23 июля 2009 года, 21:44.

 

К восьми годам Николь превратилась в писаную красавицу — но красавицу замкнутую, погружённую в глубокую, безысходную печаль. Эта печаль была столь очевидной, столь постоянной, что молодая учительница начальных классов Сабине Рюссманн сочла необходимым пригласить господина и госпожу Цёллер на беседу.

На встречу Эрих Цёллер, отчим девочки, явился один. Внешне он производил скорее отталкивающее впечатление, однако оказался человеком весьма обходительным и понимающим. Он выказал полнейшее сочувствие тревогам учительницы и несколько раз поблагодарил за проявленное участие.

За неполные двадцать минут разговора фрау Рюссманн узнала, что маленькая Николь была замкнутой с самого раннего детства — вероятно, потому что её отец умер слишком рано, а мать — весьма, по его, Цёллера, мнению, опрометчиво — сочла нужным сообщить об этом ребёнку уже в четыре года. Ему-то, Цёллеру, сразу было совершенно ясно, что маленький ребёнок не в состоянии перенести подобное известие, но — он ведь всего лишь отчим.

Теперь приходится жить с последствиями и думать, как помочь бедному ребёнку. Он, Цёллер, уже давно подумывает о том, чтобы отвести Ники к психотерапевту, и вот теперь — благодаря проявленной фрау Рюссманн заботе — окончательно утвердился в этом решении, нравится это её матери или нет.

Сабине Рюссманн осталась довольна. Более того — она испытала лёгкую гордость и ушла домой с ощущением, что помогла этому ребёнку.

 

Несколькими днями позже папа Эрих решил, что настало время разделить великую тайну с другими. У него есть друзья, объяснил он Николь, которым он очень доверяет. Настолько, что хочет посвятить их в их общий секрет. И совсем скоро он приведёт одного из них.

Николь не могла представить, как именно будет происходить это «разделение», но воображения ей хватило, чтобы почувствовать: радости ей это не принесёт.

 

Быть может, судьба наконец сжалилась над Николь.

На следующее утро неподалёку от административного здания на Вокзальной площади водитель резко вывернул руль — справа на проезжую часть внезапно вылетел мальчишка на велосипеде. Автомобиль — серебристый «Фольксваген-Гольф», на котором потом особенно отчётливо были видны разноцветные следы, оставленные рыхлым телом Эриха Цёллера, — вильнул, понёсся по диагонали через дорогу, подхватил папу Эриха на тротуаре и расплющил его белёсые ноги и нижнюю часть туловища между капотом и фасадом мясной лавки Шмидта.

Эрих Цёллер выбрал для смерти удачный день. Двое полицейских, позвонивших полчаса спустя — было около девяти утра — в дверь Катарины Клемент, застали её трезвой и в относительно ухоженном виде.

Не то чтобы именно в это утро Катарина не испытывала желания пропустить стаканчик-другой — просто несколько дней её мучила зубная боль, и она не хотела рисковать, что дантист снова отправит её домой. Однажды он уже так поступил: она была настолько пьяна, что дважды укусила бор и один раз — палец врача, пока тот пытался обработать кариозные полости в её коренном зубе.

Полицейские в форме солгали ей, сказав, что муж погиб мгновенно и ничего не почувствовал. Да и какой прок Катарине Цёллер-Клемент было бы знать, что её Эрих ещё несколько минут имел возможность, крича и скуля, разглядывать расплывающиеся багровые пятна и отдельные части собственного тела на серебристом металле автомобиля, прежде чем великая тайна для него закончилась навсегда.

Зато мясник Шмидт видел всё собственными глазами и не преминул пересказывать подробности аварии снова и снова — до тех пор, пока и Катарина, и её дочь не узнали каждую деталь.

 

Когда Николь вернулась из школы к полудню, Катарина успела осушить бутылку белого вина и половину бутылки «Мартини Россо». Заплетающимся языком и сквозь слёзы она объяснила девочке, что папа попал в аварию и теперь на небесах.

Николь плакала вместе с мамой. Но причина её слёз была совсем иной.

 

Тётя Марлен — успевшая за это время побывать замужем и развестись, по-прежнему бездетная — восприняла известие о гибели зятя довольно спокойно. Этот тип был ей несимпатичен с самого начала. В его взгляде таилось что-то исподтишка-хитрое, коварное, что при каждой встрече включало в Марлен внутреннюю сигнализацию — пусть не красную, но устойчиво жёлтую.

На этот раз Марлен перебралась к спивающейся сестре и племяннице насовсем — чтобы иметь возможность присматривать за девочкой.

 

Не прошло и года, как мать Николь посредством цирроза печени последовала за папой Эрихом на небеса. По крайней мере, версию с небесами именно так изложила Марлен девятилетней к тому времени Николь.

Не зная Эриха Цёллера достаточно хорошо, чтобы хотя бы отдалённо заподозрить существование чего-то вроде великой тайны, тётя Марлен тем не менее интуитивно догадывалась, что с небесами для него дело обстояло весьма сомнительно.

 

Горе Николь выражалось так, что Марлен не на шутку встревожилась. Ещё в те времена, когда Эрих Цёллер был Николиным папой, Марлен почти не удавалось пробиться к девочке. Николь отвечала односложно, когда тётя к ней обращалась, а по собственной воле не говорила вообще ничего.

После гибели Цёллера она чуть оттаяла.

Но теперь, когда не стало матери, Николь стала делать вещи настолько страшные, что Марлен вскоре оказалась в полной растерянности. Примерно через две недели после похорон сестры она обнаружила под живой изгородью в саду двух мёртвых котят.

Когда она спросила Николь, видела ли та этих котят в саду, девочка ответила: да, видела. И что она их защитила.

Марлен не поняла, что ребёнок имел в виду. Она переспросила, но ответа больше не получила.

---

 

Отправить