16

Рабочие будни гневоголика

Почему я предпочитаю кувалду рапире? Почему считаю, что лучше выражать свои идеи в грубой, агрессивной, вызывающей форме? Да потому, что вижу: когда жизнь берет нас в оборот, это уже не уколы рапиры, не нежные, ласковые прикосновения. Это откровенное безжалостное насилие. Растянутое во времени насилие нищеты, насилие неизлечимой болезни. Безработицы, голода, дискриминации. Это не выплеск агрессии какого-нибудь идиота, который в «Макдоналдсе» открывает огонь из «узи», лишая жизни сорок человек. Это реальное насилие, которое происходит изо дня в день, снова и снова, неслышное, безмолвное, усиленное тысячекратно.

И одного острого словца тут уже недостаточно. Меня лично мало утешает остроумие «Ступенек Капитолия», когда они распевают: «Ой, дили-дили, там кого-то убили!»

«Пошли вы на хуй, долбоебы!» – вот моя позиция. Идет ли речь о мире или о властях. Когда уже у нас в стране начнут убивать тех, кто говорит правду? (Кстати, почему все те правые, на которых покушались, выжили? Уоллес? Рейган? Разве в нашем лагере нет снайперов?)

В моих шоу 1990 и 1992 годов для «Эйч-би-оу» царила гармония. В 1990-м впервые все так удачно сошлось: сильные стороны моей новой манеры письма стали еще очевиднее, а политическую реальность я оценивал не в пример трезвее. Это еще не «Как глушат культуру в Нью-Йорке», но уже заметный прогресс по сравнению с 1988 годом, который тоже был шагом вперед по сравнению с 1986-м.

Возможно, одна из причин – только не смейтесь – в том, что и в 1990, и в 1988-м я записывался в Нью-Джерси. Да, поцелуй-ее-там-где-пахнет Нью-Джерси. Мы все-таки пришли к выводу, что на Западном побережье шоу для «Эйч-би-оу» лучше не снимать. Публика в Калифорнии занята своими проблемами: пойти ли завтра на пляж или в парк аттракционов «Волшебная гора»? В Лос-Анджелесе не привыкли слушать артиста затаив дыхание.

Альбом 1988 года «Чем я занимаюсь в Нью-Джерси?» я записал в Парковом театре в Юнион-Сити, а «Опять за старое» 1990 года – в Государственном театре в Нью-Брансуике. Тут меня принимали с куда бо`льшим энтузиазмом, чем на Западном побережье. А несколько сильных, почти шокирующих номеров, созданных к 1990 году, работали на мое новое сценическое амплуа. В одном из них, «Об изнасиловании – с улыбкой», речь шла не столько об изнасиловании, сколько о том, что нам хотят указывать, о чем можно говорить, а о чем нет. В начале 90-х у всех на слуху была политика идентичности; возникали новые языковые коды (с эпицентрами в университетах), ширились запреты на оскорбительные высказывания. «Я уже не знаю, о чем можно говорить», – так я начинал свои концерты. Кому-кому, а комикам постоянно указывают, что есть запрещенные темы, над которыми нельзя смеяться. Я был с этим не согласен.

Возьмем изнасилование. Смешно ли это? А почему нет? Представьте, что Поросенок Порки изнасиловал Элмера Фадда. Потому что Элмер к нему клеился. И сам этого хотел.

Суть ведь в чем: мужчины оправдывают изнасилование тем, что раз женщина вызывающе оделась, значит, сама и спровоцировала. Сама этого хотела.

Помните в новостях: в дом вламывается грабитель и заодно насилует восьмидесятилетнюю бабульку! Зачем? А она была в облегающем халате. Она сама этого хотела!

Понимая, какими мудаками бывают мужчины, я придерживаюсь той мысли, что шутить можно обо всем, даже об изнасиловании. Приведу небольшой отрывок:

Стоило пошутить об изнасиловании, как на меня ополчились феминистки. Феминистки хотят установить контроль над языком. И не только они. У нас в стране желающих наберется большая компания. Я не придираюсь к феминисткам. Я вообще против них ничего не имею.

Я согласен с большей частью феминистских идей, о которых читал. Например, с тем, что мужчины в большинстве своем – тщеславные, невежественные, жадные, грубые животные, которые, того и гляди, угробят планету. Я согласен с теорией, что придуманные ими технологии вцепились в нашу планету мертвой хваткой.

Нашу Землю-матушку СНОВА ИЗНАСИЛОВАЛИ! Угадайте, кто?

«ЭЙ, ОНА САМА ЭТОГО ХОТЕЛА!»

Оглядываясь назад спустя годы, я понимаю, что идея альбома «Как глушат культуру в Нью-Йорке» зародилась уже в 1990-м И когда я представил одноименное шоу 25 апреля 1992 года на сцене театра «Фелт форум» (в «Мэдисон-сквер-гардене»), перед 6500 зрителями – результат превзошел все ожидания. Поезд прибыл к месту назначения.

Это мое любимое шоу на «Эйч-би-оу», но дело не только в любви. Это была новая вершина, совсем новый уровень. Мой личный рекорд, к которому я так долго шел, образец для будущих программ – с точки зрения профессионализма, артистизма и авантюризма.

Мы посвятили его Сэму Кинисону – он погиб за две недели до шоу в аварии, случившейся по вине пьяного водителя.

В апреле 1992 года патриотизм был еще на подъеме – война в Персидском заливе закончилась год с небольшим назад. Многие воспринимали эту войну позитивно и до сих пор так считают, хотя Пентагон продолжает скрывать, с чего все началось. Материалы о так называемых иракских зверствах в Кувейте были сфабрикованы родственницей королевской семьи Кувейта. Спутниковые снимки Министерства обороны США с «массовыми скоплениями у границы Саудовской Аравии» иракской армии на самом деле зафиксировали голую пустыню. Рискованно, конечно, было пускать по национальному телевидению «Ракеты и пенисы в Персидском заливе», но мы учли и этот риск.

Я решил брать быка за рога, пока публика мне активно симпатизировала. Да и номер был таким энергичным и заводным, что отмахнуться от такой идеи было невозможно. Звучала она не то чтобы непатриотично, а скорее – не в унисон со всеми.

Америка любит войну, говорил я. Так повелось, что каждые десять лет у нас новая война. Нас хлебом не корми, дай разбомбить на хрен какую-нибудь страну, где живут темнокожие. Только темнокожие. В последний раз мы бомбили белых, когда наказывали немцев. Они хотели властвовать над миром, а это наша забота!

Дальше я переходил к своей теории о том, что война – это вообще про мужчин, которые размахивают друг перед другом своими членами. Мы бомбим любого, у кого, как нам кажется, член больше. Именно поэтому ракеты, самолеты, снаряды и пули имеют форму члена. Америка испытывает непреодолимую потребность всадить свой национальный член как можно глубже в чужую страну…

Идеи я выхватывал отовсюду, нанизывая шутку за шуткой, мысль за мыслью; очередная идея только подтверждала предыдущую. Жизнь без устали подбрасывала новые зашквары. Наш язык выдает нас – знакомая история то и дело повторялась.

О войне мы говорим в терминах подросткового сексуального сленга, которым Америка привыкла описывать мужские проблемы. Во Вьетнаме мы не «кончили». Мы «прервали». Слабаки! Когда вы трахаете целые народы – включая женщин и детей, – вы

не должны останавливаться, пока никого не останется в живых.

Под конец каждую фразу встречали аплодисментами. Думаю, первое время многих удивляла манера исполнения – я такого еще никогда не делал. Удачное сочетание юмора, идей и образного языка смягчало даже ту неловкость, которая возникала, когда кто-то говорил: «Вы так не гоните, я видел, тут кто-то пришел с ребенком».

Я начал осознавать, что в моем распоряжении теперь есть новый мощный инструмент, хотя пользовался я им с тех пор нечасто. Я выходил на сцену не только чтобы рассмешить. Моя задача состояла в том, чтобы на полтора часа завладеть вниманием аудитории. Вызывая смех, конечно, а еще – блистая мастерством, подачей идей, словесной эквилибристикой, но самое главное – заставляя думать. Прекрасный пример – «С планетой все хорошо», которым заканчивался альбом «Как глушат культуру в Нью-Йорке». По сути, это эссе о том, насколько бессмысленным и ограниченным кажется мне весь экологизм, сводящийся к попыткам спасать исчезающие виды.

Никогда еще я не использовал такой глобальный подход. Люди привыкли видеть свою задачу максимум в спасении исчезающих видов или предотвращении глобального потепления. Я же докапывался до сути проблемы: наш вид слишком самонадеян.

Эта проблема возникла давным-давно, когда, уверенные в своем превосходстве над природой, мы стали самонадеянно пытаться ее контролировать. Так же самонадеянно думать, что мы должны ее спасать, в то время как мы не способны позаботиться даже друг о друге. Земле не нужно, чтобы мы ее спасали. Она существует четыре с половиной миллиарда лет, пережила гораздо более страшные бедствия, чем какой-то вид всего ста тысяч лет от роду, который начал серьезно гадить только в эпоху промышленной революции.

Мы вообразили себе, что несем угрозу этой невероятно мощной самокорректирующейся системе? Планета избавится от нас как от каких-нибудь крабов. Забудьте о спасении исчезающих видов – МЫ и есть исчезающий вид.

С планетой все хорошо. Это нам кранты. Это мы исчезнем. Оставим после себя кучу целлофановых пакетов, а потом, когда Земля переработает и их, от нас не останется и следа…

От исполнителя, который не застрахован от провала, такая серьезная вещь требовала гораздо больше смелости, чем «Ракеты и пенисы в Персидском заливе». Я включил ее в свою программу за несколько месяцев до шоу в «Мэдисон-сквер-гарден», и зал отвечал мне долгим ироничным молчанием. Но по реакции зрителей уже в конце я понимал, что им нравится. Случалось, минуты тянулись, а никто не смеялся, но я на это и не рассчитывал. (Молчали в тех местах, где не было шуток.) Тишина в зале не смущала ни меня, ни зрителей – все равно мне удавалось увлечь их, точнее – мы все были увлечены.

Успех «Планеты» окрылил меня, я понял, что на сцене можно рисковать – пока удается заинтересовать людей, увлечь и завладеть их вниманием. И все время смешить при этом необязательно, иногда пусть и удивляются, пусть на их лицах читается: «Круто! Как здорово это у него выходит!» Пока я с этим справляюсь, я выполняю условия нашего договора.

Смех не единственное доказательство успеха. Боже, какую свободу я ощутил, когда это понял! Многомесячные гастроли только укрепляли меня в этой мысли, а ощущение свободы все росло. И когда я вышел на сцену «Фелт форума», то даже в тишине я чувствовал, как хорошо принимает меня этот огромный зал. Я не слышал смеха, но ощущал волну одобрения, коллективное «Да!». Аудитории явно нравились мои мысли. В небольших залах я не припомню такой реакции, там зрители стараются лишний раз не высовываться. А тут, затерянные в людском море, они дают волю эмоциям.

Я не только писал более провокационные, идеецентричные тексты, я стал больше интересоваться своими взаимоотношениями со зрителями. Не знаю, прошли ли они такой же путь, как я, или им всегда нравился такой формат общения, а я просто недооценивал его. Может, раньше тоже так было.

Однако до этого момента я никогда не задумывался, чего вообще люди от меня ожидают. Ведь даже самый первый шаг – покупка за несколько недель до концерта билетов, которые обходятся им в двадцать, тридцать, сорок долларов, – это уже знак особого доверия. Это их осознанный выбор, а не минутная блажь. Они не отправились в ближайший комедийный клуб с кирпичной стеной или в казино в Лас-Вегасе. Это многое говорит о том, чего они ждут, что хотят услышать, что готовы воспринять.

Описать мою аудиторию не так-то просто. Приезжая в Чаттанугу, я точно знаю, что ко мне не придет типичный чаттануганец. Скорее – какой-нибудь очень-очень странный, эксцентричный фрик. Местный маргинал. Куда бы меня ни занесло, я притягиваю скорее людей свободных, не зашоренных, не склонных осторожничать. Назвать их «леваками» – слишком просто, но вот что их всех объединяет: они предпочитают вещи смелые, рискованные, экспериментальные, критикующие действия власти. Они могут не во всем соглашаться со мной, но вслух высказывают свое возмущение очень редко.

В период активных исканий одним из таких номеров-провокаторов был «Аборт» с альбома «Назад в город» (и одноименного шоу 1996 года на канале «Эйч-би-оу»). С него люди нередко уходили. Не прерывали меня, просто тихонько вставали, разворачивались и шли на выход. Джерри любил поджидать их в вестибюле и рассматривать. Ну и подслушивать, что они говорят, чтобы потом посмеяться. «Ты бы видел этого мужика, который вышел первым. Он был не в себе! Чуть в стеклянную дверь не врезался».

Начинал я с той же фразы, которая прозвучала четырнадцать лет назад в номере «Где я храню свое барахло»: «Ирония в том, что, как правило, противники абортов – люди, с которыми совершенно не хочется трахаться».

Мое сатирическое жало нацеливалось на их самоназвание: пролайферы – защитники жизни. Что это за защита жизни, если, одержимые правами плода, потом, когда он становится ребенком, они отказывают ему в нормальных бытовых условиях и санитарном просвещении? Надевают на него форму в восемнадцать лет и отправляют умирать? Или сами убивают врачей, которые делают легальные аборты? Если любая жизнь священна, то почему когда речь идет о людях, то это аборт, а когда о курице – то омлет?

Надо быть последовательными. Если жизнь начинается с зачатия, почему мы не устраиваем похороны в случае выкидыша? Если жизнь начинается с оплодотворения, а большая часть оплодотворенных яйцеклеток раз в месяц вымывается из организма женщины, разве это не делает ее массовым убийцей? Вы не находите, что «защита жизни» на самом деле ширма для ненависти к женщинам – источнику жизни?

Этот номер создавался постепенно, как и многие мои развернутые тексты в стиле эссе. В первоначальном варианте в нем был один момент, который мне очень нравился, но в итоге он не попал в шоу на «Эйч-би-оу». Это проливает свет на характер моих взаимоотношений с публикой.

В поисках нужных аргументов я предпочитаю не реагировать то и дело на разные перипетии текущей дискуссии, а отматывать назад, возвращаясь к корню проблемы. И вот изначально после слов: «Жизнь зародилась около миллиарда лет назад, это непрерывный процесс, – я говорил: – И его главная движущая сила – УБИЙСТВО. Но… оправданное убийство».

Мне нравилась эта мысль. Дерзкая, неудобная. И объясняющая, почему это всегда вызывало и будет вызывать такие ожесточенные споры. Тут невозможен узко-предвзятый или догматический подход. И я надеялся, что люди поймут меня, насладятся игрой мысли. Но я ошибался. Публика мой порыв не оценила. Для нее это слишком радикально. «Безумство храбрых» – это не про них.

Я реалист. Вскоре я убрал эту фразу. Может, люди правы: может, это слишком сложно для понимания, слишком категорично высказано. Но этот случай дает понять, как зрители влияют на материал. Они тоже участники процесса. Я пишу, они редактируют.

Тексты, которые заставляют задуматься – мои «размышления о ценностях», – я рассматривал как путешествие в мир своих мыслей. Многое на этом пути покажется знакомым, напомнит людям о том, что они сами переживали, что им приходилось наблюдать, слышать, изучать, на что они надеялись; поддержит их в их поисках и покажет, что путешествие со мной – это не дорога в тупик, это выход к чему-то новому. И если я подталкиваю их идти вперед, от известного к неизвестному, то мне придется опираться на филигранный язык или какой-то другой прием, который зацепит, завладеет их вниманием и подведет к намеченной цели, а потом уже можно и смеяться хоть до конца вечера.

С преподаванием в формальном понимании это не имеет ничего общего, но в каком-то смысле я именно обучаю – в занимательной и интересной форме, устраивая публике образовательные туры. Потому что хочу донести до зрителей вещи, о которых они не знали или не догадывались, что знают их, когда занимали свои места.

Я не стал бы называть это обучением (рифмуется с нравоучением) хотя бы по той причине, что, когда новые идеи пытаются доносить путем указаний (или бесконечной болтовни и обсуждений), у людей, видимо, срабатывает защитный инстинкт.

Но если, стоя перед зрителями, вы заставляете их смеяться над какой-то новой мыслью, они уже в ваших руках. Никогда люди так не раскрываются, как во время смеха. Они расслаблены. Это похоже на некий дзен. Они абсолютно открыты, они становятся сами собой, и тут информация как раз достигает мозга – и человек смеется. Идеальный момент для знакомства с новыми идеями. Попав на благоприятную почву, они имеют шанс пустить корни. И в этот момент, в этот короткий миг, зал у меня в руках. Это и есть то, ради чего я выбрал такой путь, может быть, даже самое главное. Он дает власть, дает право сказать людям: остановитесь и задумайтесь!

В то же время я и сам поддавался влиянию минуты, и мы становились одним целым. На миг возникала подлинная общность. Которую они не пережили бы без меня. Как и я без них.

В юности у вас есть свои убеждения, но вы не знаете, как их отстаивать. Особенно если вы самоучка и только пытаетесь понять, что нужно для того, чтобы со всем этим справиться. Вас не накрывает от избытка информации. Мне было пятьдесят пять, когда я записал «Как глушат культуру». Я давно разменял шестой десяток – важный поворотный момент для многих мужчин. Когда я сделал «Назад в город», мне почти стукнуло шестьдесят. Как выяснилось, временная перспектива придает вашим идеям особую фактуру. Чем дольше вы живете, тем богаче ваша матрица, тем больше интересной информации в вашем распоряжении – и больше простора для сравнений и выводов.

Сильнее ощущается разница между тем, что вы видите, и тем, что знаете, и это открывает больше возможностей. Это целый арсенал мнений и фактов, на которые реагируют люди.

Ну и, разумеется, после определенного возраста вы получаете бонусы уже за то, что не умерли.

Если вы обратили внимание, альбомы «Как глушат культуру» и «Назад в город» разделяют четыре года. Причина крылась, как всегда, в моей раздвоенности. Это были параллельные процессы: я рос как профессионал и артист, занимался самопознанием – и мне снова захотелось стать частью чего-то большего, ощутить сопричастность. В результате в середине 90-х я дважды отклонялся от траектории, один раз удачно, второй не очень.

На моем веб-сайте указано: январь 1994 – премьера «Шоу Джорджа Карлина» на телеканале «Фокс». 27 эпизодов.

Какой урок я извлек: нужно всегда заранее проверять психическое здоровье партнера по проекту. Мне нравились актеры, нравилась съемочная группа. Работалось здорово. Но я еле дождался момента, когда смогу свалить. Последний эфир вышел в декабре 1995 года.

До «Шоу Джорджа Карлина» я лет двадцать неизменно отвечал отказом на все предложения обсудить очередной ситком. Причина крылась в самих законах шоу-бизнеса: я стендап-комик, а не комедийный актер. Сами роли, может, и неплохие, но в целом это просто коммерческий отстой.

Я давно разобрался с тем, что значит для меня телевидение и чего все это стоит. Если в 60-е годы я чему-то и научился у Перри Комо и двух Бадди (Бадди Рича и Бадди Греко), мучаясь в костюме кролика в финальном номере, так это тому, что комедия ситуаций – это те же яйца, только в профиль. Это торгашество в его худшем виде, и мне ни под каким соусом не хотелось принимать в этом участие.

«Фокс» не отставали от меня года четыре, но я был непреклонен. Наконец они сделали такое интересное предложение, что пришлось их выслушать. Мне пообещали двадцать процентов прибыли и пост исполнительного продюсера. Что еще важнее, работать мне предстояло с Сэмом Саймоном, у которого был потрясающий портфолио: «Такси», «Веселая компания», «Симпсоны», «Шоу Трейси Ульман». Блестящий сценарист и комедийный автор.

Пересмотреть свою позицию заставил меня и тот факт, что шоу 1992 года на «Эйч-би-оу» стало переломным моментом. Я вышел на новый творческий уровень – покорил вершину – и как автор, и как исполнитель. Я мог позволить себе паузу, круг почета. Мне было хорошо за пятьдесят, я получил отличное предложение и мог поработать с прекрасным автором. И я подумал: может, это мой долг перед Брендой – и перед собой – проверить, насколько этот вариант мне по душе и смогу ли я работать в таком формате, не испытывая особого дискомфорта. Чтобы потом в семьдесят лет не ворчать: «Надо было соглашаться на то предложение „Фокса“, и чем я только думал… Господи, ну вы посмотрите на этих малолетних идиотов!»

Я рискнул. И правильно сделал. Никогда я не смеялся так много, так громко и так часто, как в компании с актерами Алексом Рокко, Крисом Ричем и Тони Старком. На площадке царил юмор – очень хороший юмор, хотя и странный. Атмосфера была расслабленная, демократичная. Команда подобралась великолепная. Никакой голливудской спеси даже близко. Я наслаждался игрой, разучиванием и выстраиванием роли, всем процессом.

А вот корпоративные заморочки радости не доставляли. Вы имеете дело с озабоченными эгоистами, чье основное занятие – подозревать. И искать подтверждения своим подозрениям. Проверив подозрения и убедившись, что они обоснованы, они начинают подозревать по второму кругу: друг друга, студию, канал. В результате все в контрах.

Но самая большая проблема состояла в том, что Сэм Саймон в общении был крайне тяжелым человеком. Очень смешным, энергичным и остроумным, но с жутким характером. От него всем доставалось.

На телевидении существует своеобразный кодекс продюсера-сценариста, не приветствующий чужаков, особенно пришлых звезд из других сфер шоу-бизнеса, даже если сам проект ради них и задумывался. Вас держат на расстоянии вытянутой руки, не посвящая в суть многих вопросов. И не важно было, что я такой же исполнительный продюсер, как и Джерри. Сэм был идеологом и локомотивом, главным человеком в проекте.

Раз в неделю по вечерам, после всех репетиций и до начала съемок, я отправлялся дорабатывать сценарий. Всю неделю мне приходилось проводить на съемочной площадке, и времени на остальные мероприятия в «штаб-квартире» проекта у меня не было. Но долгие полуночные посиделки над сценарием я не пропускал. Мне это очень нравилось, я наслаждался обществом сценаристов, оттачиванием и шлифованием материала.

Однако при этом уйма времени уходила на то, чтобы просто заказать гребаную еду. Десять разных меню: китайское, итальянское, мексиканское, деликатесы – все это разбросано по всей долине Сан-Фернандо. И начинается: «Так, кто сегодня выбирает меню? Джоуи! Давай, Джоуи! Нет, Джоуи выбирал на прошлой неделе, лучше я выберу! Тут не заказывай, у них нет доставки!..» Потом привозят еду, которую нужно рассортировать, найти, где чья, а потом все усаживаются и едят.

Я человек старомодный. Люблю сразу приступать к делу. «Послушай, Джоуи, – говорю я, – тут на тридцатой странице, где мы остановились, я хотел бы вставить то-то и то-то». «Эмблэмблмггэммммм, – отвечает Джоуи. – Ты хочешь это дописать?»

Это был ритуал, а я не люблю ритуалы. Существовали неписаные правила, которых я тоже не люблю. Например, не принято критиковать или отвергать чужую идею, она просто повисает в воздухе. Никто не говорит, что это отстой. Вообще никто ничего не говорит – просто переходят к следующему пункту. И даже если вы настаиваете на изменении и добиваетесь своего, по правилам потом вы должны в чем-то уступить. Приходится идти навстречу другим, даже если вы против их поправок. В итоге половина ваших идей отметается.

Неписаный кодекс продюсера-сценариста включает и свой словарь. Никогда я не был так озадачен, как услышав: «Пояснительную бригаду вызывать не будем» или «Побарабань, побарабань!». Загадки профессионального сленга.

Может, все это и незначительные штрихи, но они иллюстрируют тот групповой конформизм, который усложняет полное самовыражение. Не стану называть это свободой слова, дабы не политизировать, но на беспрепятственное самовыражение в телешоу можете не рассчитывать.

«Фокс» не держался за «Шоу Джорджа Карлина». Мне сказали, что оно не понравилось директору рекламного отдела. Продвижением нас в эфире никто особо не занимался, рекламщиков «Фокса» мы мало интересовали. Максимум чего от нас ждали – это не растерять аудиторию, которая была у сериала «Женаты… с детьми».

Еще про неписаные правила. «Женаты… с детьми» считалось тупым шоу про белых, а мы – умным шоу про белых. Умное шоу не могло подражать тупому шоу. «Фокс» позиционировал себя как канал для черных. Черные любили смотреть про тупых белых, а вот смотреть про умных белых им не нравилось. (Тупость белого руководства канала во всей красе: оказалось, что именно мы и перетянули бо`льшую часть аудитории «Женатых… с детьми»; ни одна другая программа «Фокса» до нас не дотягивала.)

Были и плюсы. Со мной не в пример чаще здоровались в аэропорту, меня узнавали на улицах – особенно чернокожие, но не только они. Однако с «Фоксом» нам было не по пути. Я был на седьмом небе от счастья, когда шоу закрыли. Оно отвлекало меня от настоящей работы, и меня это не устраивало. В 1994 году на «Эйч-би-оу» могло выйти – но не вышло – мое девятое шоу. Стоило мне – наконец-то – научиться делать свою работу, как тут же пришлось насильственно прервать этот удивительный новый всплеск творческой энергии. Поэтому теперь я дорожил им еще больше. Спасибо «Фоксу», он помог мне раз и навсегда угомонить свои амбиции, а вскоре и избавиться от них вместе с ненужными мечтами.

Никаких еженедельных шоу на телевидении. Лучше я буду торчать в занюханном мотеле в Висконсине или Орегоне, листать свои записи, набрасывать идеи для нового шоу на «Эйч-би-оу» и долго ворочаться ночью, чтобы записать пару строк. «Гм-гм-гм, это я пристрою к „Клинексу“, к заметке 2002 года…»

Может, я и оставил бы стендап на какое-то время, если бы мне сказали: «Есть прекрасная роль в кино, у вас одна из главных ролей, хорошие деньги, отличный сценарий. Вы играете священника-душителя. Он убивает шестерых детей. Не всех сразу: шесть отдельных сцен, шесть разных способов удушения». На это я пожертвовал бы месяц-другой.

Что и подводит нас к «Станции чудесного времени».

Я отнесся к «Станции…» как к актерскому эксперименту. Широко распахнутые глаза – главный критерий той роли, которую я хотел бы получить. Так нам с Джерри это виделось на тот момент. Немало разных вариантов я отверг ради шанса, так сказать, выкатить глазные яблоки.

И когда по поводу своего проекта со мной связалась Бритт Олкрофт, леди «Станции чудесного времени», потрясающая женщина, очень творческая и увлеченная, я подумал: «Окей, тут можно показать себя совсем с другой стороны – добрым и непосредственным». Бритт холила и лелеяла свой коллектив, плюс это была «Пи-би-эс». Мы с Джерри всегда старались иметь дело с солидными компаниями – «Эйч-би-оу», «Атлантик», «Уорнер брос. рекордз». «Пи-би-эс» входила в их число. К тому же я заменил Ринго Старра, который снимался в первом сезоне. Так я стал антитезой Питу Бесту.

Что радовало больше всего – мне не приходилось работать с актерами, ни со взрослыми, ни с детьми, потому что все заменял зеленый экран. Я был на площадке один, что несколько усложняло актерскую задачу, но имело и приятные плюсы – не надо было выслушивать, что там у них в жизни происходит.

В полку моих поклонников прибыло, но это было совершенно новое поколение, которое ничего не знало о Джордже Карлине, кроме того, что это маленький человечек в маленьком синем костюмчике. В аэропорту, когда мы пересекались с таким юным зрителем, которого родители подталкивали: «Это он, это он! Подойди и поздоровайся», – ребенок обычно испытывал шок: перед ним стоял здоровый дядька без формы. Приходилось вежливо пояснять: «Сегодня я не на острове Содор, у меня выходной. Но я точно мистер Проводник». И на изумленном лице ребенка читалось: «Что здесь, на хрен, происходит?»

Как и большинство взрослых, я считаю, что в единственном экземпляре дети очаровательны. Смотрел бы и смотрел, как они лопочут или играют глазками. Иногда могут и выдать что-нибудь эдакое. Но иметь дело с классом – нет уж, слишком напряжно.

Сегодня бывшие поклонники мистера Проводника, смотревшие его десять-двенадцать лет назад, иногда приходят на его концерты или шоу на «Эйч-би-оу». Надо же закончить образование.

После разрыва с «Фоксом» мы сделали несколько специальных часовых шоу для «Пи-би-эс» с приглашенными звездами вроде Джека Клагмена и серию тридцатиминутных программ, в которых мистер Проводник изредка выступал в главной роли, рассказывая истории про Паровозика Томаса. Была идея снять художественный фильм, но она не реализовалась, хотя я хорошо помню увлекательные обсуждения с Бритт вне стен студии – вполне конструктивные, хотя и спонтанные, – каким должен быть этот фильм и как сохранить атмосферу «Станции чудесного времени».

Она обратила наше внимание на то, что в начале «Станции…» мы смотрим на все с правых позиций, далеких от идеи порядка: Скимер со своими игровыми автоматами и схемами заработка, вся эта суета вокруг него, путаница и хаос. Затем, склоняясь влево – не то чтобы она настаивала на этой мысли, но подозреваю, что засранцы из правого крыла высмотрели бы такой подсознательный посыл, – перемещаемся в центр, в справочную Стейси Джонс, начальницы станции. Она олицетворяет порядок и надежность. «Все хорошо, все хорошо, все идет своим чередом. Поезд прибывает в восемь и отходит в девять». Затем, сместившись еще левее, обнаруживаем инженера Билли Туфезерса, американского индейца в образе наставника и духовного отца.

Воспитание и усвоение уроков, а с другой стороны, свобода и хаос – такой была атмосфера «Станции чудесного времени». Понятно, что мистеру Проводнику ни один из этих пунктов до конца не подходил, но примкнуть он мог к любому лагерю вплоть до хаоса (для этого у него имелся злобный двойник). Хотя все равно было непонятно, почему его любят дети. «Чем он их так привлекает?» – спрашивала Бритт.

Он учился в иезуитской школе, а я не жаловал иезуитов, подтрунивал над религией в жизни детей, и нам всем это нравилось. Я заметил некую связь… Понимаю, что тема уже избитая, но чуть потерпите, я все объясню.

ВАЖНЫЙ МОМЕНТ!

Находясь в утробе матери, мы словно погружены в океан, мы неотъемлемая часть природы. Мы в буквальном смысле – физически – сливаемся с природой. Получаем все по трубочкам, делать ничего не надо, всё зашибись. Полная гармония, мы с природой одно целое.

А потом вас вырывают из этого охрененного места, и пожалуйста – боль, крик, первое насилие. Шлепки по попе, противное обмывание, обрезание. Здесь все чужое, все ужасное – ни слияния, ни единения. Начинается ваша индивидуация! Теперь вы Джонни

Филипс, в будущем адвокат. Вы станете копией отца, у вас его рыжие волосы и характер, вы унаследуете еще кучу всякого дерьма. Вам лучше поскорее определиться, поставить цель и стремиться к ней. О единении можете забыть.

Теперь до конца жизни вы будете мечтать о восстановлении гармонии. О полном слиянии. Вот именно это естественное человеческое желание и извращает религия. Более примитивные популяции как-то приходят к единению с природой, к равновесию и гармонии с ней.

Речь у них не о том, что: «Я далек от природы и существую изолированно. Поэтому передвину русло реки, разорю землю, изуродую животных и буду отнимать у них молоко». Совсем наоборот: «Мы не будем контролировать природу, это невозможно. Поэтому давайте жить в единении с ней».

Но мы,цивилизованные люди, уже утратили это ощущение, нам неведомо ни единение, ни слияние. Мы мечтаем найти его и не устаем искать, но не там. В религии, сексе, успехе…

Вернемся к мистеру Проводнику. «В нем сочетаются две вещи, – рассуждал я. – Он маленький как ребенок. Ведет себя по-детски, как ребенок. Но вполне развит, как взрослый. И ум у него как у взрослого. Такое гармоничное сочетание делает его почти совершенным». Это одна из причин, почему в этой роли я чувствовал себя так непринужденно – даже в дурацких костюмах и с пропеллером на голове. Мне не хотелось карикатурно менять голос. Все происходило естественно.

А Бритт я сказал: «Знаешь, что нужно детям от взрослых? Опыт и информация (ну и марихуана). И все это у Проводника есть, поэтому дети и тянутся к нему. И в то же время он не представляет никакой угрозы. Он меньше и слабее, чем они. Такой взрослый малыш».

Сниматься в «Станции…» мне нравилось. Отчасти потому, что я любил роль движущейся мишени. Я любил представлять все эти разговоры: «Вот и прекрасно. Пусть он в этой „Станции чудесного времени“ просвещает двухлетних детей. Ой, а… не будет ли он и там вспоминать „хуесосов“ или рассказывать, что „у Девы Марии критические дни?“». То-то же. Пускай не теряют бдительность.

В процессе этих съемок у меня появилась отличная реплика, которую я использовал в шоу 1999 года «Вы все тут больные» для «Эйч-би-оу». Речь о номере, в котором я размышлял о поклонении детям, охватившем Америку.

Детям уделялось слишком много внимания! И что бы вы ни думали о детях, лучше послушайте эксперта. Это вам мистер ПРОВОДНИК говорит!