23 июля 2009 года.

 

Менкхофф вернулся к нашему столику уже через несколько минут. Официантка как раз принесла эспрессо и кофе, которые мы с Вольфертом заказали. Я попытался прочесть что-то по его лицу, но безуспешно. Что-то в лице Менкхоффа изменилось — но что именно?

Глаза его были заметно покрасневшими, однако было и кое-что другое.

Он положил перед собой листок исписанной стороной вниз и посмотрел на Лихнера взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

— Почему вы никогда об этом не рассказывали?

Голос его звучал непривычно мягко.

Лихнер удивлённо приподнял брови.

— Простите? Что именно я должен был вам рассказать? Как ваш коллега только что весьма метко заметил, это медицинская карта пациента, и я связан врачебной тайной. Даже несмотря на то, что больше не могу работать психиатром — после того как меня тринадцать с лишним лет продержали за решёткой безо всякой на то вины. Вопрос в другом: почему вы за все эти годы ничего не узнали? Николь, по всей видимости, не слишком вам доверяла.

Менкхофф уставился на лежащий перед ним лист, словно пытался сквозь белую поверхность разглядеть то, что было написано на обратной, перевёрнутой стороне.

— Господин Лихнер, я хочу знать об этом всё. Всё.

Психиатр издал сквозь зубы шипящий звук и покачал головой — видимо, желая показать, что не в состоянии осмыслить чудовищность того, чего требует от него Менкхофф.

— Вы вообще о чём думаете, господин главный комиссар? Вы врываетесь ко мне домой, обвиняете меня в чудовищном преступлении против ребёнка, которого даже не существует, арестовываете меня, обыскиваете мою квартиру без ордера, и так далее, и тому подобное. А теперь, когда выяснилось, что я невиновен и вы ошиблись решительно во всём, вы ожидаете, что я в знак благодарности совершу ради вас настоящее правонарушение?

— Да, — ответил Менкхофф, и в этот миг я увидел то, что прежде счёл бы невозможным: Бернд Менкхофф выглядел уязвимым. Он опустил все свои защитные щиты.

Я должен ему помочь. Прикрыть его сейчас от острого и циничного ума Лихнера.

— Прекратите эту чушь про вашу невиновность, — вмешался я. — Я только что подробнейшим образом объяснил вам, как квалифицируется сексуальное злоупотребление в рамках терапевтических отношений, и вы, как врач, это прекрасно знаете. Так что вы далеко не невиновны, и если мы захотим, то одного этого хватит, чтобы вы мигом оказались обратно за решёткой! Кроме того, история с вашей дочерью ещё не закончена. Может, вы всё-таки к ней причастны — кто знает.

Взгляд Лихнера переместился с меня на Менкхоффа, затем — на Вольферта, который по-прежнему молча сидел рядом, и наконец вернулся ко мне.

— Чего вам ещё надо? Медицинская карта Николь у вас уже есть. И вы прекрасно понимаете, что я могу подать на вас за это в суд.

Краем глаза я заметил, что Менкхофф тоже смотрит на меня. В эту минуту он, похоже, целиком и полностью полагался на меня.

— В той маленькой комнате, где стояли коробки с документами, была ещё одна, подписанная «Николь Клемент». Внутри, как вам известно, лежала лишь старая подушка, но между элементами дна спрятался листок, который тоже, по всей видимости, относится к её медицинской документации. Стало быть, материалов по госпоже Клемент существует значительно больше. Итак: что изначально находилось в той коробке и где всё это теперь?

Лихнер помедлил. Он изобразил удивление, но я ему не поверил.

— Ладно, — ответил он наконец, словно это стоило ему неимоверных усилий. — Лишь малая часть сеансов с Николь задокументирована в её карте. Сеансов было больше. Гораздо больше. Николь была настолько тяжело травмирована, что мне пришлось интенсивно работать с ней на протяжении двух лет. Об этих сеансах я вёл нечто вроде дневника — множество отдельных листов, подробнейшим образом описывающих самые страшные годы её детства. Они заполняют четыре папки, и эти папки хранились в той коробке, которую вы видели.

— И где эти папки сейчас?

— Они… нет их больше. У меня их нет. Уничтожил.

Он лжёт.

Но зачем Лихнер сперва подробно рассказал нам об этих папках, полных сведений о Николь Клемент, а затем солгал об их местонахождении? Можно было сойти с ума. Что бы ты ни имел с этим человеком, в кратчайшие сроки его слова и поступки вступали в противоречие с любой логикой.

— Раз уж мы об этом, доктор Лихнер, — почему у вас, собственно, две квартиры?

Его тело едва заметно напряглось.

— Потому что мне так хочется, господин главный комиссар. Или — если сформулировать иначе — это вас не касается.

— Ну, тут можно…

— Он прав, Алекс, — перебил меня Менкхофф. — Не наше дело. Пойдём.

Он поднялся, порылся в кармане брюк и извлёк несколько мятых купюр. Окинув взглядом напитки на столе, сунул десятку и пятёрку под нетронутую пепельницу.

— Пошли.

— А где, кстати, Эгбертс? — спросил я. Только сейчас до меня дошло, что его всё это время не было рядом.

— Хотел кое-что уладить. Я ему позвоню, встретимся у машины.

— Я с вами не поеду, — заявил Йоахим Лихнер. — Я тут подумал — лучше останусь здесь.

Менкхофф пожал плечами.

— Как хотите.

Он оставил Лихнера стоять.

— Если у нас появятся ещё вопросы — где вас найти?

Психиатр одарил меня щедрой порцией своей фирменной нахальной ухмылки — той самой «лихнеровской».

— Дома.

Я проигнорировал мурашки, ползущие по лбу, и зашагал следом за напарником, который направился в ту же сторону, куда и нам нужно было — к парковке.

Вольферт заторопился, чтобы не отставать от меня.

— Я ещё недавно удивлялся, почему вы были так злы. Теперь понимаю. Вы знали, что мы встретимся с этим типом. Боже, до чего он отвратителен. Наверняка воображает себя бог знает кем — супер интеллектуалом, умнее всех на свете. Мне обязательно надо рассказать о нём отцу. Может, он через свои источники раскопает кое-что, до чего мы по обычным служебным каналам не…

— Лучше помолчите, — прошипел я ему. — Вы ведь помните, чем вам пригрозил коллега Менкхофф, если вы упомянете своего отца?

Вольферт посмотрел на спину Менкхоффа, и его сконфуженное выражение лица говорило о том, что он прекрасно всё помнит и не склонен относиться к этому легкомысленно.

Несколькими широкими быстрыми шагами я нагнал напарника.

— Почему ты так быстро сдался? Ты ведь тоже заметил, что он врёт?

— Да я так устал от этого типа, что…

— Подождите!

Голос раздался откуда-то сзади и мог относиться к кому угодно, но я узнал его — и остальным двоим, очевидно, тоже удалось. Мы остановились и обернулись.

Я не ошибся: Лихнер шёл за нами. Когда он почти поравнялся с нами, я спросил:

— Так нам всё-таки вас подвезти?

— Я только что сказал неправду. Насчёт документов. О Николь.

Он глубоко вздохнул и огляделся, словно ожидая обнаружить кого-то, кто за ним следит.

— Я всё ещё зол, потому что вы снова безосновательно обвинили меня в том, что…

— Вы осуждены вступившим в законную силу приговором суда, господин Лихнер, — произнёс Менкхофф с поистине стоическим спокойствием.

— Я был невиновен, и вы это прекрасно знаете. Но я думаю, вам не повредит увидеть, кто на самом деле та женщина, которую вы так хорошо, по вашему мнению, знаете. И что я был и остаюсь единственным человеком, который знает о ней действительно всё. И который ей помог — настолько, что вы потом ничего из этого не заметили.

— Когда вы видели госпожу Клемент в последний раз? — повторил я вопрос, уже задававшийся ему ранее.

— Несколько дней назад. Уже довольно давно я снова вижусь с ней регулярно, причём не в качестве терапевта. Но это, как господин Менкхофф только что заверил меня, его совершенно не волнует, поскольку он тем временем счастливо женат. Так что теперь, по крайней мере в том, что касается женщин, все довольны, не правда ли?

— А где Николь Клемент сейчас живёт? У вас?

«Лихнеровская» ухмылка.

— Иногда — да. Но у неё есть и собственная квартира. В центре, на Оппенхоффаллее. Она даже в телефонной книге, господин следователь.

— Где эти документы?

— Вы, видимо, обыскали мою квартиру в Кольшайде довольно халтурно, иначе заметили бы, что в коридоре есть потолочный люк, через который можно попасть на чердак. Впрочем, можно задаться вопросом, почему меня это ничуть не удивляет…

Я взглянул на напарника.

— Пойдём, Бернд. Плюнь на эти документы, ты и так достаточно прочитал. Зачем тебе это? Оставь его тут, пусть сам добирается домой.

— Вы, случайно, не замечаете, что говорите обо мне так, будто меня здесь нет, господин Зайферт?

Я посмотрел Лихнеру в глаза.

— Вы правы. Тут, видимо, желание породило мысль.

— В последний раз, Лихнер: вы отдадите нам документы или нет? — спросил Менкхофф.

— Ну ладно, — ответил Лихнер. — Поехали. Я ведь… добрый человек по натуре.

Мы пересели по-другому. Я поехал с Менкхоффом и Лихнером в Кольшайд, а Вольферт и Эгбертс отправились на «пассате» обратно в управление.

У себя в квартире Лихнер без малейших колебаний забрался на чердак и передал нам четыре толстые папки. Я бегло раскрыл первую и убедился, что внутри именно то, что он обещал. Менкхофф тоже открыл одну из двух папок, которые взял себе, и, судя по всему, пришёл к тому же выводу.

Я пообещал Лихнеру, что мы вскоре вернём документы. Мы уже были у двери, когда он окликнул нас:

— Ах, господин Менкхофф?

Мы оба обернулись и посмотрели на него.

— У меня есть ещё один вопрос, над которым я ломаю голову уже много лет. Откуда у неё была резинка для волос?

На мгновение повисла тишина. Менкхофф вскинул брови, так что лоб его прорезали глубокие складки.

— У кого что откуда?

Я мгновенно понял, о чём говорит Лихнер, хотя с тех пор прошло столько лет.

— Я имею в виду Николь, господин главный комиссар. Откуда у неё была резинка для волос, которую вы нашли в моём шкафу? И волосы на сиденье автомобиля. Это вы всё организовали?

---

 

Отправить