Судили ли группу Фомина?

По данным же предварительного следствия, «суд о восьми арестантах (Фомин и Ко – ред.) ничего не знал и не судил их …»

На этом основании и появилась версия о «самосуде» исполнителей, отводившая подозрения от их руководства. В пользу её говорило отсутствие судебной документации по Фомину и Ко. Однако относительно ее правдивости имеются сомнения.

Так, в убийстве участвовал комендантский адъютант Черченко, словно санкционируя его «свыше».

Но главное – премьер Воголодский писал 23 декабря: «Некоторых добровольно вернувшихся членов Учредительного собрания расстреляли по приговору военно-полевого суда, некоторых без него. Последних силой без ордеров выхватывали из тюрьмы Барташевский и Рубцов, расстреливая без суда».

Однако следствие продолжало идти по версии «самосуда», выраженной правым журналистом Гутманом-Ганом: Фомина и Ко доставили на суд, но его «Председатель, просмотрев список приведённых, заявил, что по ним дел в производстве не имеется и их судить невозможно. Предстояло их отправить обратно».

И члены суда не признавали факт вызова ими Фомина и Ко. Так, его председатель утверждал, что не приказывал «доставить их. Я долго ждал привода подсудимых (Девятова, Кириенко и К. Попова – ред.) и звонил по этому поводу в тюрьму. Сабельников мне говорил, что они находятся там (звучит словно «намек», кого следовало допросить относительно обстоятельств появления в суде Фомина и Ко – ред.).

Мне отвечали, что еще нет конвоя. Я не знал тогда, кого предстоит судить (по данным следствия, он дал Барташевскому записку с упоминанием Девятова, Кириенко и К. Попова – ред.), но полагал, что распоряжение об этом уже сделано».

(Следствие почему-то не заинтересовало подобное попрание правил ведения военного-полевого суда, подразумевавших его начало на основании приказа с указанием фамилии подсудимого и его обвинения. Поскольку суд действовал при управлении омским гарнизоном, виноват в этом был Бржезовский. Также следствие не стало «докапываться», кто определял арестантов на суд – ред.).

Вскоре в мое распоряжение явился Барташевский. Я приказал ему по окончании первого дела привести более важных в смысле виновности» (Девятова и Ко – ред.) и «вернуть осужденных в тюрьму». Где им предстояло ждать утверждения приговоров.

Однако по данным Иванова, «приказ доставить следующую партию не исполнили»: «никого не привели… Ведерников мне доложил, что его вызвали к телефону и сказали (кто не знаю), что больше арестантов не будет. Мне не докладывали, что во время рассмотрения дел шести подсудимых доставили еще восемь арестантов».

Заметим: неисполнение боевого приказа грозило виновным смертной казнью. Чего Барташевскому и Черченко даже не предъявили. Возможно потому, что показания судей опровергли свидетели.

Так, единственный выживший тогда подсудимый Винтер видел в здании суда приведенных туда Фомина и Ко: «около 3 ½ утра три сердобольных офицера объявили мне как своему товарищу, что меня переведут на гауптвахту, остальных пятерых судимых расстреляют. Когда меня вели вниз по лестнице, я видел новую партию из тюрьмы, включая моего сокамерника фон Мекка. Для расстрела передали и ее…» всего 13 человек.

Итак, 1) Фомина и Ко ввели в здание суда, которых Винтер видел там, с учетом заявления М. Попова, что суд работал до 6 часов утра, он должен был рассмотреть их дела.

2) подсудимый Винтер узнал о судьбе приведенных арестантов от находившихся в суде офицеров. Вопрос – кто они и откуда это узнали. ЧСК данная информация, способная пролить свет на заказчиков убийства, почему-то не интересовала. И это явно не были сопровождавшие Винтера конвойные, по его словам, предлагавшего расправиться с ним, чтобы не оставлять свидетеля своих деяний.

Другие фигуранты событий и свидетели также подтверждают факт привода Фомина и Ко в суд. Показания же Барташевского, однако, разнились. Так, сначала он заявил: «Этих лиц я повел в суд, но он уже заканчивал свои действия».

Однако впоследствии Барташевский утверждал: «Приведя арестантов, я услышал от председателя суда, что он закончил свои действия…».

Юридически эти показания сильно разнятся. Ведь если суд «заканчивался», то он не мог прекратить работу, не рассмотрев дела вызванных им людей. И сделать это без веской причины было невозможно. А она в данном случае отсутствовала.

Барташевский же мог изменить показания, чтобы не подставить начальство. В результате пришлось оправдываться Иванову: «Барташевскому я не говорил, что дело восьми не рассмотрено за поздним временем… По телефону тогда я о них не говорил, и мне не докладывали, что он запрашивает относительно необнаружения в тюрьме обозначенных в записке».

Однако показания судей опроверг Хлыбов: «После ухода (Барташевского – ред.) из тюрьмы меня вызвали к телефону из военно-полевого суда и на запрос дежурного офицера, фамилии не помню (следствие также не стало ее устанавливать – ред.) я сообщил, что Барташевский был в тюрьме, взяв для доставления в суд восемь арестантов…

Меня вызвали (27 декабря – ред.) в военно-полевой суд (что выглядит запугиванием, о подробностях допроса он не распространялся – ред.) и был допрошен по тому же делу полковником Кузнецовым».

Судьи же вместо рассмотрения дел приведенных Фомина и Ко вдруг заявили конвою о прекращении своей работы. Что выглядит нелепо.

Однако следствие почему-то не стало выяснять этот важный момент, что можно было сделать проведением очной ставки фигурантов дела.

Впрочем, видимо, под давлением показаний свидетелей Иванов признал: «кажется, мне докладывал Ведерников, что ему говорил Барташевский по телефону: «тех, кого хотели взять, нет». Но при этом он настаивал, что «Записки о восьмерых не давал».

Однако здесь у Иванова не сходились концы с концами. Вопрос: зачем конвою нужно было вести арестантов в суд, если их туда не вызывали? Задумай «барташевцы» «убрать» их бессудно, логичнее это было сделать, «не светясь» с приводом жертв на суд, и не утруждая себя длительным ночным конвоированием по сильному морозу. Подобно тому, как это произошло с красноармейцем Руденко из первой партии подсудимых.

Поэтому предположим: Иванов, узнав о невозможности получить вызываемых им арестантов, передал полученное «сверху» указание доставить в суд «учредиловцев», следующих по степени опасности для Колчака после большевиков.

Показательно и то, что Иванов заявил следствию спустя более трех месяцев с момента расправы: «о расстреле восьми человек я не знал до настоящего времени».

Это явная ложь, поскольку сибирские газеты разнесли подробности убийства по всей «Колчакии». И тем более это знали высокоставленные военные Томска, одной из «столиц» Сибири, где «вращался» Иванов.

Еще больше запутал картину своими показаниями судья М. Попов. Он подтвердил показания Иванова и добавил: «По окончании суда (над советскими деятелями и Маевским – ред.) в него тотчас поступили документы о 44 членах большевистской организации, за которыми он просидел часов до 6 утра и больше дел не рассматривал…»

Однако совершенные Ведерниковым ошибки и глупости Бржезовского (утвердил приговоры тремя днями позднее их исполнения) при оформлении делопризводства позволили следствию раскрыть лживость показаний членов суда, составивших подложно документы. Поэтому выходило, что большевиков судили уже убитыми.

Впрочем, судьи за это не ответили, о чем будет подробно рассказано в продолжении данной книги. А пока вернемся к Фомину и Ко.

Также против версии о «самосуде» противоречит открытое нарушение убийцами на глазах своего начальства правил конвоирования осужденных и официально несудимых, объединенных «ликвидаторами» прямо у здания суда в одну группу.

Чего оно почему-то не увидело. Вероятно, потому, что конвой лишь выполнял приказы «свыше».

И в итоге, видимо, под влиянием всего вышесказанного, Иванов признал, что Фомина и Ко доставили на суд. Однако они не предстали перед ним, поскольку «как раненый и контуженный, я сильно переутомился и просил Сабельникова освободить меня от участия в нем».

Однако «выход из строя» одного судьи, даже председателя суда, не мог прекратить его работу – Иванову должны были найти замену, благо офицеров в Гарнизонном Собрании было много.

Предположим версии произошедшего:

1) когда среди приведенных из-за допущенной ошибки почти не оказалось «учредителей», устроители суда не захотели официально карать «мелочевку». Однако и отпустить живыми свидетелей готовящейся расправы они не могли. И потому пустили всю эту кампанию «под нож» в ожидании следующей партии подсудимых.

2) судьи (и стоящие за ними) в последний момент не стали рассматривать дело Фомина и Ко после получения запрета Колчака судить их. Поэтому арестантов уничтожили «под предлогом недопущения бегства».

3) Учитывая поздний час и усталость колчаковцев после подавления восстания, они не стали утруждать себя рассмотрением дела Фомина с Ко. И убили приведенных под шумок военного положения, рассчитывая потом «оформить» их «провокаторами», «агитаторами» и «мятежниками» на основании приказов Иванова-Ринова, Колчака и Бржезовского (как это произошло с пойманными подпольщиками), и «не вернувшимися добровольно в тюрьму».

4) убитых осудили официально. Так, Колосов утверждал, что министр юстиции С.С. Старынкевич заявил ему о вынесении Фомину и Ко официального приговора.

В свою очередь, комендант Бобов, оправдываясь перед ЧСК Висковатова, возможно, проговорился: «Я не приказывал Черченко расстрелять арестантов, судимых в ночь на 23 декабря 1918 г.»

И, наконец, Фомина свидетельствовала ЧСК Политцентра: «впечатление, что над ними был военно-полевой суд. Один бывший на нем человек назвал среди осужденных моим друзьям, которым я верю, как себе, моего мужа… (ЧСК Политцентра почему-то не пыталась выявить этот источник – ред.)

Со слов освобожденных из тюрьмы я знаю, что когда приехали ночью брать Нила и других, тюремная администрация не хотела их выдавать, усомнившись в подлинности приказа и справлялась об этом по телефону у канцелярии начальника гарнизона или коменданта города, откуда было получено подтверждение, и их выдали…»

В любом случае, судьи выставили «стрелочниками» исполнителей убийств… Что было выгодно всем, кроме их самих.

Причина же необнаружения вынесенных приговоров может объясняться их сокрытием/уничтожением, чтобы обезопасть «высокое» начальство. Вспомним заявление Матковского ЧСК Висковатова, что суд готовили на основании приказа Колчака…

А поскольку речь шла о делопроизводстве чрезвычайного органа, не отчитывавшегося перед гражданскими ведомствами, скрыть его было несложно.

В любом случае, не конвойные решили доставить арестантов в суд. Так, Черченко косвенно подтвердил версию Барташевского относительно получения им поручения «отправиться в тюрьму за другими арестантами, подлежащими суду. Кто ему это приказал и кого подлежало доставить, я не знаю. Вернувшись, я увидел восемь арестантов».

Черченко показал: «на нижнем этаже, где находились приведенные в мое отсутствие Барташевским арестанты, я сказал ему, что все судившиеся подлежат по приказанию коменданта расстрелу».

Однако Винтер заявил ЧСК Висковатова, что Мекка «и его спутников я на суде не видел».

Аналогичные показания дал и Черченко, дополнивший их так: «осудили ли их, я не знаю».

Подобные показания могли объясняться суждением разных групп арестантов в разное время или запуганностью Винтера военными, направленного на доследование. И в таком состоянии ему было не до «откровений».

Столь странное для контролера «ликвидации» Черченко неведение, вероятно, было вызвано нежеланием «подставить» себя и свое начальство. Так, согласно показаниям Падерина, помощник коменданта Черченко руководил подготовкой к ликвидации, «находился в суде как хозяин, всем распоряжался… (свидетельство подчиненности военно-полевого суда коменданту Омска, в свою очередь, находившегося «под» Бржезовским – ред.).

К нему же Барташевский обращался за инструкциями. С его согласия мы взяли арестантов на суд и извозчиков, он же предупреждал нас держать себя настороже…»

Согласно же Барташевскому, арестованных конвоировали пешком, тогда как Фомина, Раков и Зензинов заявляли, что это делалось на грузовике.

Заметим: редкие тогда машины имелись лишь у элитных подразделений и учреждений. И наличие в деле грузовика красноречиво бы продемонстировало степень вовлеченности в него колчаковских генералов. Однако способ передвижений барташевцев, несмотря на их разногласия по этому вопросу, следствие не стало выяснять.

В любом случае, выявленные факты вызывают еще большее недоверие к версии о самосуде вообще и военному судопроизводству «Колчакии» в частности.