Роли Жардецкого и Куликова

Спустя год Жардецкого захватили повстанцы Политцентра в Иркутске. Он мог рассказать им о произошедшем больше, чем колчаковскому следствию, но новых документов его допроса не найдено. Возможно, они находятся в архивах спецслужб, которые вели его дело в Омске в 1920 г.

При сопоставлении сообщенных Жардецким сведений с данными допросов других лиц создается впечатление, что он реально спасал «учредиловцев», понимая, что им грозила расправа со стороны военных. И одновременно он спасал своего «патрона», понимая, что расправы с народными избранниками обернутся против них и имиджа Колчака.

Выходит, что именно он и кооператор В. Куликов помешали продолжению убийств. Причем оба они заявили, что Бржезовский, в чьих руках во многом и находились «учредиловцы», сознательно не желал помогать им спасать их.

Особую роль сыграл В.В. Куликов, который, узнав от Фоминой суть дела, «поехал к Жардецкому, пытался говорить по телефону с Бржезовским, но безуспешно. Тогда Жардецкий советовал мне подать председателю военно-полевого суда прошение относительно Фомина и Лиссау. Это прошение с подписью Жардецкого я отвез в военно-полевой суд. Через полчаса делопроизводитель суда сообщил мне, что… пока дела об этих лицах туда еще не поступали…

Тогда я отправился к Бржезовскому. На его квартире мне дверь не открыли. Чей-то голос, видимо, интеллигентного человека, спросил, кто его желает видеть. Я назвал себя и сказал, по какому делу. Мне ответили, что генерал еще не приходил домой из Управления начальника гарнизона… Там я застал лишь младшего офицера…

Жардецкий же сообщил, что, когда я был у квартиры Бржезовского, генерал находился там, поскольку он говорил с ним по телефону… (что подтверждает нежелание генерала спасать «учредиловцев» – ред.)».

По словам же Фоминой, гражданские деятели колчаковского режима признали тогда свою беспомощность: «Мы были с Куликовым у Гинса. Он сказал: «Совет Министров встревожен и озабочен этим ужасным событием. Но мы, гражданские власти, растерялись, выпустили всё из рук, и распоряжаются военные. Боюсь, поздно что-нибудь делать…»

Военные, опираясь на грубую силу, игнорировали гражданских белогвардейцев, считая их немногим выше своих рядовых подчиненных.

Впрочем, Колосов не верит Жардецкому как спасителю «учредиловцев». По его словам, «Омский военно-промышленный комитет, позже выродившийся в банду казнокрадов (что доказывается уголовными процессами 1919 г. – ред.)…, вмешивался в повседневную правительственную работу, показывает история с декабрьскими расправами. Жардецкий был в курсе всех событий через Бржозовского, не говоря об остальных его связях. Омский военпром тогда зорко следил, что предпринимает власть для возмездия своим врагам, и как только ему казалось, что ее карающая десница подает признаки слабости, он тотчас напоминал о своей диктатуре.

Еще когда «учредиловцы» находились в тюрьме, Колчак принял депутацию военно-промышленного комитета, в которую входили столпы и идеологи торгово-промышленных кругов Двинаренко и Жардецкий. Она обратила внимание Колчака на медлительность и слабость власти в деле суда над «учредиловцами», на возмущение общественного мнения явным потакательством преступникам и необходимость безотлагательного и строгого суда над ними. Что означал тогда суд над признанными властью врагами, было ясно.

Но джентльменам из военно-промышленного комитета, интеллектуальным виновникам событий, неудобно было оставаться простыми зрителями после трагической ночи на 23 декабря. Им нужно было гарантировать участников расправы не только от наказания – безнаказанность подразумевалась сама собой – но и от неприятностей с оглаской их имен – мало ли к чему она может повести».

Тем не менее, Жардецкий, видимо, выступавший за осуществление «кары по закону», своими последующими действиями, видимо, способствовал уменьшению масштабов разразившейся катастрофы.

Мотивы же действий Жардецкого и Куликова различались. Первый опасался политических последствий бессудных убийств, то второй стремился помочь своим коллегам и хорошим знакомым, возможно, испытывая к ним симпатию и как правым эсерам.

При этом в своих показаниях, словно защищая адмирала перед ЧСК Висковатова, Жардецкий допустил важные и показательные для данного дела оговорки. Так, он признал наличие изначально грозившей «учредиловцам» опасности, чем фактически опроверг версию о «самосуде»: «Я знал о приказе предать военно-полевому суду задержанных арестантов. У меня явилась мысль о возможности тяжких последствий в отношении таких лиц, как Павлов, содержавшихся в тюрьме благодаря медлительности производства по их делам, задержанных случайно и чуждых противогосударственной деятельности эсеров во главе с Черновым.

(Однако у следователей не возникли резонные вопросы относительно причин появления подобных мыслей о расправе вообще и именно в отношении этого депутата в частности – ред.).

Роль «певцов за сценой»

Произошедшему способствовала и ситуация в управлении «Колчакии» ниже Верховного Правителя, которое он слабо контролировал и на военном, и на гражданском уровнях, где властвовали его доверенные лица.

А товарищ (заместитель) министра снабжения колчаковского правительства И.А. Молодых свидетельствовал: «власть сосредоточилась в руках нескольких членов Административного Совета конспиративно от Совета Министров. И осуществляла свои намерения с группой беженцев, служивших до правительства Керенского и в последнем, из деятелей прежних земских и городских союзов, «родственников» с популярными при старом строе фамилиями, потерявших своё имя землевладельцев и т. д., руководства крупных фирм, торгово-промышленного класса.

Последние, стремившиеся после переворота (колчаковского – ред.) возвратить потерянные и израсходованные средства, приобрели первенствующее влияние в управлении, и пользуясь возможностью устраивать сепаратные выступления отдельных воинских организаций и чинов вплоть до арестов и убийств своих политических противников. Описанная группа, прикрываясь целями восстановления государственности России, уничтожала казавшимися им опасными лиц…»

Колчак же, принимая на себя в таких условиях власть, фактически прикрывал их, становясь для них «громоотводом» от ожидаемых ответных действий иностранцев.

Роль Старынкевича

Многие – от кадетов до эсеров – обвиняли в произошедшей трагедии министра юстиции колчаковского правительства С.С. Старынкевича.

Так, видный «учредиловец» и член Директории В. Зензинов утверждал: «Старынкевич и министр финансов И. Михайлов гарантировали арестованным своим честным словом неприкосновенность, если они вернутся в тюрьму. Те доверились и были расстреляны».

Колчак же заявил на допросе ЧСК Политцентра, что он еще до трагедии «говорил Старынкевичу: «Чего вы их держите?» Тот «отвечал: надо провести следствие, возможно, они участвовали в попытке мятежа. Также в Уфе напечатали большое количество денег на нужды эсеровской партии, с чем надо разобраться». Старынкевич имел в виду формальности, задержавшие освобождение.

Колчак ответил: «Возьмите это на себя. Мне эти лица не нужны, никто из них не подписывал телеграмму Вологодскому. (С требованием восстановить Директорию и угрозой начать борьбу против Омска. Реально из числа таких «подписантов» колчаковцы арестовали Нестерова, Федоровича и Фомина – ред.) У меня нет против их обвинений… следствие по ним можно вести, не держа их в тюрьме и их можно всех отпустить, взяв подписку, что они не поведут борьбу против меня....» – заверил Колчак.

Заметим, что один из кадетских лидеров Жардецкий подтверждает версию адмирала в более ранних показаниях ЧСК Висковатова: «Верховный Правитель интересовался (до восстания – ред.) делами Уфимской группы ввиду продолжительности ее содержания под стражей. Министр юстиции объяснил это неоконченностью следствия.

Верховный Правитель указал ему на необходимость скорейших установления личности задержанных, выяснении обстоятельств их ареста, предании суду лишь обличенных в общеуголовных преступлениях и освобождении остальных. В числе подлежащих освобождению мне известны правые эсеры Павлов, Алексеевский, Фомина я не знал».

Однако в отношении Нила Валерьяновича данное заявление – ложь, учитывая его известность в Сибири и глубокую погруженность Жардецкого в местные события.

Схожие претензии главе Минюста выдвинул и Гинс, утверждая, что Колчак «хотел освободить «учредиловцев», не считая виной непризнание ими переворота». Он говорил об этом Старынкевичу, но тот медлил с освобождением и не сумел принять мер к их охране».

Иными словами, согласно Гинсу, Жардецкому и Колчаку, глава Минюста обманул и подставил бедного Верховного Правителя.

Однако необходимые для обеспечения охраны арестованных силы у Минюста отсутствовали. Их не хватало даже для защиты его же сотрудников. Вспомним откровения подчиненного Старынкевичу начальника тюрьмы Хлыбова, опасавшегося расправы со стороны красильниковцев.

И действительно: малочисленные надзиратели, вооруженные лишь револьверами, не могли противостоять кадровым военным с винтовками и пулеметами.

Но особенно Гинс негодовал относительно того, что поскольку «Демократия Сибири отнесла гибель «учредиловцев» главным образом на счет министра юстиции, то ответственность пала и на сочленов его по кабинету».

И, наконец, он обвинил Старынкевича в том, что он «не протестовал… относительно издания Ивановым-Риновым приказа о предании военно-полевому суду провокаторов».

Однако для этого атамана и вообще военных, игнорирующих гражданскую власть, этот протест бы ничего не значил. А в условиях восстания, с учетом печальной «славы» Иванова-Ринова, сам министр юстиции рисковал стать «защитником большевиков» и «провокатором»… Так, люди подчиненного Иванову-Ринову Волкова убили известного акмолинского областного комиссара (губернатора) Новоселова.

При этом никаких последствий угроз в адрес не самого «мелкого» сотрудника Старынкевича Хлыбова со стороны низкоранговых подчиненных Иванова-Ринова не последовало. Что было негласным предостережением и самому главе Минюста.

Не случайно, что не протестовал против приказа о «провокаторах» и сам Гинс, занимавший пост повыше, чем у «рядового» министра – управляющего делами Совета Министров. Чей «глас возмущения» тогда не остался бы незамеченным. Видимо, он понимал бессмысленность и опасность «боданий» с всевластными военными. А может, и сочувствовал их действиям, будучи враждебным «учредиловцам»-эсерам кадетом.

И потому претензии здесь не к Старынкевичу, а к Колчаку, единственно способному тогда в Сибири «поставить в стойло» Иванова-Ринова. Ведь отправил же он его тогда из Омска на Дальний Восток?

Однако Колчак отказался от более резких шагов против авторитетного у казаков и правых атамана, даже располагая помощью британских сил, помогавших ему во время декабрьского восстания. Он не противился появлению приказа о провокаторах и не расследовал обстоятельства и последствия его издания. Видимо, не желая ссориться с правыми из-за «эсеров» в условиях продолжающейся борьбы против красных.

Соответственно, было проще переложить ответственность за уничтожение социалистов на Старынкевича. Однако сторонники версии его виновности не замечают роли военных. Напомним, что Бржезовский заключил «уфимцев» в тюрьму по приказу Д. А. Лебедева. Их закрепили за начальником гарнизона, а самых опасных – Фомина и Локтова – за контрразведкой Ставки.

Соответственно, только военные могли расследовать действия «учредиловцев». Как мы знаем, контрразведка Ставки оказалась неспособной получить необходимый для осуждения Локтева и Фомина следственный материал. Показательно, что после этого она не отпустила их, а «перебросила» военно-окружному суду.

Такой результат объяснялся передачей расследования В. Бабушкину, перед революцией изгнанному из жандармских начальников за непрофессионализм. Который, рассматривая дело Фомина, не заметил его участия в мятежной черновской «семерке». Чего было достаточно для направления в военно-полевой суд.

Разумеется, определенную ответственность нес за арестованных, находившихся в подчиненной Министерству юстиции тюрьме, и Старынкевич. Однако по закону его вины в затягивании следствия не было: «под замком» они отсидели всего 16 дней (Фомин с Локтовым 14). А держать арестантов в тюрьме дозволялось без предъявления официального обвинения три месяца. Только по истечении данного срока прокурорский надзор мог потребовать у военных отпустить их.

За это время власти должны были готовить необходимый для разбора дел «учредиловцев» материал. Видимо, потому работники Минюста и не торопились. Так, в Омскую тюрьму «уфимцев» доставили 5 декабря 1918 г., а подчиненные Старынкевича доложили ему об этом 7 декабря. Причем прокурор Коршунов, не перепроверив сведения Круглевского, сообщил главе Минюста о прибытии «27 бывших членов Учредительного Собрания», из коих таковыми были менее половины.

Вероятно, рассыльные мальчики и скромные работники аппарата КОМУЧ очень бы удивились, узнав, что их возвели в такой ранг.

Причем «уфимцев» за время пребывания в тюрьме не допросили. Даже самых важных подозреваемых по делу о сопротивлении установлению власти Колчака – Феодоровича, Филипповского, Нестерова и Сперанского. Иначе задержанных бы «отсортировали» и отпустили случайно задержанных.

Более того – колчаковцев долгое время не интересовали даже захваченные улики. Так, лишь 11 декабря товарищ прокурора Казанской судебной палаты Ф.А. Карасев «командировал для присутствия при вскрытии и осмотре отобранных у членов Учредительного Собрания вещественных доказательств» своих сотрудников.

Однако сделать это тогда не удалось. 13 декабря 1918 г. Коршунов доложил Старынкевичу, что Бржезовский «не имеет дознания о доставленных членах Учредительного Собрания. Он располагает лишь рапортом Круглевского о доставке их с отобранными у них и охраняемыми военным караулом денежным ящиком, чемоданом и мешком с деньгами и документами. На днях начальник гарнизона назначит специальную комиссию из представителей подлежащих ведомств, включая Министерство Юстиции, для вскрытия ящика, чемодана и мешка, и разбора их документов…»

Иными словами, на 13 декабря ревизию отобранного у «уфимцев» не провели, а «учредиловские» документы и деньги даже не «рассортировали». Что создавало опасность утраты или подмены вещдоков.

Причем проведение их ревизии затягивали военные. И Старынкевич тщетно ждал от них отмашки о начале совместной работы – Бржезовский, от которого (и его непосредственного начальства это зависело), даже не определился с датой ее проведения.

Подобное промедление объясняется неслаженностью действий гражданских и военных органов власти из-за перекоса административных функций в пользу «милитаристов», и отсутствием взаимодействия управленческого аппарата «Колчакии», заимствованным у добольшевистских властей.

Однако попробуем выступить адвокатом Бржезовского. Как известно, без приказа начальства в армии почти ничего не делается даже у таких крупных командиров как начальник гарнизона Омска. И, видимо, он сам ожидал получения соответствующих инструкций «свыше» начать «учредительное» дело согласно воинской иерархии. Судя по всему, от Лебедева, а тот – от Колчака.

Причина же их неполучения объясняется тем, что диктатура хороша там, где хорош диктатор, способный всё видеть и успевать всюду реагировать. А поскольку Колчак «всевидящим» диктатором не был, многое от него ускользало и било в итоге по нему же самому.

И получается, что тормозила проведение расследования установленная им система власти. Возможно, сделал он это несознательно, будучи занят более важными делами, включая борьбу против красных. Однако нельзя исключать, что военные после неудачного опыта с расследованием против Локтева и Фомина, не были уверены в возможности уничтожить своих врагов «по закону». И судя по неоднократным попыткам забрать арестантов из тюрьмы еще до восстания, они могли попытаться решить эту проблему по аналогии с Новоселовым.

Автор книги не располагает точными данными относительно того, как именно произошли далее изменения. В любом случае Минюсту, наконец, дали возможность поработать с делами «учредиловцев». Это произошло ровно перед убийствами, о чем Фомину известил упомянутый выше прокурор военно-окружного суда 21 декабря. Тогда дела арестантов передали гражданской следственной комиссии сенатора Х. Д. Брюхатова, подведомственной Министерству Юстиции.

Не потому ли «кто-то» поспешил расправиться с ускользающими от них «учредителями»?..

Предположим, что соответствующее распоряжение сделал Колчак после разговора со Старынкевичем. Но, видимо, адмирал не отразил полностью с ним разговор, в котором министр юстиции не мог обойти тему создания препон расследованию военными.

Однако «брюхатовцы» физически не могли опросить арестованных за считанные часы до трагедии. Но даже если бы они тогда справились, это не гарантировало народным избранникам безопасности. Так, «учредиловец» Раков писал, что когда комиссия Брюхатова «отсортировала» дела его коллег (20-е числа декабря 1918 г.), не обнаружив доказательств их «преступлений», она возвращала их… начальнику гарнизона Омска. То есть продолжали всем «рулить» военные.

Кроме того, неизвестно, рассматривали ли «брюхатовцы» дела Федоровича, коллеги Фомина по «черновской Семерке», и других видных борцов против установления режима Колчака, как Филипповский и Нестеров, не вернувшихся в тюрьму.

Иными словами, тогда от Старынкевича и его подчиненных почти ничего не зависело, и они лишь играли роль «ключарей» при военных.

Поэтому гинсы, жардецкие и сам адмирал могли сколько угодно говорить о намерениях выпустить «учредиловцев», но без наличия соответствующих письменных распоряжений эти обещания были юридически ничтожны. А раз так, то при их отсутствии Старынкевич был бессилен провести расследование. Несоблюдение же подобных «формальностей» обернулось бы против его самого.

И соответственно, даже защитник Колчака Мельгунов фактически признает, что Старынкевич, содержа в тюрьме «учредиловцев», лишь исполнял распоряжения Верховного Правителя.

И даже пытавшиеся спасти «учредиловцев» Куликов и Жардецкий после посещения Старынкевича «вынесли впечатление о совершенной его беспомощности».

Нападки же на него преследовали цель «отмыть» от ответственности военных, и лишить его, эсера, важного поста.

Атаки же на Старынкевича других социалистов-революционеров объясняются так: для них он был предателем, поддержавшим переворот Колчака, за что они называли его «вороной в павлиньих перьях». Соответственно, возникает вопрос – а давал ли он вообще гарантии кому-то из «учредиловцев», о чем утверждал Зензинов?

Никто из выживших парламентариев, как и родственники погибших вроде Девятовой и Фоминой, об этом не заявляют. Но даже если такие гарантии были, их нарушили военные.

В любом случае, Старынкевич и его подчиненные реабилитировались за свои незначительные упущения. Так, уже 24 декабря, не ожидая указаний «сверху», они начали самостоятельно, еще до широкой огласки случившегося по «горячим следам» расследовать произошедшее.

Причем во многом это и стало косвенной причиной привлечения внимания общественности к данному делу. Что, впрочем, обернулось против самого главы Минюста.

Так, по данным товарища министра снабжения колчаковского правительства И. А. Молодых, «известность декабрьские события приобрели в связи с докладом Старынкевича «представителям политических партий Иркутска (не он ли «слил» «Заре» подробности данного дела и вообще допустил подобную огласку, чтобы не допустить дальнейшего давления против себя военных? – ред.).

Назначив следствие, он узнал фамилию офицера, расстрелявшего уведенных им из тюрьмы. Арестовать его Колчак разрешил лишь через несколько дней после настояний Старынкевича. А когда офицер указал на одно высокостоящее военное лицо, то Колчак не нашел возможным арестовать его, а Старынкевичу пришлось уйти в отставку» (2 мая 1919 г.)

По версии Молодых, это было вызвано проявленными Старынкевичем активностью и самостоятельностью в расследовании декабрьских событий. Что, в свою очередь, демонстрирует степень интереса адмирала к установлению истины, наказанию виновных и восстановлению законности.

И подобный «настрой» должен был отразиться на дальнейшем проведении расследования событий и на судьбе самого Старынкевича.

Заметим: ценность показаний Молодых снижает отсутствие в них конкретных фамилий. Однако, исходя из его изложения, речь шла не о Барташевском и других уже известных нам персонажах: их в декабре 1918 г. не арестовывали…

Завершая рассмотрение роли в данном деле Старынкевича, предположим: будь он реально виновен в «подставе» Колчаку, то его должны были уволить немедленно, а не тянуть с этим более четырех месяцев. Впрочем, видимо, на министра юстиции были иные планы: несмотря на околонулевую вину Старынкевича в декабрьских событиях, его пытались сделать «стрелочником».

Произошедшее красноречиво характеризует колчаковский режим с его системой правосудия и следствия, подмятых всесильными военными. За которыми диктатор физически не мог уследить, ведь для этого было необходимо лично контролировать ситуацию.

На практике это вело к отсутствию крайне необходимой в условиях продолжающегося противостояния слаженной работы разных государственных ведомств. Причина – возвысившиеся во власти военные уже не считались с гражданскими управленцами. Что стало общей слабостью колчаковцев, повлиявшей на конечный исход гражданской войны.

И сохранение подобной ситуации программировало повторение декабрьских событий.