Глава 49
Семь лет назад. Зима 1943 года
Снег валил густой пеленой, засыпая окопы и трупы. Рядом рвались немецкие снаряды, земля содрогалась от разрывов. Ветер выл, пронизывая до костей.
В узком окопе, заваленном телами штрафников, сидели двое — не похожие на людей, худые, почерневшие от копоти и крови. Оба раненые, оба на грани смерти.
Андрей Деркач держал на ремне посеченную осколками руку, из-под грязной повязки сочилась кровь. Рядом с ним Сема Левин — еврейский дядька с печальными глазами, с набухшей от крови тряпкой, которую он прижимал к груди, где застряла немецкая пуля.
— От роты никого не осталось, — хрипло сказал Сема, с трудом переползая ближе к Андрею. — Только мы двое. Я все проверил.
Деркач кивнул. Он это знал. Всю позицию проползли — одни трупы. Сто двадцать человек легли здесь за три дня. Но немцы так и не прошли.
Они прижались друг к другу, пытаясь согреться. В воздухе пахло порохом, кровью и смертью. Темнело быстро — зимний день короток.
Деркач достал из нагрудного кармана шинели рваный, замусоленный клочок бумаги. Развернул аккуратно, как бесценную реликвию.
— Опять свое письмо читаешь? — спросил Сема. — В сотый раз уже.
— В сотый, — согласился Андрей и подышал на окоченевшие пальцы, чтобы хотя бы чуток согреть.
— И что ты там хочешь вычитать еще?
— Злости набраться перед новой атакой.
— Какой атакой? — Сема усмехнулся горько. — Нас только двое осталось.
— Значит, двое и пойдем.
— Ты лучше отдай мне свое злое письмо. Я из него самокрутку напоследок сделаю.
— Я сейчас из тебя самого самокрутку сделаю.
Левин посмотрел на товарища. Знал — не шутит. Пойдет в последнюю атаку, даже если останется один. Такой уж характер у Деркача.
— И что там злого в твоем письме? — спросил Сема. — Почитай мне перед смертью. Хочется человеческих слов услышать.
Деркач помолчал, потом начал читать тихо, едва слышно:
— «Дорогой папа. Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Это уже шестнадцатое, которое пишу…»
— Шестнадцатое? — удивился Сема. — Ну да… Странно, что вообще дошло.
Андрей откашлялся и продолжил:
— «Мама умерла в январе. Совсем истощала. А я думала, что она ест нормально, как говорила. Оказалось — все мне отдавала. Все пайки, которые покупала».
Голос Деркача дрожал.
— «Приходили к нам всякие сытые морды. Гады такие, с золотыми зубами. Приносили армейские пайки, консервы, хлеб. В обмен на наши семейные украшения. Колечки, сережки, брошки. Помнишь, как я на Новый год все это на себя нацепила и как мы хохотали?»
Сема слушал молча. Он сам был из Одессы, знал, что такое голод.
— «После того, как тебя арестовали и судили, я до зимы носила еду в тюрьму. Отдавала надзирателям, они брали, обещали передать. А потом узнала, что тебя там давно нет. Что ты уже три месяца воюешь в штрафной роте где-то под Харьковом».
— Как она узнала адрес полевой почты? — спросил Левин.
— Подкупила кого-то. Последним маминым колечком. — Деркач сложил письмо. — Теперь понимаешь, откуда злость?
— Понимаю. Тошно мне, Андрюха… И зачем я просил тебя это читать?
Он расстегнул верхние пуговицы шинели и стал чесать грудь.
— Знал бы ты, как мне гадко на душе.
— Что? Вспомнил, как обмундирование налево сбывал?
— Не сыпь соль на раны. Ты тоже не за добрые дела сюда попал…
Он прервался, так как в этот момент со свистом прилетел снаряд и рванул где-то рядом. Стряхивая с себя комья сырой земли, Левин произнес:
— Знаю я, о ком твоя дочь пишет. Правильно говорит: гады с золотыми зубами.
— И откуда ты их знаешь?
Левин вздохнул.
— Работал я на них. Они меня заставляли вещи со склада тырить. Они же потом и слили меня, чтобы я сгинул здесь, в штрафной, как свидетель.
— Что ты здесь таинственного дыма напускаешь, Семочка? Давай, колись. Что за гады?
— Тыловики. Начальник снабжения. Заведующие складами. Они целую систему придумали. Начпроды получали на роту пайки и обмундирование. Но пока до передовой добирались, там в живых из бойцов половина оставалась. В таком случае оставшиеся продукты надо было возвращать на склад под опись. Ну, эти гады оформляли документацию задним числом, с печатями, все как положено. Как если бы бойцы до гибели все причитающееся получили. На самом деле невостребованные пайки эти гады сгружали себе. Потом своими нелегальными обозами переправляли в Ленинград. А там продавали гражданам за золото. Врали людям, что на драгоценности правительство закупает в Америке снаряды.
— Гнида ты, если работал на них, — жестко ответил Деркач и сплюнул. — Пошел с глаз моих долой!
— Да, гнида, — согласился Сема. — И нет мне прощения. Потому я сейчас здесь с тобой. И как-то легко мне тут дышится. И страху нет. Ты вот что, Андрюха… Ты как мне про жену свою прочитал, так я понял, что нельзя нам с тобой вот так на небеса отправляться. Надо всех гадов этих найти и пристрелить как собак.
— Ага, — кивнул Деркач. — Пошли искать. Вставай! Разлегся, как свинья.
Он смахнул рукой налипшую к прикладу глину и стал медленно выпрямляться.
— Андрей, — сказал Сема, — погодь. Еще пару слов. Если вдруг ты отсюда выберешься… Я знаю все их фамилии и должности…
— Как это важно сейчас, — криво усмехнулся Деркач. — Напиши на дне окопа.
— Ты запомнишь, — твердо ответил Сема. — Эти имена нельзя забыть… Геннадий Стернин, контролер карточного бюро. — Марат Тахиров, заведующий районным отделом торговли…
— Да заткнись же ты уже, звездочет! Сколько патронов осталось?
— Слушай внимательно! — перебил Сема. — Валерий Краснов, заведующий базой снабжения…
Голос Левина становился сильнее, громче. Он словно хотел вбить гвозди в память Деркача. И ни разу не запнулся, не задумался, перечисляя фамилии.
— Прошу… Найди этих сытых гадов. И отомсти за жену свою, за остальных несчастных мучеников…
— Ну все! Хватит тут картавить, царь Соломон! — с раздражением крикнул Андрей. — Вставай, пошли!
— Дай еще сказать, Андрюха… — покрутил головой Сема и медленно просунул руку в нагрудный карман. — Я знаю, что жизнь не заслужил. И прощения мне нет. Но так важно сказать нужные слова тому, кого любишь… Ну постой же!.. Вот фото, возьми…
И он протянул Деркачу фотографию, уголок которой уже успел пропитаться кровью.
— Это Сонечка, — тяжело прошептал Левин. — Моя лапушка… Моя самая любимая. Мы познакомились в Минске. Я был в командировке… Найди ее, пожалуйста. Соня Альтерман. Скажи ей, что я очень, очень ее любил…
Снег валил все гуще. Скоро совсем стемнеет и уже ничего нельзя будет увидеть — ни рвов, ни воронок, ни столбов с колючей проволокой, ни скрытых немецких дзотов…
— Идем! — скомандовал Деркач, пряча фото девушки в карман гимнастерки. — Будем драться, пока живы. — А если ты уцелеешь, найди мою Варьку и расскажи, как ее батя геройски погиб. Чтоб не презирала и не стыдилась меня…
— Найду, — пообещал Левин, неожиданно резко выбрался из окопа и, крича каким-то ужасным, немужским тонким голосом, кинулся вперед, беспорядочно стреляя впереди себя.
Где-то впереди засветились немецкие сигнальные огни, и тотчас началась вторая серия артподготовки. С жутким свистом из черных небес посыпались снаряды, и Деркач даже не успел ничего крикнуть, упал в грязь как мертвый и содрогнулся вместе с землей от чудовищного взрыва, и последнее, что он увидел и запомнил, был огромный черный столб огня, земли и дыма, поднимающийся как раз из того места, где только что стоял Сема.
