Глава 14

— Ну как оно?

Я шмыгнул носом и в очередной раз вытер салфеткой текущую из носа кровь.

— А то ты не видишь? — съязвил я, стараясь не морщиться, потому что каждое произнесенное слово вызывало у меня вспышки головной боли.

Браницкий лишь равнодушно пожал плечами.

— Паршиво, да. Просто я решил проявить немного участия. Держи.

— Какой же ты заботливый. Спасибо тебе большое, — фыркнул я. — Как там мелкие?

— Спят, как котятки, — ответил Константин, садясь в кресло напротив меня.

Мы находились в одной из гостиных его замка. Константин сам помог мне сюда добраться, после того как я буквально вывалился из комнаты.

Оказалось, что заставить кого-то забыть свою жизнь начисто не такое уж и лёгкое дело. Хотя нет. Не совсем так. С учётом моей силы, заставить забыть — это не проблема. В том, что это сработает, я не сомневался, так как уже отдавал подобные приказы, когда мне не нужно было, чтобы люди помнили о нашей с ними встрече. Редко, но бывало. Другое дело — создать для них поддельные воспоминания. Вот здесь уже крылась настоящая проблема.

Тут я трезво оценивал свои возможности. Это нереально. Кто в здравом уме сможет продумать для другого человека альтернативную версию его жизни за пару минут? Да даже за несколько часов или суток? И дело не в отсутствии фантазии. Проблема заключается в том, что слишком много подводных камней, о которые можно споткнуться. Кто знает, как потом проявятся нестыковки в их памяти и какой вред это может им нанести в будущем. Не сойдут ли они с ума? Или ещё, что похуже?

И это только часть вопросов, которые возникли у меня в голове на тот момент. В итоге я решил пойти по самому простому и надёжному пути.

Я оттолкнулся от собственного неприятного опыта. И это было отвратительно. Я добавил контекст, который изменит их жизнь и повлияет на будущее.

Родители вас бросили.

Вы им не нужны.

Им на вас плевать.

Вы ничто для них.

Никто вас не хотел.

Есть лишь вы. Друг у друга.

Какой ребёнок будет искать их после того, как его родные избавились от тебя, как от ненужной и бесполезной вещи?

Сказать, что мне было неприятно это делать, означало бы крайне сильно приуменьшить тот уровень отвращения, который я испытывал во время процесса. Меня буквально воротило от того, что я делал… Но ничего другого придумать просто не мог. Нужен был способ, который гарантирует их будущее и то, что они не станут в будущем тем, чего так страшился Меньшиков…

Дверь за нашей спиной открылась, и вышеупомянутый князь вошёл в гостиную. Лёгок на помине, так сказать.

— Я обо всём договорился, — сухо сообщил он нам, одновременно с этим убирая в карман пиджака свой телефон. — Детей отправят на Дальний Восток. У них будет хорошая приёмная семья, наблюдение и всё необходимое для дальнейшей жизни.

— Спасибо, Николай, — с благодарностью кивнул Браницкий. — Я это ценю…

— Заткнись, — мгновенно огрызнулся Меньшиков. — Если бы в твоих словах была хоть частица правды, то эта проблема никогда бы перед нами не появилась!

Резко замолчав, Николай сделал глубокий вдох, после чего повернулся и посмотрел на меня.

— Ты уверен, что всё сделал?

— Уверен, — коротко, но уверенно ответил я, стараясь не морщиться от головной боли. — Всё, что они будут помнить после того, как очнутся, — то, что их бросили родители, которых они не помнят и не хотят помнить. Своего прошлого они тоже помнить не будут, но я думаю, что вы придумаете, как это объяснить.

— Придумаем, — жёстко ответил Меньшиков.

Он ещё несколько секунд сверлил меня взглядом, после чего спросил:

— Сильно голова болит?

— Достаточно, чтобы меня не тянуло сейчас на лишние беседы, — отозвался я и вновь поморщился. Даже звук собственного голоса вызывал мерзкие, заставляющие кривить лицо вспышки боли.

— Возьми, поможет, — произнёс Меньшиков, достав из внутреннего кармана пиджака небольшой пузырёк, в котором лежали несколько таблеток. — Прими одну сейчас и…

— И одну через сутки? — уточнил я и следом добавил, заметив удивление на его лице: — Я такие уже видел.

— Таких ты не видел, — с нажимом проговорил он, глядя на меня. — Примешь одну, и точка. Через двое суток ещё одну, чтобы окончательно снять последствия отката. Съешь больше в течение трёх суток, и можешь впасть в кому, а овощем ты никому не нужен…

Даже отвечать не стал. Просто взял пузырёк и в благодарность я ему моргнул. Ничего более выразительного мигрень мне сделать всё равно бы не позволила. Проглотить пилюлю на сухую оказалось той ещё задачей, но каким-то невероятным образом я с ней справился, после чего прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Думал, что придётся ждать, но, к моему удивлению, таблетка подействовала почти сразу же, ослабив головную боль.

— Ты ему скажешь? — услышал я вопрос Константина.

— Сказал бы, — проскрежетал в ответ князь. — Да только если я это сделаю, то есть риск оказаться с тобой головой на одной плахе…

— Да не, вряд ли. Если мы там с тобой повстречаемся, то кто же будет денно и нощно охранять покой граждан Империи, да? — весело сказал Браницкий.

— Оставь свои глупые шутки при себе, Константин, — холодным, как кусок льда голосом попросил князь. — Мне и без того тошно. Подумать только, чтобы ты и загнал меня в такую паршивую ситуацию…

— А что? — приоткрыв один глаз, спросил я. — Неужели не было способов вообще её избежать? Почему нельзя было решить проблему мирным способом? Без убийств, заговоров и всего вот этого? Неужели нельзя…

Тут случилось то, чего я не ожидал. В ответ на мои слова Меньшиков не стал язвить или же злиться. О нет. Он сделал то, чего я от него ожидал меньше всего. Он расхохотался. Смеялся, будто услышал дьявольски забавную и весёлую шутку, от абсурдности которой у него сорвало резьбу.

— Вот потому, Рахманов, я занимаюсь тем, чем занимаюсь, — с неприятной улыбкой на лице произнёс он, посмотрев мне в глаза. — Именно из-за таких вот, как ты, я и делаю то, что нужно делать.

— Убиваете детей и их родителей? — съязвил я, хотя и понимал, как глупо всё это звучит.

— И убью ещё больше, если гибель единиц позволит миллионам жить в мире и спокойствии дальше, — отрезал он. — Ты, в силу своего положения и возраста, не понимаешь всей серьезности ситуации…

— Ага, — неожиданно кивнул Браницкий. — Ну знаешь, Александр, все эти слова о том, что тяжелейший выбор сделает лишь сильнейший и вся подобная чушь…

— Тебе бы лучше вообще заткнуться! — Меньшиков повернулся в его сторону с резкостью охотничьего пса, почуявшего след ускользнувшей было добычи.

— А я что? — удивился граф. — Молчу-молчу.

— Ох, если бы только эти слова были правдой, — наполовину простонал, на половину взмолился князь и повернулся ко мне. — Рахманов, пойми одну вещь. Здесь нет невинных и виноватых. Лишь принятые решения и их последствия. Государь предлагал своему брату отказаться от всех претензий на престол. Он просил его об этом. Просил лично. Я тому свидетель. Но Император получил отказ. Ему предложили то, чего миллиарды пребывающих в сладкой иллюзии людей в этом мире лишены. Ему предложили право выбора. Право на то, чтобы определить свою дальнейшую судьбу. И брат государя принял решение…

— А с каких это пор дети должны платить за решение своего отца? — спросил я в ответ, чем вызвал ещё одно выражение из разряда «говорю со стеной».

— С тех самых пор, как их отец родился братом нынешнего Императора. Их будущее было предопределено с момента их рождения. И если бы не решение, принятое их отцом, то они сейчас жили бы в богатстве и роскоши. Они не знали бы проблем и лишений. Но именно решение их отца поставило крест на их будущем.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Точно так же, как и решение твоего собственного отца предопределило твою жизнь, — с нажимом произнёс он.

— О, нет, — у меня сама собой на лицо вылезла усмешка. — Со мной ваши игры не пройдут.

— Да что ты? — с каким-то издевательским весельем удивился Меньшиков. — Если бы не глупость и высокомерие твоего отца, то ты бы сейчас носил совсем другую фамилию. Ту, которую и должен…

— Я и так ношу ту фамилию, которую и должен, — куда резче, чем хотелось бы, ответил я. — Ту, которую хочу сам!

Но Меньшиков лишь отмахнулся от моих слов.

— Отговорки, Рахманов. Всего лишь отговорки. Ты — Разумовский. Ты владеешь их Реликвией. Хочешь ты того или нет, но ты уже стал участником этой игры и просто так выйти из неё не сможешь.

— Я могу в ней не участвовать, и играйте сколько вам влезет, — фыркнул я. — Ваше высочество, поймите одну простую вещь. Может быть, кто-то другой на моём месте писал бы кипятком от счастья от одной только мысли, что он является потомком такого известного и знатного рода, но… Мне на это наплевать. Абсолютно. Меня не интересуют ваши аристократические игры. Мне на них наплевать. Хоть перегрызите друг друга…

— А твои близкие? — как бы невзначай спросил он, чем вызвал у меня мгновенную реакцию и, видимо, решил пояснить свои слова. — О, я нисколько не думал угрожать им или тебе лично, Александр. Но ты не глупый парень и должен понимать, что хочешь ты того или нет, но наследие твоей семьи всегда будет оказывать влияние на твою жизнь. Посмотри сам. Стоило тебе лишь чуть-чуть приподняться над тем жалким положением, которые ты и твоя сестра влачили всё это время, как оберегающая тебя тайна начала разваливаться буквально на глазах. Всего полгода назад никто не знал, что у Ильи есть не просто живой сын, но полноценный наследник! Наследник, который обладает его Реликвией! Тот, кто должен продолжить его род…

— Опять вы за своё, — я едва глаза не закатил. — Опять будете мне титул сватать? Спасибо, не интересно.

— Я же говорил тебе, — усмехнулся Константин и, протянув руку, взял со столика рядом с собой бокал и бутылку с исписанной французскими словами этикеткой. — Парню абсолютно фиолетово на все эти «щедрые предложения».

— Это до тех пор, пока он от этих предложений может отказаться, — в тон ему ответил Меньшиков.

— И планирую оставить такое положение дел настолько долго, насколько это возможно, — добавил я. — И я очень не люблю, когда на меня давят.

— Любить или не любить — здесь это не имеет никакого значения, Александр. Ты сын своего отца, хочешь ты того или нет. Всё остальное не имеет никакого значения…

— О да, — тут же вскинулся я. — Давайте, рассказывайте мне. Человек, который поспособствовал тому, чтобы все Разумовские отправились кормить червей, будет меня ещё поучать. Спасибо, но я, пожалуй, откажусь.

Меньшиков тяжело посмотрел на меня, после чего вздохнул и откинулся на спинку своего кресла.

В камине громко треснуло полено.

— Знаешь, Александр, — очень-очень медленно проговорил он. — Тот день, когда мне пришлось принять непростое решение во благо государства, был одним из самых тяжёлых дней в моей жизни. И кто бы что ни говорил тебе, в тот день Империя лишилась очень многих достойных людей. Слишком многих.

Меньшиков наклонился ко мне и посмотрел прямо в глаза.

— И потому я хочу, чтобы ты знал. Если бы я каким-то чудом смог бы вернуться в прошлое и изменить своё решение… Даже просто дать себе короткую паузу на то, чтобы заново осмыслить всё происходящее, то я поступил бы точно так же. Без колебаний и раздумий.

Сказав это, Николай Меньшиков встал из кресла и молча направился к выходу из комнаты. Но уже у самых дверей он остановился и повернулся ко мне.

— Ты можешь сколько угодно твердить о том, что ты не Разумовский, Александр. Столько, сколько тебе хочется. Но истина в том, что простые слова никогда не изменят реальность. А реальность такова, что ты — сын Ильи. По крови и по праву ты его наследник. Младший брат Императора пытался претендовать на то, что никогда не смогло бы принадлежать ему по праву. А ты, наоборот, отказываешься от того, что по этому самому праву должно стать твоим. И поверь мне, Александр, в обоих случаях всегда найдутся те, кто сочтут это достаточной причиной, чтобы вычеркнуть тебя из жизни.

Его слова прозвучали с такой мрачностью, будто он сейчас не поучение делал, а будущее предсказывал. Произнеся это, князь Меньшиков открыл дверь и вышел из гостиной, оставив нас с Браницким наедине.

— И что, чёрт его раздери, это должно значить? — спросил я у графа.

— Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся тот. — Забыл уже, кто я такой?

— Ой, да я счёл бы это благом, — отмахнулся и откинулся на спинку своего кресла. Думал прикрыть глаза, чтобы хоть немного отдохнуть, но затем мне в голову пришла мысль. — Константин, почему убили Разумовских?

— Ты меня спрашиваешь? — снова повторил он свой предыдущий вопрос. — Да я понятия не имею.

— Ой, давай только без этой ерунды…

— Да я правду тебе говорю, Александр, — Браницкий указал рукой с бокалом в сторону двери. — Хочешь узнать причину? Иди, догони нашего дорогого князя и спрашивай это у него.

— Твой отец участвовал в том деле, — напомнил я, на что Браницкий лишь рассмеялся.

— О да. Точно. Старый выродок же пришёл и рассказал мне о том, что и почему собирается делать. Зашёл перед сном, чтобы принести забытого плюшевого мишку.

Тон его голоса был настолько пропитан издёвкой, что меня чуть блевать не потянуло.

— То есть ты не знаешь? — уточнил я в последний раз.

— Знал бы, сказал бы тебе еще при первой нашей встрече, — отозвался он. — Это было бы забавно. Но нет, Александр, я понятия не имею, в чём именно состояла причина. Единственное, что я знаю — это как-то связано с предыдущим Императором. Ну, батей нынешнего…

— Я понял, о чём ты, — кивнул я.

Этот факт я тоже знал. Что отец и предыдущий Император Российской Империи сложил с себя полномочия и передал титул своему сыну… Всего через несколько месяцев после гибели моего отца и остальной семьи. Другое дело, что какой-то связи я тут не видел.

Впрочем, учитывая всю природу конфликта, было бы странно, будь оно наоборот.

А вообще забавно получается. Если вспомнить слова Меньшикова о том, что он принял непростое решение во благо государства. Не государя.

Почему-то именно в этот момент у меня в голове появились параллели Меньшикова с Макиавелли. Того тоже куда больше волновало государство, в то время как сам Никколо считал государя не более чем инструментом для сохранения порядка, стабильности и силы государства. И потому в голове возникал вопрос: что будет делать такой человек, когда поймёт, что Император более не отвечает интересам Империи?

Ответа на него у меня не было. Да и если честно, то и знать я его не хотел. Просто потому, что ничего хорошего это не сулило.

— Думаешь, что он правда сделает то, что сказал? — спросил я, прикрыв глаза.

— Насчёт детей? — уточнил Константин.

— Да. Не решит ли он их втихаря… ну ты понял. Так, чтобы ты не узнал, я имею в виду.

— Да, я тебя понял. Коньяк, кстати, хочешь? Французский.

Я немного подумал, но затем отрицательно покачал головой. Не хватало мне ко всему остальному ещё и напиться после всего. А хотелось, между прочим. Действительно хотелось.

— Нет, спасибо, но откажусь. Так что там с детьми?

— Думаешь, что он решил бы обмануть нас, а сам приказал бы сунуть малышей в мешок и утопить в реке, как котят? — хохотнул граф и налил себе ещё коньяка в бокал. — Нет, не переживай. Я про него много гадостей могу сказать, но слово его твёрже закалённой стали. Если он пообещал мне, что позаботится о них, то так оно и будет. Даже если ему это и не нравится. Тем более, что для него это способ вернуть чертовски огромный долг. Не то, чтобы он хотел его возвращать, но, как он сам сказал совсем недавно, это предложение из числа тех, от которых нельзя отказаться.

— Всё настолько серьёзно?

— Ну, — Браницкий многозначительно посмотрел в свой бокал, будто искал на его дне ответ на какой-то свой вопрос. — Скажем так, это куда ценнее жизни. Так что нет. Право долга он не нарушит.

— Ну хоть тут есть толк от этой вашей хвалёной аристократической блажи, — вздохнул я и поднялся на ноги. — Так, что там со второй причиной?

— А, это потом, — махнул рукой Браницкий. — Ты сейчас так выглядишь, что краше в гроб кладут, так что подождёт.

— Никого хоть убивать не придётся? — с надеждой спросил я, на что Браницкий улыбнулся.

— Почти, — усмехнулся он.

Я хотел было уточнить, а затем, подумал — ну его к дьяволу. Не хочет сейчас об этом говорить и пёс с ним. Мне только лучше. Хоть отдохну.

— Окей, тогда, как хочешь. Я пошёл.

— Давай. Тебя проводят до выхода обратно в башню. А там скажешь, что я распорядился, чтобы тебе выделили машину с водителем.

Я лишь кивнул и направился на выход, но уже у самой двери услышал его голос.

— У меня есть один вопрос. Если честно, то он меня мучает уже весь вечер.

— Спрашивай, — сказал я и повернулся к нему.

— Откуда ты знал, что пистолет не выстрелит? — спросил Браницкий с таким видом, словно был ребёнком, страстно желающим узнать секрет показанного ему «магического» фокуса. — Откуда в тебе была такая уверенность, что я не дам ему выстрелить?

Услышав это, я с крайне довольным видом улыбнулся.

— Знаешь, Константин, для человека, который так хорошо притворяется безумцем, ты становишься слишком предсказуемым.

Ох, а вот это воспоминание, пожалуй, станет одним из самых любимых в моей памяти. Не каждый день видишь, как лицо того, кого называли безумным графом, вытягивается от удивления.

— Ой, всё, вали из моего замка, — чуть ли не капризно махнул он рукой, — пока я тебя домой пешком не отправил!

— Эй, ты не забыл, что мы сейчас во Франции?

— О нет, как раз это я отлично помню! — со смехом заявил он, после чего вздохнул и с доброжелательным видом кивнул мне. — Доброй ночи, Александр.

— Доброй, Константин.

Я вышел за дверь в коридор и пошёл по нему. Аж целых пять шагов сделал, пока не замер у стены, чувствуя, как у меня дрожат руки.

В смысле⁈ То есть, он был заряжен⁈

Отправить