«Ванька-Каин» кается

Последним из причастных к декабрьской трагедии возмездие настигло И. А. Михайлова. После его августовского увольнения 1919 г. из колчаковского правительства (прежде всего за безобразно проведенную денежную реформу, вызвавшую серьезный финансово-экономический кризис Колчакии) он уехал в Китай. Где перенял китайский образ жизни, культуру, став по данным других белоэмигрантов неотличимым от обычного ханьца.

Однако отличия все же были и прежде всего крайне лояльное отношение к японским захватчикам, пришедшим с мечом в 1931 г. в Манчжурию. Михайлов стал работать на их спецслужбы и намечался одним из ответственных министров в марионеточное прояпонское правительство, которое Токио планировал создать на захваченном у СССР Дальнем Востоке.

Однако вместо этого в августе 1945 г. в Манчжурию пришли советские войска. То ли японские хозяева Михайлова бежали оттуда настолько поспешно, что забыли захватить с собой «тех, кого приручили», то ли он уже стал им не нужен, но он попался СМЕРШу. Захваченного «Ваньку-Каина» после показательного процесса расстреляли в 1946 г. Перед смертью он попросил прощения «у русского народа».

Таким образом, почти никто из причастных к декабрьской расправе не остался безнаказанным.

Судьба родственников убитых

Завершая повествование первой части «Охоты на Учредительное Собрание», автор книги немного скажет о судьбе родственников декабрьских жертв.

Как уже говорилось выше, они перенесли огромную личную драму, растянувшуюся на довольно длительное время.

Некоторые подробности о судьбе других родственников погибших дает «учредиловец» Е. Е. Лазарев: «В Омске на Масленицу (конец февраля 1919 г.) я встретил Марию Фёдоровну Сарову (жена убитого с Фоминым редактора газеты Г. Сарова – ред.) и ее сестру Грушу. Последняя сообщила мне по секрету, что Мария угощает меня блинами в последний раз, ибо решила покончить с собой в первый день Великого Поста. Она очень любила мужа» и ощущала, что не может перенести его гибель. Это настроение усилила смерть в Омске в конце февраля 1919 г. их заболевшей пятилетней дочери. И, по данным Груши, «она уже сделала все распоряжения относительно своей смерти и последствий.

Я решительно протестовал и строго приказал им с сестрой собраться в дорогу и немедленно ехать со мной во Владивосток, что они и сделали» весной 1919 г.

И как представляется, в данном случае Лазарев столкнулся с женской манипуляцией. Ведь тот, кто действительно задумал уйти из жизни, не станет посвящать в это родных и друзей, не имея цели, чтобы его / ее пожалели, отговорили и т. п. Видимо, тем самым Сарова и ее сестра дали Лазареву понять, что хотят воспользоваться его помощью для решения своих проблем.

Далее, обосновавшись в апреле 1919 г. во Владивостоке, Сарова жаловалась, что ей практически никто не помог, ссылаясь на неспособность сделать это, в том числе и в предоставлении съемного жилья, найденного с большим трудом и далеко не самого лучшего качества. При этом она желала найти здесь работу.

По данным Е. Лазарева в 1922 г. после падения белого Приморья Сарова «перебрались в Прагу», став женой чешского армейского капитана Кузела (он же Кисела), живут в Праге с дочкой». С которым ее и познакомил Лазарев по дороге во Владивосток в чехословацком армейском эшелоне.

Впрочем, как и у большинства эмигрантов, судьба Саровой на новой родине складывалась непросто. Оказавшись в Чехословакии, она не желала «сидеть на шее» у мужа и хотела работать водителем автомашины. Однако Сарова жаловалась 2 марта 1931 г., что ей, несмотря на предоставление документов о ее материальном положении и гибели супруга, не дают соответствующее разрешение.

Так, из «…Общества держателей автомобилей для перевозки пассажиров и МИД якобы получены благоприятные для меня данные, но с Любенской городской управы (г. Либни) сведения говорят не в мою пользу. Лицо, опрашивавшее меня, судя по его вопросам, было настроено ко мне и русским как конкурентам чехам по работе враждебно. И то, что я живу с Кисела, чехословацким офицером (капитан), говорит не в мою пользу, поскольку члены Комиссии в результате будут введены в заблуждение (относительно отсутствия мужа и средств к существованию)».

Ей обещал помощь в легализации «учредиловец» Брушвит, хорошо знавший местных чиновников.

Между тем, на новой родине Мария Сарова, чье положение благодаря выгодному замужеству оказалось куда лучше многих собратьев и сестер по несчастью, явно ощущала себя «не в своей тарелке». Так, она наблюдала «вокруг себя людей, ожесточенно борющихся за кусок хлеба, злых, беспощадных, завистливых. Страшно становится. Не за себя боюсь, а за Вальку (дочь от нового брака)».

Дальнейшая судьба Саровой, ее дочери и мужа неизвестна.

По данным же Е. Лазарева, С. Девятова также устроила свою жизнь, выйдя замуж, не конкретизируя, впрочем, где именно это произошло, в России или за границей (данных относительно ее отъезда туда не обнаружено).

Что касается семьи Фомина, то по данным «учредиловца» Лазарева на апрель 1919 г., «Правлением Закупсбыта» ассигнована ей помощь внесением на текущий счет 120 тысяч рублей. Из нее ей выдавать 7 процентов зарплаты ежегодно или 1000 рублей в месяц (весьма солидная сумма, сопоставимая денежному содержанию трех колчаковских поручиков) до совершеннолетия оставшихся после Нила Валерьяновича двоих малолетних детей».

Также, судя по тому, что в советских документах отложилось решение о начислении Н. Фоминой персональной пенсии за мужа, становится ясно, что она не уехала в эмиграцию, и что ей оказало помощь советское правительство. Что, видимо, определялось не только соображениями милосердия, но и стремлением отблагодарить членов семьи Фомина за то, что он своей смертью нанес сильный удар по Колчаку и тем самым способствовал его краху.