24

Одной из тех, кто проявил ко мне доброту, когда я больше всего в этом нуждалась, была Пэрис Хилтон. Большая часть Америки пренебрежительно воспринимала ее лишь как тусовщицу, а я считала ее элегантной. Только вспомните, как она позировала на красных дорожках и вскидывала бровь, когда кто-то ей грубил.

Она видела, что я страдаю от разрыва отношений, причем с детьми на руках, ей стало меня жаль. Она приехала ко мне домой, поддержала и была невероятно милой. Если не считать того вечера в Вегасе с Джейсоном Травиком, мне казалось, что уже много лет никто не был так добр по отношению ко мне. Она вытаскивала меня из дома. Благодаря ей я впервые за долгое время решила повеселиться.

Какое-то время мы с Пэрис ходили на вечеринки. Но давайте проясним: они никогда не были настолько отвязными, какими их выставляла пресса. Порой я вообще никуда не ходила. Когда дети находились дома под должным присмотром квалифицированного персонала, я выбиралась на несколько часов, задерживалась допоздна и выпивала, как любой нормальный человек в двадцать с небольшим. Но в свой адрес я слышала лишь, что я худшая мать на свете и ужасный человек. Таблоиды не стеснялись в выражениях: «Она шлюха! Она наркоманка!»

У меня никогда не было проблем с алкоголем. Я любила выпить, но не уходила вразнос. Знаете, какой препарат я предпочитаю? Единственное, что употребляла, кроме выпивки? Аддералл – амфетамин, который дают детям с СДВГ. Он дарил мне ощущение легкого кайфа, но гораздо больше я обожала то, что благодаря ему несколько часов я чувствовала себя менее подавленной. Это единственный препарат, который оказывал на меня тот же эффект, что и антидепрессанты, и я правда нуждалась в чем-то подобном.

Тяжелые наркотики меня никогда не интересовали. Я видела, как многие в музыкальном бизнесе их принимали, но это не для меня. Там, где я росла, в основном пили пиво, а я по сей день не люблю пить дорогое вино, потому что оно обжигает горло. Я и травку не люблю, за исключением того вечера в Нью-Йорке, когда я сломала каблук. Даже если я просто стою рядом с тем, кто курит, начинаю ловить кайф, становлюсь медленной и тупею. Ненавижу это состояние.

Знаете, что мы с Пэрис и Линдси Лохан натворили в тот якобы сумасшедший вечер, который все так бурно обсуждали? Мы напились. И все!

Мы тогда жили в доме на побережье, мама осталась присматривать за детьми, а я поехала развлечься с Пэрис. Мы выпивали, дурачились, эмоции зашкаливали. Было приятно провести время с подругами и отдохнуть. В этом не было ничего плохого.

Под конец, довольная ночными приключениями и все еще немного пьяная, я вернулась домой. Мать не спала. Когда я вошла, она стала кричать, и мы сильно поссорились.

Она уверяет, что это из-за того, что я пришла пьяная.

Она права. Я заявилась домой в таком состоянии. Но разве я нарушила какое-то строгое правило в нашей семье? В тот вечер я попросила ее посидеть с детьми, чтобы я могла со спокойной душой отдохнуть и дети не видели свою мать в нетрезвом виде.

Я сгорала со стыда. Я стояла там, шатаясь, и думала: «Что ж. Видимо, мне запрещено веселиться».

Мама всегда заставляла меня чувствовать себя плохой или виноватой в чем-то, хотя я много работала, чтобы быть хорошим человеком. Моя семья всегда относилась ко мне так, словно я плохая. Та ссора стала поворотным моментом в моих отношениях с матерью. У нас не получалось общаться как раньше. Мы пытались, но не вышло.

Независимо от того, сколько у меня было поклонников по всему миру, родители, похоже, никогда не считали, что я чего-то стою. Как можно так обращаться со своим ребенком, когда он переживает развод, одинок и потерян?

Нельзя лишать человека милосердия в трудную минуту, особенно когда не можешь дать столько же хорошего, сколько берешь сам. Когда я стала отвечать им и даже возражать (видит Бог, они были далеки от идеала), им это очень не понравилось. Но они по-прежнему имели надо мной огромную эмоциональную власть.

25

Все, что рассказывают о том, каково это – быть родителем, в моем случае оказалось правдой. Мальчики подарили моей жизни смысл. Меня потрясло то, сколько чистой и безоговорочной любви я испытывала к этим крошечным созданиям.

Но все же быть матерью, находясь под большим давлением и дома, и за его пределами, оказалось гораздо, гораздо сложнее, чем я ожидала.

Перестав видеться с друзьями, я начала себя странно вести. Я знаю, что мне нужно было сосредоточиться на материнстве, но мне было трудно изо дня в день сидеть и играть с ними – привыкнуть, что родительство выходит на первый план. Я чувствовала себя потерянной. Меня постоянно старались в чем-то обличить. Я не знала, куда идти и что делать. Может, стоило вернуться домой в Луизиану, найти дом, обнесенный высоким забором, и спрятаться?

Тогда я не понимала, но осознаю сейчас: у меня отняли все атрибуты нормальной жизни. Я не могла выйти из дома так, чтобы моментально не попасть на первые полосы газет, не имела права совершать ошибки, свойственные молодой матери двоих детей, и потеряла доверие к своему окружению. У меня не было свободы, я не чувствовала себя в безопасности. Вдобавок ко всему я страдала, как выяснилось гораздо позже, тяжелой послеродовой депрессией. Признаюсь, я боялась, что не смогу жить, если ситуация не изменится.

Пока все делали, что хотели, за мной следили со всех сторон. Джастин и Кевин могли заниматься сексом и скурить хоть всю травку в мире, и никто им и слова бы не сказал. Я же пришла домой после вечера, проведенного в клубе, и моя родная мать спустила на меня всех собак. Я боялась за каждый свой шаг. Моя семья парализовала меня.

Я тянулась к любому, кто мог бы вмешаться и стать буфером между мной и родными, особенно к тем, кто звал меня на вечеринки и позволял на время передохнуть от пристального внимания и контроля, под которыми я находилась. Не все из них хорошо себя проявили в долгосрочной перспективе, но я отчаянно нуждалась в помощи, особенно тех, кто сам ее предлагал и мог держать меня на расстоянии от родителей.

Пытаясь получить полную опеку над сыновьями, Кевин убеждал всех, что я слетела с катушек. Он говорил, что мне вообще больше не следует рожать.

Когда я об этом узнала, подумала: «Это абсурд. Наверняка это лишь для таблоидов». Когда читаешь о ссорах женатых знаменитостей, никогда не знаешь, что у них происходит на самом деле. Уверена, многое из написанного – разного рода уловки, которые скармливают репортерам в попытке получить опеку. Поэтому я просто ждала, пока Федерлайн вернет мне мальчиков. Но он не только их не привозил обратно, но и не позволял мне видеться с ними неделями.

В январе 2007 года тетя Сандра умерла после долгой и тяжелой борьбы с раком яичников. Она была мне как вторая мать. Я в жизни не плакала так горько, как на похоронах у ее могилы.

Возвращение к работе казалось мне немыслимым. Однажды, как раз в тот период, мне позвонил один популярный режиссер и рассказал о проекте, над которым работал. «У меня есть для тебя роль, – сказал он. – По-настоящему мрачная».

Я отказалась, потому что считала, что это плохо отразится на моем психическом здоровье. Но, узнав об этом персонаже, я заинтересовалась и стала представлять, каково это быть ею.

Внутри меня уже давно сгущалась тьма. Однако внешне я старалась соответствовать ожиданиям людей, продолжала вести себя так, как они хотели, – была милой и красивой. Но к тому моменту мой защитный слой стерся, от него ничего не осталось. Я была как оголенный провод.

* * *

В феврале, когда я уже несколько недель не видела мальчиков, вне себя от горя, я поехала их навестить. Но Кевин меня не впустил. Я умоляла его. Джейдену Джеймсу тогда было пять месяцев, а Шону Престону – год и пять. Я представляла себе их удивление и непонимание, где же мама. Я воображала, как они задаются вопросом, почему я не хочу быть рядом. Я готова была выбивать двери тараном, лишь бы добраться до них. Я не знала, что делать.

За всем этим наблюдали папарацци. Словами не описать унижение, которое я чувствовала. Меня загнали в угол. Журналисты следовали за мной по пятам, ожидая, пока я выкину нечто такое, что они смогут сфотографировать и продать.

Тем вечером я дала им повод. Я отправилась в парикмахерскую, взяла машинку для стрижки и побрилась налысо.

Всех это порядком позабавило. Посмотрите, да она же сумасшедшая! Даже моим родителям было за меня стыдно. Но никто, похоже, не понимал, что я просто обезумела от горя. У меня забрали детей.

С бритой головой меня все боялись, даже мать. Никто со мной не разговаривал, потому что я была уродкой.

Мои длинные волосы нравились людям – я это понимала. А еще знала, что многие парни считают, что длинные волосы – это сексуально.

Бритьем головы я сказала миру: «Пошли вы на хер. Хотите, чтобы я была для вас красивой? Черта с два. Хотите, чтобы я была хорошей? Хрен вам. Хотите, чтобы я выглядела как девушка мечты? Да на хер вас». Я слишком долго была примерной девочкой. Вежливо улыбалась, когда ведущие телешоу косились на мою грудь, когда американские родители обвиняли меня в развращении детей из-за того, что я посмела надеть укороченный топ, когда менеджеры снисходительно похлопывали меня по плечу и сомневались в моей карьере, хотя я продала миллионы альбомов, когда моя семья вела себя так, словно я – исчадие ада. Мне просто надоело.

В конце концов, мне стало все равно. Я хотела лишь одного – увидеть своих мальчиков. Мне больно вспоминать о часах, днях и неделях, проведенных вдали от них. Самым сокровенным моментом в жизни был сон с детьми. Я ощущала невероятную близость к Богу, когда дремала со своими драгоценными малышами, нюхала их волосы, держала за крохотные ручки.

Я страшно разозлилась. Думаю, многие женщины меня понимают. Моя подруга однажды сказала: «Если бы кто-то забрал моего ребенка, я бы не просто побрилась. Я бы сожгла этот город дотла».