 84 процента состоит из углекислого газа, на 8 процентов из азота, на 4 процента из диоксида серы, а остальное приходится на следовые газы. При этом атмосферное давление на поверхности Терции недотягивает до одного процента земного.
Проверяю датчики и одобрительно киваю. Я визуально контролирую опыт внутри контейнера и страшно горжусь своей придумкой. Предметное стекло тонким слоем покрывают астрофаги. Я направил сквозь стекло инфракрасные лучи, которые с обратной стороны привлекают астрофагов. Так же устроены двигатели вращения. В результате получаем равномерный слой астрофагов в одну клетку толщиной.
А затем я посадил туда таумеб. Они поедают астрофагов, и черное стеклышко постепенно становится прозрачным. Гораздо проще измерять уровень освещенности, чем количество микроскопических организмов.
— Ну вот… в вакуумной камере смоделирован верхний слой венерианской атмосферы. Старался, как мог.
Насколько я понимаю, зона размножения астрофагов в основном зависит от атмосферного давления. При сближении с планетой частицам, летящим на околосветовой скорости, приходится выполнять аэродинамическое торможение. Но за счет своего крошечного размера частицы быстро гасят скорость, одновременно поглощая все выделяемое тепло.
В итоге астрофаги останавливаются там, где давление составляет 0,02 атмосферы. Эту величину мы возьмем за стандарт. Такое давление венерианской атмосферы наблюдается на высоте порядка 70 километров, а температура там равна минус 100 градусов Цельсия (спасибо неисчерпаемым справочным материалам). Значит, такую же температуру надо установить для проведения опыта с имитацией венерианской атмосферы. Созданная Рокки система терморегулирования работает безупречно, даже на ультранизких температурах.
— Хорошо. Теперь Терция.
— Какова температура воздуха Терции на высоте, где давление составляет 0,02 атмосферы?
— Минус восемьдесят два градуса Цельсия.
— Ага, спасибо!
Перехожу ко второй вакуумной камере. Астрофаги и таумебы там расположены так же. Закачиваю нужные газы, имитируя воздух Терции, и выставляю температуру, соответствующую зоне с давлением в 0,02 атмосферы. Всю необходимую информацию я черпаю из уникальной памяти Рокки. Терция не слишком отличается от Венеры или Эдриана. В основном углекислота и немного других газов. Неудивительно — как только астрофаги видят большую концентрацию CO2, то устремляются прямиком туда.
К счастью, эти планеты не окружены, к примеру, гелием — у меня его нет. А углекислый газ? Тут все просто. Его вырабатывает мой организм. Азот? Благодаря Дюбуа и выбранном им способе сведения счетов с жизнью, на борту имеется достаточный запас азота.
Впрочем, в атмосферу Терции входит еще и диоксид серы. Четыре процента от общего состава атмосферы. Слишком много, чтобы не принимать в расчет, поэтому придется сделать этот газ самостоятельно. В лаборатории имеется огромное количество различных химреактивов, но газообразного диоксида серы нет. Зато есть раствор серной кислоты. Я взял кусок медной трубки от сломанного холодильного змеевика и использовал в качестве катализатора. В итоге без хлопот получил диоксид серы в форме газа.
— Ну вот, Терция готова! — объявляю я. — Подождем часок и проверим, что получилось.
— У нас появилась надежда, — замечает Рокки.
— Да, у нас появилась надежда, — подтверждаю я. — Таумебы — ребята крепкие. Могут жить почти в вакууме, да и крайний холод им не помеха. Наверное, Терция и Венера им подойдут. Если жертвам таумеб нравится на этих планетах, то почему бы и самим таумебам не поселиться там же?
— Да. Логично. Все хорошо!
— Да, в кои-то веки все идет как надо.
И тут гаснет свет.
