Несмотря на тяжелое поражение северян у Нанкина – Шанхая, южане не смогли развить дальнейшее наступление, понеся тяжелые потери. По русским данным, к 5 апреля 1927 г. «обстановка на фронте пока принимает благоприятный оборот. Дела поправляются, двигаемся вперед.

Кантонских частей пока нет на этом берегу, а воюют против нас только местные хупейские формирования, а их пока только 2 бригады».

Северяне попытались отбить утраченное и двинулись на Нанкин. Русская бригада имела общую с бронепоездами задачу – наступление вдоль линии железной дороги от Пенгпу до Пукоу (200 километров). Шаньдунские части отхлынули к началу контрнаступления до станции Пенпу, но после удачных действий русских, вызванных инициативой Нечаева, двинулись вперед, заняв г. Пукоу напротив Нанкина. Штабс-капитан с бронепоезда «Хубэй» Широкогоров свидетельствует:

«Выехав из Тяньцзина 29 марта, я достиг фронта лишь 6 апреля. В Цинанфу просидел 3 дня из-за отсутствия поездов. Здесь чувствовалась подавленность после поражения под Нанкином, но царила уверенность, что неудача временная. В последний день перед моим отъездом появился слух об обратном взятии Пукоу. Как всегда, «пантофельная почта» опередила событие, так как наступление на этом направлении началось в этот день и о нем еще не могло быть известно «широким массам». Свой облик Цинанфу изменил. Ушли на фронт все русские части. Остались лишь формируемый русский полк и бронепоезд «Хонан», который перестраивается, совершенствуя свою артиллерию. Броневая дивизия по сравнению с прошлым годом неузнаваема. Здесь масса усовершенствований и улучшений в техническом отношении. Выезжаю 2 апреля дальше на юг. На мешках с мукой 3 апреля добрался до Сючоуфу. Попал в очень удачный момент. Грузится русская артиллерия, бригада 65-й дивизии и штаб Нечаева. Говорят, вчера началось большое наступление. После неудач под Нанкином все части сконцентрировались в Сючоуфу и Пенпу, выйдя из соприкосновения с противником, чтобы собраться для нового удара.

5 апреля. В Пенпу стоит русский авиационный отряд, артиллерия и конные части. Вечером вернулся с разведки русский летчик, сбросивший удачно на противника бомбу. Летчики видели у противника по линии железной дороги от Пукоу 6 составов и 2 паровоза. Справа на Пенпу движутся части, обходная колонна противника. Завтра утром наступление. Значит, попаду в самый интересный момент. Поезд 6 апреля сделал, как обычно, 50 миль за 8 часов, так что в Минхуан мы попали вместо 6 часов утра в 11 и, конечно, уже никого не застали. Бой уже начался. На разъезд то и дело приносят носилки с тяжелоранеными, плетутся к перевязочному пункту поодиночке легкораненые. Наконец, попал на бронепоезда. В действии сейчас их здесь три: «Тайшан», «Хубей» и «Шандун». Меня с большим радушием и гостеприимством принимают на «Хубее». Небольшой, компактный, «полосатый, как тигра», по определению солдат, «Хубэй» является одним из лучших по крепости брони и вооружению. Небольшая, хорошо сплоченная русская команда, среди которой немало русских ветеранов, проведших не одну кампанию в китайской армии. Есть начавшие службу еще с 1922 г. Бронепоезда «Хубей» и «Чжили» представляют Чжилийскую провинцию и находятся в подчинении Чу-Туана. Сегодняшний бой закончился удачно. Противник, не выдержав огня бронепоездов, шедших впереди пехотных цепей, отступил. Боевая работа бронепоездов – тяжелая и опасная. Команды их по целым суткам работают над исправлением пути. Противник, желая задержать хотя бы на короткое время наступление, портит путь, где только возможно, не оставляя целым ни одного моста. На днях бронепоезд «Шандун» счастливо избежал фугаса, который взорвался впереди, в метрах 10, по-видимому, от случайного попадания ружейной пули. Имея тихий ход, машинист успел затормозить.

7 апреля. Противник отступает и портит путь, устроив крушение вагонов, груженных пшеницей, в узком проходе между скалами. Целую ночь команды «Шандуня» и «Хубея» работают над очищением пути. Подходит 65-я Нечаевская дивизия. По данным разведки, противник укрепляется на командных высотах. Он решил нам дать бой в 15 милях от Чучоу. Снова русские части должны будут решить это сражение на самом ответственном участке линии железной дороги. У кантонцев здесь 4 орудия, у нас пушек нет, так как из-за непригодности дорог их подвезти нельзя.

8 апреля. Атака началась. В 9 часов утра первые цепи 65-й дивизии столкнулись с противником. Кантонцы занимают хорошо укрепленную позицию, и подступы к ней невыгодны для наступающих русских и шандунцев. По очереди, команды то с «Хубея», то с «Шандуня», работают над исправлением испорченного железнодорожного пути и в то же время ведут артиллерийскую дуэль с батареей противника. Кантонцы упорно держатся и сами неоднократно переходят в контратаки, но каждый раз неудачно. К вечеру, после упорного боя, 65-я дивизия занимает 1-ю укрепленную линию противника, который отошел на 2-ю и снова укрепился. Всю ночь бронепоезда чинят подорванную ферму моста.

9 апреля. На рассвете бой разгорается с новой силой. Бронепоездам удалось продвинуться вперед лишь на полверсты, как они снова натолкнулись на препятствие: кантонцы разобрали небольшой мост. «Хубей» получает задачу подойти и исправить путь. Противник отлично пристрелялся. Снаряды ложатся то вправо, то влево от бронепоездов, рядом с ними. Прицел, значит, взяли правильный и скоро должны попасть в цель. Потом выяснилось, что расстояние было измерено противником с помощью веревки. Примитивно, но остроумно. К мосту нельзя подойти. Кантонцы буквально засыпают ружейным, пулеметным и бомбометным огнем. Когда офицеры собрались в кают-компании за завтраком, на котором был генерал Макаренко, бронепоезд получил солидный «подарок». Снаряд пробил крышу офицерского вагона, но броня смягчила разрыв. Осколком был только легко ранен в голову переводчик-китаец. В 12 часов дня 65-я дивизия выбивает противника из 2-й линии. Он отходит на 3-ю и последнюю линию обороны. Несколькими удачными попаданиями бронепоезда заставляют замолчать неприятельскую батарею.

Ночь на 10 апреля бронепоезда провели в восстановлении большого моста. Пришлось положить более 100 шпал и 18 рельсов. На утро «Шандун» и за ним «Хубей» двинулись на Чучоу, занятый через полтора часа. По занятии города «Хубей» получает задание занять следующий разъезд и, если возможно, продвинуться дальше. В нескольких верстах от Чучоу обнаруживаем отдельные цепи кантонцев по обе стороны дороги, отступающие в южном направлении. Через час разъезд занят. На станции – пусто. Кантонцы уводят с собой всю железнодорожную администрацию. «Хубей» двигается дальше. Впереди – пешая разведка с бронепоезда, которая, пройдя 4 версты, захватывает неприятельского разведчика. Он одет в костюм железнодорожного рабочего. Дает объяснения, что производит какие-то измерения. При обыске у него найден кантонский значок и под верхней одеждой – военное обмундирование. После этого «Хубей» возвращается в Чучоу, выполнив задание.

11 апреля. Утром «Шандун» выходит по направлению к Пукоу и занимает ряд станций. Его сменяет «Хубей», подходивший к Пукоу на 9 верст и обстреливавший артиллерийским огнем станцию Пучен. Встречаю офицера, ходившего в разведку в сторону Уху. По его данным, главные силы противника отходят в этом направлении. Им был захвачен конец обоза противника с ранеными. Силы Сун Чуан Фана концентрируются в Чекианге, и если данная операция будет удачной, то противник, из опасения быть отрезанным, принужден будет оставить Пукоу и Нанкин. После артиллерийского обстрела «Хубей» отводится в тыл для охраны пути. Стоим на небольшом разъезде. Весна уже вступила в свои права. Через сетку розовых цветущих абрикосов блестят, как зеркала, водные пространства рисовых полей. Бесчисленные озера, обрамленные молодой зеленью деревьев, покрыты белыми хлопьями. Это – стаи гусей, которые водятся здесь в громадном количестве. Тишина и мир. Все опасности войны, все тревоги обходов, неожиданной встречи с неприятелем, как будто не существуют. Команда бронепоезда высыпала на воздух после долгого пребывания в душных боевых коробках. Появляется футбольный мяч, который бесцельно гоняют из стороны в сторону опьяненные бодрящим апрельским воздухом и жаждой движения люди. Китаец-машинист ходит с добытым у неприятеля секачем – мечом палача. Он безуспешно предлагает всем свои услуги по отделению ненужной головы от туловища.

12-го апреля вышедший вперед «Шандун» занимает Пукоу. Операция почти закончилась. Противник выбит, и путь очищен до р. Янцзы. «Хубей» получает приказ отойти на станцию Чучоу и нести там охрану пути.

В Пукоу. На 2-й день после занятия Пукоу, в дождливое утро, «Хубей» явился на смену «Шандуня». Впереди – громаднейшее станционное здание, ряды крытых платформ. Все пути забиты пустыми, загаженными, брошенными второпях противником вагонами. Пути сплошь усеяны прокламациями – истоптанными листовками, вымоченными дождем. Столбы, стены вагонов, все, что поддается обклейке, пестрит плакатами и воззваниями. Некоторые из них исполнены художественно, в смысле рисунка и литографического искусства. Весь стиль и манера – советские до мельчайших подробностей. Разве вы видели когда-либо у китайцев ряд восклицательных знаков? А здесь ими заканчивается каждый возглас. Общий стиль – грубый, крикливый, бьющий по самым низменным вожделениям толпы. Вождь кантонского правительства изображен характерно: на красном фоне он – черный. А вот Чжан Цзолин в генеральской форме продает европейцу куски Китая, который изображен в виде изрубленной женщины. Снова Чжан Цзолин и Чжан Цзу Чан в виде собак, стоящих на задних лапах перед Англией. Сун Чуан Фан – заяц, удирающий по красному полю. Да всего не перечесть! С другой стороны – многообещающие картины мирного труда: заводы, фабрики дымят своими трубами, грузятся пароходы, бегут по всем магистралям поезда, одним словом – рай на земле. Даже планетарную идею не забыли – ее изображает гордый всадник, несущийся к солнцу и звездам. Призыв всех к борьбе. Даже женщина изображена европеизированной, в английском военном обмундировании, что подтверждает наличие женских батальонов в кантонской армии. И, наконец, большевицкие символы – пятиконечная звезда, серп и молот. «Творческая» рука Москвы видна всюду. Буквальное, без малейшего отступления, повторение Совдепии в период гражданской войны. И если отбросить общий тон Китая, то не отличишь. У вокзала, в доме железнодорожного служащего, «совдеп», украшенный флагами. Среди них – синий с белой 12-тиконечной звездой и красный с синим квадратом и той же звездой! Рядом на площади – большая деревянная трибуна, обшитая зеленым сукном и такими же, как на совдепе, флажками. Пестро и революционно! Заходим внутрь здания. Самый настоящий совдеп. Вспомнилось старое, забытое. И сердце теснят воспоминания прежних дней… Кровавый 18-й год рождается снова. Наступило время безумных крикливых речей, разжигание черни. Стоит призрак пожарища социальной революции, беспощадной борьбы. Первая комната совдепа предназначена для заседания: в комнатах пол усеян клочками агитационной литературы, ружейными патронами, обрывками военного снаряжения. Стены пестрят плакатами и портретами вождей. Прокламации покрывают пол. В одной из комнат находим более 15 тысяч патронов и целую кипу нарукавных знаков с красной пятиконечной звездой. После обеда отправляемся осматривать берег. Кантонцы, засевшие в Нанкине, беспрерывно обстреливают нашу сторону из ружей и пулеметов. Но безрезультатно. Пули свистят и лишь изредка шлепаются в землю уже на излете. При такой дальности и из-за водного пространства между нами им тяжело пристреляться. На том берегу оживление, собираются толпы, снуют рикши, автомобили. В бинокль ясно различаешь отдельные фигуры. Почти на самом берегу группа из трех советских инструкторов. Английское обмундирование и манера держаться выделяют их из толпы китайцев. Но долго оставаться на самом берегу становится опасно. Они пристрелялись, и пули начинают шлепать рядом с нами. Забираемся в каменную будку. Здесь видны следы поспешного бегства. Разбросаны ненужные вещи, патроны и предметы военного обмундирования. Здесь останавливалась разведка, которая оставила Пукоу с нашим приближением. На столе я нахожу медную с чернью подставку для календаря, на обратной стороне которой нацарапано: «Милому Ловченко от Туси. 7–IX–1926». Нет сомнений, что красный командир второпях забыл свое «вещественное доказательство невещественных отношений». Как мы, так и кантонцы артиллерийского огня не открываем. Этому воспрепятствовали иностранцы, военные корабли которых стоят на Янцзы, по обе стороны от Нанкина.

В течение двух дней нашей стоянки в Пукоу обстановка не изменилась. На 3-й день показалась красная флотилия из 4 вымпелов. Обстрелянная иностранными судами, флотилия остановилась в 4 милях от Пукоу. Еще немного разнообразия внесло в нашу жизнь сообщение о боях в Пампу. Колонна противника, в свое время обнаруженная летчиками, имела целью зайти глубоко в тыл, захватить Пампу и перерезать коммуникационную линию. После двух дней боя она была разбита, и противник бежал.

17-го апреля «Хубей» получает задание отойти в глубокий тыл. В настоящее время ведется усиленный обстрел Нанкина, который горит».

Во время этих боев 65-я дивизия, по данным начштаба группы Михайлова, «являлась скорее десантом при бронепоездах в силу своей малочисленности. 166-я бригада из русских имела около 300 штыков, а 176-я китайская бригада с русскими инструкторами не насчитывала и 700 штыков. Артиллерия, пулеметы и бомбометы дивизии за этот период не применялись (на бронепоездах есть свои), 2-й конный полк, ее главная сила (400 сабель и 6 пулеметов «Кольт»), был на всю кампанию выделен из ее состава и находился в непосредственном подчинении маршала Чжан Цзу Чана. Нечаев из-за ампутации ноги в эту кампанию не проявлял прежней активности и находится вместе с генералом Чеховым на одном из бронепоездов».

Вскоре ситуация изменилась в худшую сторону. Чжан Цзучан предпринял неудачную попытку форсировать Янцзы и закрепиться на другом ее берегу. Высадившиеся северяне подверглись мощному контрудару и, неся тяжелые потери, особенно в материальной части, вынуждены были вернуться на свой берег. Русские наемники благополучно отошли, но оставили на другой стороне противнику много трофеев, в том числе часть артиллерии.

По русским данным, в разгроме северян огромную роль играли японцы: «Они усиленно разыгрывают китайскую смуту. Японские советники имеются и у северян, и у южан. Каждое ослушание японского советника приводит к катастрофе. Чжан Цзу Чану они не советовали переходить Янцзы, но он перешел – и в результате – разгром и обратный переход через реку». За март – май русские понесли большие потери. Отмечалось, что «Чжан Цзу Чан всегда провожает в последний путь павших на его службе русских. В последнее время ему приходится часто идти за погребальным лафетом».

Видя большие потери и то, что китайцы на деле не проявляют желания драться против коммунистов, некоторые из русских наемников попытались изменить ситуацию. Так, Михайлов выдвинул перед японцами и китайцами идею, по которой Русская группа должна была стать на условия Чехословацкого корпуса в России, то есть неподчиненности китайской юрисдикции, но должна была получать китайские деньги либо перевестись на японскую службу. Эта идея не была поддержана японцами и другими иностранцами из дипкорпуса в Пекине, которые в свое время дали молчаливое согласие на участие русских в войне против Фына и Гоминьдана, угрожавших их интересам. Дело в том, что они не хотели видеть на китайской арене независимую русскую силу. Как известно, тот, кто платит, тот и заказывает музыку, а в случае с русскими иностранцам переход наемников из одного состояния в «цивилизованное» был неинтересен, да и в случае ухода русских из китайских войск их отношения с ними могли стать враждебными.

Гоминьдановцы продолжили нажим на северян, подтянув новые части. Михайлов 20 мая 1927 г. доносил: «Обстановка неблагоприятная. Палису, вероятно, завтра или послезавтра будет оставлен». Через полмесяца положение Северной коалиции стабилизировалось. Тихобразов 4 июня писал: «Положение на фронте у нас нельзя назвать тяжелым, так как боев нет. Выровняли фронт с Сун Чуан Фаном и мукденцами. Наши позиции – на границе Шандуня по линии станции Лин-Чен. Как дальше сложится обстановка, сказать трудно. В Шандун идут японские войска. Такое положение отразилось на долларе. Лаж на серебро доходит до 20 %». Высадившиеся под предлогом защиты своего имущества и граждан японцы на время предотвратили захват Шандуна.

Михайлов в мае также просил Тихобразова ускорить формирование 7-го Особого русско-китайского полка. Но это сделать не удалось из-за дезертирства китайцев – не хватало 20 процентов солдат. Например, в мае выяснилось, что из-за дезертирства рота пеших разведчиков исчезла. На тот момент, на конец мая, в полку было только 120 русских и 344 китайца.

Китайцы часто были противниками «северян», и потому с 28 апреля их стали принимать лишь после проверки на «благонадежность».

Некоторые китайцы служили в полку отлично. Так, младший унтер-офицер Чжан Сяфу получил благодарность за активную помощь унтер-офицеру того же полка Маньчжурову в предотвращении побега при конвоировании другого китайца. Но бывали случаи предания суду других китайцев за совершенные преступления.

Оставшиеся солдаты были необученными из-за отсутствия оружия. Тихобразов еще в начале апреля безрезультатно пытался получить от тупана маузеры и винтовки «Бергман», сетуя на то, что «мы – безоружны».

Обучение затруднялось и тем, что этот полк отвлекали от несения военной службы и направляли на службу полицейскую, как это было в мае.

Опасаясь того, что из-за малочисленности частей их могут расформировать, русские офицеры скрывали это и держали при себе «мертвые души». Реально солдаты в части были, но во многих случаях они были негодны для боя, больны и т. п.

Поражения Северной коалиции взволновали всю белоэмиграцию. Тихобразову писали из Европы: «Ваши неудачи нас страшно беспокоят» – и предлагали рецепты для выхода из ситуации, предлагая набрать тысячи наемников из русских и немцев, которые из-за тяжелой экономической ситуации в Германии готовы были ехать в Китай. Предлагалось, исходя из опыта Гражданской войны в России, пользуясь растянутостью фронтов в Китае, организовать кавалерийские рейды по тылам противника. Для решения проблемы с кадрами артиллеристов северян, из-за чего Чан Кайши имел над ними большое преимущество, они предлагали набрать русских артиллеристов-эмигрантов из стран Европы, так как находившиеся в армиях северян немногочисленные инструкторы из Германии и Японии не могли или не хотели научить китайцев артиллерийскому делу.

Неудачи русских на фронте были также из-за того, что часто направляли кавалеристов-офицеров в пехоту и наоборот. Так как другой род войск они знали плохо, то и результат не замедлял сказываться в бою. По оценке русского командования, поручик Бокин, назначенный командовать ротой пеших разведчиков, был отличным офицером, но кавалерии, а не пехоты, которую он почти не знал. В результате в боевых условиях в новом качестве он не мог выполнять ставившиеся ему задачи.

Сразу после поражения северян в марте у русских начался распад, усиленный невыплатами жалованья. Война истощила население, которое уже не могло платить налоги. Армия Чжан Цзучана из-за отсутствия денег стала разбегаться, и ему остались верны лишь русские и немногие китайцы.

К денежным проблемам добавились сомнительные операции с деньгами самого русского командования после ухода Нечаева. Так, в середине июля 1927 г. Тихобразов приказал: «Если получите жалование, то сделайте удержание – не более ²/₃ с холостых и не более ¹/₂ с семейных».

Поэтому многие русские дезертировали или, не вынеся тяжелой службы при невозможности устроиться в мирной жизни, кончали жизнь самоубийством, как это пытался сделать 28 мая 1927 г. корнет Попов.

Тихобразов боролся против дезертиров административными мерами, но они были неэффективны: «Нет-нет – и уйдет несколько человек».

Дезертирство стало одной из причин ослабления северян, вторично отступивших из Пукоу. Нечаев так рассказывал о последнем бое в июне, которым он руководил как командир Русской группы: «Стоял тихий звенящий вечер, почти ночь. На горизонте – багровые зарева подожженных снарядами деревень. На темных силуэтах растянувшихся бесконечной линией бронепоездов ежеминутно вспыхивали молнии орудийных выстрелов и почти непрерывно струились огненные языки из пулеметов. Противник не выдержал нашего огня и, когда настало 8 часов вечера, части 105-го и 106-го полков пошли в атаку, начал быстро отходить. Потери наши были незначительны. Путь перед бронепоездами в несколько сот метров был испорчен. После нескольких часов тяжелой работы его расчистили. Разобранное противником полотно было поправлено, и бронепоезда смогли двинуться дальше в направлении на Пенпу».

С весны 1927 г. не ослабевали слухи о том, что Нечаев должен уйти в отставку. В июне 1927 г. эти слухи подтвердились. Поражениями у Нанкина – Шанхая воспользовались противники Константина Петровича, чтобы его убрать. Нечаев не стал выносить сор из избы и объяснял свой уход тяжелым ранением в 1926 г., из-за которого он не мог как раньше командовать русским отрядом. Говоря об его уходе, Чжан Цзучан заявил: «Мне жаль генерала Нечаева, и я лучше бы потерял руку, чем его. Я много раз говорил ему, чтобы он не лез под пули, так как это не его дело, но он не слушался, и я этим огорчен. Когда нужно, мы все сумеем умереть, но напрасно этого делать не стоит. Нечаев – это храбрый солдат, но не генерал…»

Из интервью с Константином Петровичем стало ясно, что он «решил совсем покончить со службой. Чжан Цзучан уговаривал остаться. Жаль было оставлять дело, в которое вложил всю душу, но пришлось уйти. Нервы расшатались, да и обстановка в последнее время создалась такая, при которой с плохими нервами долго не выдержишь. Стар стал, пора на покой. Пусть на мое место идет молодежь».

Но без русских «подковерных ходов» против него здесь не обошлось. Нечаеву пришлось уволиться под нажимом Меркулова и его окружения на Чжан Цзучана. Реально причиной его ухода стали интриги: Макаренко, Михайлова, Чехова, Тихобразова, Меркулова и других, желавших занять места Нечаева и его сторонников или нейтрализовать их, чтобы перераспределить на себя деньги, выделяемые Чжан Цзучаном. Дошло до того, что некоторые русские начальники злоупотребляли деньгами, несмотря на то что их части почти голодали, вели шикарную жизнь, покупая дорогую обстановку. Такое обвинение Тихобразов возлагал на своего былого друга Семенова, правда, лишь в дневнике и без широкой огласки.

В защиту Нечаева надо сказать, что даже его противники отмечали, что, когда он был в чем-то не прав, всегда признавал свои ошибки и приносил даже своим врагам извинения, чего те не делали. В тех случаях, когда даже для его верных соратников не было места в Русской группе, Нечаев, несмотря на то что мог убрать того или иного человека, никогда так не делал, даже если его сторонникам приходилось увольняться.

Это говорит о том, что Константин Петрович был человек высоких моральных принципов, в отличие от своих противников, которые были заурядными людьми, неспособными к руководству Русской группой. Это доказали ближайшие после увольнения Нечаева события, что неудивительно, так как противники Нечаева умели воевать только в кабинетах против своих же. Тихобразов всю Гражданскую войну провел в теплом месте адъютантом генерала Плешкова в Харбине, вдали от пуль и лишений. После этого, уже в эмиграции, он оказался на японской службе в институте, где пребывал до весны 1926 г. Он сидел бы в Харбине и далее, но японцы уволили его с работы. Тихобразов, оставшись без средств к существованию и имея на руках жену с дочерью, обремененный долгами, сделанными из-за его пристрастия к азартным играм, подался в наемники. Пришел он в Русскую группу на все готовое, созданное Нечаевым. Михайлов тоже на фронте почти не показывался, состоя на службе у Анненкова, по сути в разнузданной банде, которая борьбой против большевиков почти не занималась, а грабила местное население и настраивала его против власти адмирала Колчака, отдавшего за Белое дело жизнь. Или Н. Меркулов, наживший свое огромное состояние за время Гражданской войны спекуляцией, разрушавшей белый тыл, и обдиранием своих же русских, когда он стал министром в Приморском правительстве. На этом посту в 1921 г. он отличился успешной войной с дорогими горячительными напитками и безумными тратами денег на увеселения в ресторанах Владивостока, в то время как белые отряды на фронте под Хабаровском жестоко страдали от недостатка теплого обмундирования и валенок. В Китае он продолжил свою политику – ценой постоянных уступок китайцам русских интересов и понижения тем самым авторитета русских наживать свое огромное состояние. Чехов до китайской гражданской войны был никому не известен и стал мелькать в победных сводках армий Чжан Цзучана лишь благодаря Константину Петровичу.

А кто такой Нечаев? Прославленный командир Волжской кавалерийской бригады, боровшийся против большевиков не в кабинетах, а на фронте. Там он находился с весны 1918 г., будучи одним из ближайших соратников легендарного Каппеля, и участвовал во взятии Казани и золотого запаса России в августе 1918 г. Нечаев прошел всю кампанию на Восточном фронте до конца 1920 г. со всеми ее радостями побед и горестями поражений. И он же создал имидж непобедимости Русской группе в Китае своими бессмертными победами над У Пэйфу, Фыном и К^о. Поэтому в сравнении с ним его противники смотрятся какими-то гнусными жалкими карликами, устранившими Константина Петровича подлыми подковерными приемами, чтобы творить в Русской группе финансовые махинации. Но, сваливая Нечаева, тот самый «дуб», из-под которого данные персонажи кормились «желудями», они не могли понять, что смогут недолго пользоваться его плодами и что скоро без Нечаева, его опыта, авторитета, умения найти общий язык с солдатами и офицерами и военного дарования все пойдет прахом.

Интересно узнать то, что думали о Нечаеве рядовые бойцы, солдаты и младшие офицеры Русской группы. Журналист Ильин, незнакомый с Нечаевым, заносит в июле 1926 г. в свой дневник подслушанный им разговор солдат: «Говорят про Нечаева, слышны нотки восхищения его храбростью и заботливостью о солдатах: «Ходит в атаку со стеком и ничего больше не берет! Под самым огнем стоит и хоть бы что! Там такая жара идет, а он – нипочем! А придет в казарму, братцы, да вот хотя бы и к нам в команду, и сейчас же: «Табак, братцы, получали? А чистое белье есть?!» А кто скажет: «Никак нет, Ваше превосходительство, так он и пойдет: растуды твою так, распротак, я им, сволочам, покажу! Нате Вам, братцы, денег, купите себе сигарет, а я доложу, кому надо!!» Что и говорить, в бою он – не дай Бог, не жалеет себя и других. Вышли сначала без винтовок, только у половины они были. Ну, значит, ему и докладывают, а он рассыпал всех в цепь, встал сам во весь рост, пули свистят, а он стеком вперед показывает и говорит: «Вот, брательники, наши винтовки, давайте-ка возьмем их!» А чуть мы дома, так заботится о нас и с солдатом – запросто!» Я вспоминал при этом дальнее прошлое. И все так, в глубине Китая! Русские все те же – любовь к смелому и заботливому офицеру. К Михайлову и Меркулову они так не относятся!

Русский доктор, офицер, служивший в китайском полку, говорил про положение в отряде. Недовольство и озлобление против Меркулова, неполучение по нескольку месяцев жалования, тогда как наверху не только жалование, но и наградные выдаются чуть ли не вперед. Всякий, вновь прибывший, обязан заказывать обмундирование и сапоги только у Меркулова и его представителя Соколовского. Они получаются в рассрочку, и стоимость их удерживается из жалования. Все стоит дорого, и Меркулов ставит цены в полтора раза дороже! Вообще, Меркулов грабит, наживает, массу средств тратит на женщин и даже не полностью отпускает деньги, которые причитаются частям! В общем, и тут интриги, безобразия и развал! А со всем этим, льется русская кровь, взрывают себя гранатами русские поручики! Все с нетерпением ждут Нечаева. Меркулов играет в генерала и требует, чтобы его величали «превосходительством» и выставляли к нему караул. На днях, когда он приехал из Тяньцзина, ему на вокзале был выстроен караул, музыканты, и он, выйдя, обходил и здоровался, а ему отвечали, как генералу! Странно сказать, Нечаева видеть мне не удалось, с ним я не говорил, но у меня совершенно отчетливое впечатление, что все неурядицы получились благодаря не Нечаеву, а Меркулову и Михайлову. Если так будет продолжаться – полный развал неминуем. Меркулов и Михайлов ни в какие бои не ходят, пуль терпеть не могут, набивают карманы, грабя своих же, не выдавая жалования, корчат из себя начальство, требуют почестей и чтобы все было по уставу! Нечаев смотрит просто – его за это и любят. Сам он – храбр, первым показывает пример, требуя храбрости от подчиненных. А остальное – все просто: хочешь – пей, бери деньги, если исправно служишь! Остальное – не важно.

И на самом деле: ведь все пришли сюда наемниками, что им до Китая и его жизни! С них требуют воевать – и они воюют вместе со своим генералом, таким же ландскнехтом и бесшабашным парнем, готовым идти под пули. Каждый знает, что Меркулов работает на себя, знают, что его заводы, арсеналы, конторы существуют благодаря Русской группе, на которой все это держится и с которой Меркулов, как хороший купец-кулак, дерет все втридорога. Все знают, что сын Меркулова, нигде не служивший, ни в каких чинах, ни года, устроен майором и получает 240 долларов в месяц, числится адъютантом, ни в какие бои и стычки не ходит, а деньги свои получает аккуратнейшим образом, тогда как остальные не видят их по нескольку месяцев! Корректный, спокойный и осторожный Тихобразов не может слышать про этих адъютантов и Иванова! Про Нечаева солдаты говорят с обожанием, восхищением, словно он – кумир. Про него уже сложились чуть ли не легенды про его изумительную заботливость и отношение к солдату. Как все-таки разлагающе подействовала на всех революция! Взять хотя бы Русскую группу – сколько героизма, выносливости, терпения и лихости. А с другой стороны – моральное разложение, интриги, грабеж – по существу – общий. Меркулов грабит подчиненных и тех, с кем имеет дело, а подчиненные стараются набрать побольше «фацая», т. е. грабят китайцев».

Видный деятель антисоветского движения, хорошо знавший нечаевцев, А. А. Пурин, пишет: «Мне передавали офицеры, казаки и солдаты, мои бывшие сослуживцы, подчиненные и соратники по борьбе с коммунистами, что Меркулов все время желал уронить престиж Нечаева, которому приходилось бороться и на фронте, и в тылу с его интригами. Происходило это из желания Меркулова играть роль главной скрипки на Дальнем Востоке. Он повсюду говорит, что все дело в Цинанфу создал он, всячески стараясь влиять на иностранцев и обмануть великого князя Николая Николаевича. Личное его честолюбие еще больше толкало его на это. Лесть его прихвостней и всяких политических проходимцев убеждала Меркулова в правильности взятого им пути. Благодаря сумасшедшим успехам Нечаева, ему не удалось умалить престиж его ни в глазах иностранцев, ни в глазах китайцев и всего Дальнего Востока, но, с другой стороны, это давало ему существовать. Меркулов усиленно убеждал Нечаева, что фашизм – единственная здоровая организация, могущая работать с большевиками, работа которых, по его словам, уже в данный момент дала блестящие результаты. Выступал он и против движения великого князя Николая Николаевича, говоря, что оно скомпрометировано уже тем, что здесь работал Шульгин, «позволивший себя спровоцировать». Генерал относился к таким разговорам скептически, улавливая в тонах разговора Меркулова желание привлечь Нечаева в фашистскую организацию. На вопрос Нечаева «Где же Ваши фашисты и почему они не выручают Вас и не ставят на высоту в глазах китайцев?» он ничего не мог сказать. Чжан Цзучану и другим китайским командирам он втирает очки, что он – вождь и что в Приморье у него 20-тысячное войско, которое пойдет за ним по его приказу, но этому никто из китайцев не верит. Русских он презирает, и его частная жизнь с содержанками, бриллиантами, кутежами и крупными тратами денег уронила его престиж в глазах китайцев и иностранцев. Когда Нечаев из-за своего тяжелого ранения отошел от своей работы, то в течение 7 месяцев боевая слава русских солдат сошла на нет, ибо командирами были назначены меркуловские ставленники, которые оказались не годными ни к бою, ни к строю и дошли вскоре до расформирования и разоружения. Характерно, что Меркулов просил Чжан Цзучана объединить в его руках командование всеми русскими, на что получил отказ. Есть свидетели отказа – китайские генералы. Честолюбию его не было пределов».

По данным немецкого агента в Китае Кунста, напоследок «Нечаев был Чжан Цзучаном вознагражден двумя домами в Циндао. Последней осенью он разошелся с Чжан Цзучаном из-за долгой задержки жалования войскам и вскоре ушел в отставку».

Зная это и не желая мириться с уходом Нечаева и с торжеством ничтожеств, вместе с ним ушла большая группа опытных офицеров генерала Савельева. С ними уволилось много казаков. Савельев прослужил в отряде Нечаева меньше трех месяцев и, несмотря на хороший оклад, ушел оттуда.

Последствия ухода Константина Петровича для Русской группы, которую он создал, означали ее скорый и неминуемый крах. В 1926 г. все были свидетелями, что, когда по ранению Нечаев оставил пост командира Русской группы, его противники передрались между собой, а покуда происходило выяснение отношений, боевые части разваливались. Если вспомнить, что меркуловцы довели в 1926 г. русские части до краха в отсутствие Нечаева за каких-то полгода, то, сделав несложное вычисление, можно было предположить, что развал произойдет где-то зимой 1927/28 г.

Войска Чжан Цзолина еще не раз успешно били врага, пользуясь во многом плодами работы Нечаева. Так, в начале июля 1927 г. они разбили гоминьданцев, заняв город Линчен и нанеся им потери в 5 тысяч человек. Линчен был очищен от врага и занят русскими бронепоездами. У русских особенно отличился майор Савранский, командир группы кавалеристов, произведенный за это в подполковники. После этого наступление против южан продолжилось. В июле 1927 г. русские участвовали в успешном походе к Цинтао и Киансу. В это время русские вместе с японцами также служили Чжан Цзолину на КВЖД, когда там стали активно действовать коммунистические агенты и партизаны.

В конце августа 1927 г. белогвардейцы добились новых побед, снова взяв Сучжоуфу. Участник рейда русских бронепоездов во время разведки от этого города к югу писал:

«Всюду гаолян, куда не посмотришь, направо, налево – бесконечные поля гаоляна. «Ну, пока гаоляна не уберут, настоящей войны не будет!» – говорит капитан, указывая на высокие, больше человеческого роста волнующиеся зеленые заросли по обе стороны железнодорожного пути. Вскоре попадаем в Сучжоуфу. Теперь здесь видны лишь обрывки многочисленных плакатов и воззваний с портретами Сунь Ятсена, Чан Кайши и остатки триумфальной арки, возведенной в честь последних около главных ворот города, напоминающих о недавней власти правительства красного юга. Бронепоезда замедляют ход и останавливаются. Впереди сожженный мост и разобранные пути восстанавливаются командами бронепоездов. Грозно блистая на солнце, русские бронепоезда продолжают разведку.

В этих боях русские взяли много трофеев. Среди них – 8 тяжелых орудий, 12 бомбометов, 5 тысяч винтовок из СССР и много боеприпасов».

Однако реально тогда после ухода Нечаева Русская группа распадалась. Бурлин доносил 20 августа Лукомскому об ее положении: «Вы переоцениваете значение Русской группы. Получаемые о ней сведения рисуют ее положение очень неважным. Лица, близкие к Меркулову, передавали мне, что группы, как таковой, уже нет, а имеется только 1 батальон русской пехоты, зародыш конного полка и броневики Чехова, всего, может быть, около тысячи человек. Вс. Иванов, редактор меркуловской газеты, состоящий у Меркулова секретарем и ехавший из группы, говорил мне, что во время боев, когда северяне терпели неудачи и понадобилось отвести группу в тыл, то вся она помещалась на двух платформах-вагонах. Михайлов тоже пишет о непорядках в группе. По рассказам Иванова, налицо невыдача жалования до 6–8 месяцев, пьянство, грабежи, рознь начальников между собой, утечка солдат бегством – все это понизило значение группы. Сейчас она двинута из Цинанфу на фронт».

Нередко кормовые деньги на фронт присылали не серебром, которое принимало население для оплаты, а бумажные, которые оно не признавало из-за сильной инфляции. По этой причине часто нечаевцы почти голодали. Положение русских, находившихся в тылу, было немногим лучше. Офицеры и их семьи закладывали в ломбарды свои вещи из-за отсутствия денег. Они надеялись их выкупить, но, пока вещи лежали заложенными, на стоимость их набегали проценты, и за них приходилось отдавать большие деньги.

В первой половине сентября 1927 г. русские добились новых побед. Даже в Европе писали «о доблестной службе русских. Снова отмечают боевую работу бронепоездов «Шандун» и «Хонан». В последних боях глубокий канал у станции Ханжен надолго бы задержал наступающих северян, если бы не прикрытие артиллерийским огнем «Шандуна» и «Хонана», на парусных шлюпках, шандунцы быстро форсировали это серьезное препятствие». В конце сентября 1927 г. русские бронепоезда снова отличились в бою у станции Пукоу. На плечах отступающих врагов бронепоезда «Чендян» и «Чен-Чжен» заняли эту станцию. Согласно донесениям их командиров, «ни одного выстрела не было слышно с правого берега Янцзе. Безучастно отнеслись к этому и 4 канонерские лодки южан, стоящие на реке ближе к Нанкину. Сзади них, на небольшом расстоянии, виднелся японский крейсер. На другой день броневик «Чен-Дян» открыл огонь по канонеркам. После первых выстрелов, японский крейсер, видимо, не желая мешать начавшемуся бою, снялся с якоря и ушел вниз по течению, а вслед за ним последовали, не отвечая на выстрелы бронепоезда, и канонерские лодки противника».

Говоря об успехах северян в те дни, Чжан Сюэлян особенно отметил русских: «Русские воины в рядах китайской армии всегда встречают к себе с моей стороны внимательное отношение. Русские находятся в составе Шаньдунской армии, так что непосредственного отношения к ним я не имею. Но я хочу подчеркнуть, что они всегда были прекрасными солдатами, отличными бойцами, честными и мужественными исполнителями долга. Честь и хвала им, своей кровью запечатлевшим братство по оружию с нашей армией!»

Это были последние громкие победы русских в Китае. С уходом Нечаева русские начальники, лишенные дарований и умеющие лишь интриговать, оказались не способны руководить наемниками, как это делал Нечаев. Сразу после его ухода в июне Тихобразов с облегчением писал, что «все работают солидарно», но не прошло и двух месяцев, как уже 25 августа 1927 г. он говорит: «Михайлов готовится к генеральному сражению с Меркуловым, т. е. к роковому разговору». Успокоения в умах «заговорщиков» не настало и после ухода Нечаева. Его противники продолжили грызню за места, власть и деньги, что крайне негативно влияло на боеспособность наемников и отношение к ним китайцев. Одной из внешних причин этого было то, что Шильников, Михайлов, Тихобразов и многие другие офицеры, сплотившись вокруг них, были недовольны игнорированием Меркулова и К^о попыток утвердить здесь идейную платформу на почве монархизма. Нечаев ранее также препятствовал действиям монархистов в отряде. Неприязнь по отношению к Меркулову наблюдалось и потому, что он был фашистом.

Между командирами отдельных частей также бывали конфликты и, как следствие, отсутствие столь нужного единства действий. Так, 25 сентября 1927 г. Тихобразов писал, что «относительно совместной работы с Броневой дивизией Михайлов не договорился и, думаю, не договорится».

Многие офицеры, не желая оставаться в такой обстановке, продолжали уходить. Пришлось уйти в ноябре 1927 г. и Михайлову, не выдержавшему столкновения со своим тестем Меркуловым. Еще раньше, в начале 1927 г., стали уходить и солдаты, большинство из которых определялись как «интеллигенты». Видя безденежье, ухудшение день ото дня условий службы, не лучшее отношение части офицеров друг к другу и к ним, понять этого они не могли и просто уходили. В итоге в ноябре 1927 г. для пополнения частей пришлось использовать китайцев. Например, «в Маршевой сотне русских осталось мало – человек 8—10, остальные – китайцы».

Наши офицеры страдали и потому, что китайцы не могли дать им пистолеты или револьверы в качестве оружия самообороны. Часто в этом винили русских офицеров тыловой базы, например Люсилина. Так, еще 2 августа 1927 г. Тихобразов жаловался на то, что он прислал только по 20 патронов на маузер без обойм и патронташей, а полученные от него «подковы сделаны очень небрежно».

Как и прежде, русские части были малочисленны по своему составу и за громким названием «бригада» реально скрывался батальон. В бригаде Семенова на 14 августа 1927 г. не было и близко к 800 шашкам. Поэтому предполагалось свести ее воедино с пехотной бригадой Сидамонидзе, что и должно было дать 800 человек. По данным Тихобразова, бригада Сидамонидзе всеми была «заброшена и о ней никто не заботится».

Рядовые русские, которым надоело смотреть на торговлю их кровью Меркуловым, готовы были его убить. Тихобразов пишет: «Вчера ко мне с фронта приехал солдат 105-го полка, просивший передать, что если советник появится близко к фронту, то они его прикончат в удобной обстановке. Из других мест идут такие же сведения». Такое отношение к нему было вполне оправданным, так как из-за махинаций Меркулова солдаты голодали. Из-за воровства его и других дельцов Михайлов был вынужден просить Тихобразова кормить солдат «экономнее».

Скоро кантонцы и части Фына перешли в контрнаступление. Весь октябрь с переменным успехом шли ожесточенные бои с ними. Почти всех русских отправили на фронт. Тихобразов писал 8 октября: «Завтра, 9 октября, 1-й полк Конной бригады выступает в Дай-мин-фу в южный конец Чжили. Дней через 10–15 пойдут и остальные части бригады. Их выход происходит позже потому, что не закончено снабжение частей всем необходимым».

В то время некоторые русские офицеры продолжали служить инструкторами в чисто китайских частях. Об этом говорит майор Столица, служивший инструктором 114-й кавалерийской бригады, в своем дневнике и рапорте:

«Доношу, что 16 октября бригадой был получен приказ от командующего 4-й армией генерала Фана о выступлении на запад, на восточную ветку Лунхайской железной дороги. Узнав о выступлении, я послал переводчика, капитана Ли-Зо-Чжо к начштаба с просьбой о предоставлении мне лошадей, так как идти пешком я не мог. На это последний ответил, что в конном полку все лошади – собственные, а заводные лошади штаба уже отправлены с квартирьерами вперед, но что все же они мне постараются лошадь достать.

В поход выступили 16-го на рассвете и, пройдя ли 75, встали на ночевку в деревне Хуан-ден-пу.

17 октября. Сделали переход в 70 ли, причем во время него пришлось переходить вброд 3 реки, одну из них переходили при воде выше пояса, что в октябре не особенно приятно. Ночевали в Уинденпу.

18 октября. Пройдя 70 ли, ночевали в городе Тан-чин.

19 октября. Пройдя 50 ли, ночевали в городе Логоу, весь район которого сожжен хунхузами, а мужское население – перебито. Продуктов здесь нет абсолютно никаких, питаемся гаоляновыми лепешками.

20 октября. Пройдя 55 ли, пришли на Лунхайскую железную дорогу, на станцию и город Пао-чен. Лошадей мне, конечно, не дали, и весь переход от Цинкоу до Паочена пришлось сделать пешком.

21 октября. Дневка в Паочене, воспользовавшись которой пошел с переводчиком к генералу и доложил ему, что так как лошадей мне не дают, пешком больше у меня ходить нет сил, то я сажусь на стоящий на станции бронепоезд «Хубей» и уезжаю в Цинанфу. Генерал стал извиняться и сказал, что здесь мы будем грузиться на поезд для отправки на фронт, а по прибытии он мне сейчас же даст оружие и лошадей, и очень меня просил не покидать бригаду. Я ему поверил и остался, полагая, что хоть я и мотивирую отъезд из бригады невыдачей лошадей, но они могут рассмотреть его как боязнь ехать на фронт. Такое мнение их в отношении меня, единственного «ломозы» в бригаде, было более чем обидно.

Город был совершенно объеден нашими предшественниками, и купить тут было ничего нельзя. Едим лепешки, которые сами делаем из полученной от интенданта муки.

22 октября. После обеда получили приказ срочно грузиться в составы. Мне была предоставлена <…> платформы. В ночь отошли от Паочена. В эшелон входили: штаб бригады, техническая рота, конвой генерала и конный полк. Пехота, как батарея и заводные лошади штаба, остались ждать 2-го эшелона.

23 октября. В 2 часа ночи прибыли в Суд-же-фу, простояли до 6 часов утра и тронулись в путь по Лунхайской ветке на запад с приказанием высадиться на станции Нехуан. Весь день тащились по Лунхайской ветке, несколько раз ломались паровозы.

24 октября. На рассвете прибыли на станцию Липатеи. Не доезжая 2 станций до Нехуана, получили срочный приказ от ехавшего сзади командующего армией выгружаться и идти на юг, так как кантонцы заняли позицию в 18 ли на юг от станции Липатеи. Из вещей можно было взять с собой только самое необходимое, остальное было отправлено в Суд-жефу, сопровождать это я оставил мальчика-мобяна. Срочно выгрузившись и построившись, направились на юг, где без особого труда выгнали кантонцев из деревни Холлу-зеди-уйза, откуда они бежали, унося нескольких раненых. Мы встали здесь на ночевку, выставив сторожевое охранение и выслав конные разъезды по моим указаниям.

25 октября. В час дня мы выступили и, пройдя 35 ли на юго-запад, остановились в деревне Хонан-кихен, откуда за несколько часов до нашего прихода ушел конный арьергард кантонцев. Вторые сутки ничего не ем, так как у нас ничего, кроме гаоляна и кипятка, нет. Этим очень обеспокоился командир конного полка, при котором я состою, и прислал мне две черствые мучные лепешки. Влево, впереди от нас, слышна сильная артиллерийская стрельба – это 2-я армия перешла в активное наступление. Правее нас жмется 4-я армия.

26 октября. Выступили в 8 часов 20 минут утра и, пройдя 5 ли, встали в деревне Тун-ян-зы на линии фронта. Раздобыли трех кур, и я наконец-то наелся. Начштаба по карте знакомил меня с обстановкой, и я размножил для нашей бригады несколько экземпляров карты. В деревне много следов автомобильных шин. По опросу жителей – это четыре кантонские бронемашины и на них не китайцы, а белые. Мы будем здесь ждать нашу пехоту, 2-й эшелон. Опять я без лошадей, но приходится смириться, так как они еще не пришли.

27 октября. С 7 часов утра с юга за 10 ли слышна сильная ружейно-пулеметная стрельба. В бригаде чувствуется беспокойство, все суетятся и бегают. Пользуясь суматохой, я добываю еще пять кур, которых приказываю вестовым сварить «про запас». Часов в 11 с юга наблюдается бегство крестьян из соседних деревень. Посоветовал генералу выслать разъезды в ту сторону. Выслали по два человека в каждую деревню. Один из разъездов прибыл, потеряв одного человека. Он привел только лошадь без всадника. По словам оставшегося в живых, его напарник был убит в голову. Выясняем, что противник находится в 5 ли от нас, как на юге, так и на западе. В обед противник приблизился к нам, заняв ближайшие деревни, и обстреливает нас редким ружейным огнем. Подошла наша пехота. Срочно окапываемся полукругом с юга на запад. Окопчики занимают пешие эскадроны конного полка. Генерал поручает мне артиллерию, две 75-мм горные пушки Шнайдера. Выбрав позицию для стрельбы прямой наводкой на хуторе с юго-западной стороны деревни, начинаю обстрел трех ближайших деревень. Начало было неудачное: первые три гранаты упали в цепь нашего 3-го эскадрона, откуда в панике примчался конный ординарец. Потерь не было. Вскоре противник меня нащупал из трехдюймовки и прогнал. Я переехал с пушками на северо-западную окраину деревни и мог теперь только обстреливать две деревни. Я выпустил по ним 50 снарядов, там меня снова нащупали и прогнали ураганным орудийным огнем. Тогда я, въехав в деревню, веду стрельбу оттуда. Опять меня нащупали, и у самого орудия осколками гранаты был ранен в ногу мой переводчик, капитан Ли-Зо-Чжо. Прислуга от орудий в это время разбежалась, тогда я плеткой пригнал ее снова к орудиям, приказав офицеру батареи продолжать вести редкую стрельбу, а сам стал вытаскивать в тыл раненого переводчика. Снарядов тогда у нас оставалось 10–12 штук. Еле дотащил раненого до штаба, весь перепачкавшись в крови, и положил его там на койку. Ни врача, ни фельдшера, ни перевязочного материала в бригаде не оказалось. Доложил об этом начштаба. Он, как и все штабные, отнесся к этому совершенно равнодушно, сказав, что у меня есть трое вестовых, пусть они его и выносят. Сказал он это, не считаясь с тем, что вестовые еще с обеда отошли с обозом и вещами назад, ли за 10 от нас. Тогда я разыскал крестьянина и священника, нашел палку и веревку и на койке, как на носилках, отправил капитана Ли-Зо-Чжо в обоз. Священник было запротестовал, но, получив от меня несколько ударов плетью, смирился.

Раненого стало трясти от холода, и я дал ему свой суконный френч. Я вернулся в батарею. Она, расстреляв снаряды, отошла внутрь деревни. В этот момент меня вызвали к генералу для совместного с ним обхода передовой линии. Стало совсем темно. Противник обстреливает нас сильным ружейным огнем и изредка из бомбометов. Обойдя позицию, я указал места для секретов и дозоров в вероятных местах прорыва.

После этого я вернулся в штаб, куда приехал командующий 4-й армией Фан, которому я был представлен. По отъезду его я лег спать на одной койке с начштаба, так как он и Фан просили меня, чтобы я никуда не уходил. Часов в 12 ночи с нашей стороны началась отчаянная ружейная стрельба – противник редкой цепью повел наступление. Через час, выйдя на улицу, я увидел, что она запружена ушедшей из окопов нашей пехотой и кавалерией. Вскоре все это в панике хлынуло вон из деревни по направлению на восток. С трудом разыскал батарею и пошел с ней. Отступали до наступления рассвета.

28 октября. Отошли верст за 12 на восток, по пути смешавшись с кантонцами, которых утром переловили и прикончили. Утром кое-как привели себя в порядок, остановили убегающий обоз с тачками. Я наловил крестьян и, передав им носилки с Ли-Зо-Чжо, направил его к станции Яндзи-ган в 35 ли от нас. С ним в панике ушел мой вестовой, от которого еле-еле успел взять свои деньги, частью которых снабдил на дорогу Ли-Зо-Чжо. Часа в 4 решил возвратиться на старую позицию в деревне Ян-гу-ди. Я посоветовал выслать на юг сильные разъезды для освещения местности. Генерал для этого послал целиком конный полк. Когда тот скрылся, мы посадили пехоту в окопы, а я из орудий стал обстреливать впереди лежащую деревню, откуда отвечали редким ружейным и автоматным огнем.

В это время вдруг с юга на нас несется наш конный полк, смяв нас и через наши позиции проскочивший на следующую в тыл деревню. Все в панике бросились за конным полком, который никто не преследовал. Я носился верхом на осле и плетью останавливал бегущих, ругаясь в их адрес по-китайски, и говорил, что нет причины убегать, чем привел в восторг генерала. Кое-как с трудом мы остановили пехоту на полпути.

Стало темнеть. С трудом привели пехоту в порядок, но на старую позицию ее загнать было уже нельзя. Люди не шли, и мы расположились в небольшом хуторе, не доходя, однако, одного ли до старой позиции. Я расположился в маленькой фанзе с генералом, но он и приходящие к нему командиры курили опиум, от чего у меня разболелась голова, и я ушел спать на двор, на солому, поручив кормежку осла хозяину фанзы. Часа в 2 ночи я был разбужен бешеной ружейной стрельбой. От выстрелов было светло, и пули ложились около меня, щелкая в забор сзади. Встав, я увидел, что двор и фанза уже пусты. Тогда я поскорее подседлал осла, использовав как потник брошенное в панике генеральское одеяло, и выскочил на улицу.

Стрельба за это время стихла. Было абсолютно темно. Хутор оказался пустым, и никого, кроме меня с ослом, в нем не было, все убежали. Помня, что при возникновении предыдущих паник бегущие всегда держались направления на восток, я пошел туда. Так как местность была солончаковой степью, поросшей кустарником в рост человека, ни вперед, ни по сторонам ничего не было видно. Пройдя часа два, догнал двух пеших людей 2-го эскадрона, которые мне очень обрадовались, но сказать, где генерал или бригада, не могли, так как сами не знали. Прошло еще часа три. Все вокруг было тихо. Мы сильно устали, и я решил спать до рассвета в брошенной деревне, где застали еще четверых конников 5-й кавалерийской бригады, которая стояла левее нас и тоже драпанула. Разговаривая с ними, я вдруг услышал крик: «Господин майор, господин майор!» Оказывается, в этой же деревне ночевал раненый Ли-Зо-Чжо с моим вестовым. Его до станции не донесли и вернули обратно, так как лобейсины сказали, что станция занята кантонцами. Ли-Зо-Чжо нервничает, плачет, нога у него третий день без перевязки и сильно болит.

29 октября. На рассвете наловил лобейсинов, успокоил Ли-Зо-Чжо и направил его на станцию Нехуан в 25 ли отсюда, так как полагал, что слух о занятии врагом железной дороги ложный. Сам же, в одиночестве, имея одну гранату, направился дальше на восток, куда, по словам лобейсинов, несколько часов назад пронесли бомбометы. Местность была песчаными дюнами, с песком чуть не по колено. Пройдя 4 ли, слышу, меня кто-то окликает. Повернулся и увидел 4 китайцев, бегущих ко мне и требующих, чтобы я остановился. Я был на вершине дюны, а они – внизу. Так как местность была наводнена хун-чен-хуями, то не было сомнения, что это они. Отвязав гранату, я бросил ее в них, а сам спустился с дюны на другую сторону. Хотя граната хун-чен-хуям вреда не принесла, но преследовать меня охоту отбила. На звук разрыва из впереди лежащей ли за две фанзы выскочило человек 15–20 солдат, которые побежали ко мне на выручку. Это оказались наши бомбометчики. Они, увидев меня, очень обрадовались, накормили чумизной лапшой, почти не съедобной, и просили ими командовать, так как ночь они просидели в кустах и не знают, что делать, а со светом пришли на этот хутор. Я приказал пяти солдатам разойтись по окрестным деревням искать бригаду, и часа через два я выяснил, что генерал находится от меня ли за 15 в тылу на восток, где собирается бригада. Придя к генералу, я доложил ему, что привел 4 бомбомета и узнал причину вчерашней паники. Оказалось, что к нашему дозору подошли около 30 кантонских маузеристов. Они верно сказали пропуск часовым и убили дозор, ворвавшись в деревню. Кинувшись прямо к штабу, они обстреляли его, ранив несколько человек и нескольких из генеральского конвоя уведя с собой на юг, чем привели нас в полную панику и расстройство. Все это меня так разозлило, что я сказал генералу, что больше ночью из-за всяких пустяков гулять не желаю в одиночестве и без оружия. Я добавил, что буду находиться при интендантстве, где находились мой писарь и вестовой, которые меня накормили и уложили спать.

30 октября. На рассвете генерал с бригадой потащился опять на запад. Я остался с обозом. Он шел без батальона и эскадрона, в панике проскочивших на железную дорогу, где они были задержаны и обезоружены частями 3-й армии. После обеда меня начала мучить совесть, что я в тылу. Я пошел вперед, куда как раз отправлялись человек 20 отставших. Не доходя 10 ли до штаба, меня встретил конный мобян генерала, который передал мне визитную карточку помощника начштаба Ма. На ней написано, что я очень нужен впереди и генерал очень просит меня прийти и что револьвер сейчас же по приходу моему в штаб мне будет выдан и чтобы я шел скорее. Я пришел в штаб, и генерал сейчас же выдал мне «маузер» и просил обойти позицию и сделать разбивку окопов, что мной и было выполнено. По моему указанию, были еще сделаны засеки на всех дорогах и указаны места для секретов и дозоров. Окопавшись на юго-западной окраине маленькой деревеньки, конный полк встал на ее восточной окраине, выслав разъезд в 5-ю конную бригаду, стоявшую на позициях левее нас. Впереди к западу занимал позицию Фан со своими частями. Генерал нервничает и все время бегает смотреть из-за забора, что делается впереди, и злится на меня, что сплю, несмотря на то, что в 5-й конной бригаде началась сильная стрельба. Он говорит, что ночью спать нельзя. Часов в 11 поднялась сильная ружейно-бомбометная стрельба в деревне, занятой Фаном. Наш штаб потерял голову, и все мечутся. Я назло им продолжаю валяться, делая вид, что сплю. Беспокоить меня они опасаются, так как в таких случаях я начинаю крепко ругаться. Часа в два ночи загорелась деревня, занимаемая Фаном, и немного погодя он стал отступать на нас. Генерал поставил меня с фуганом на дорогу впереди наших окопов, и мы с «маузерами» задерживали отступающих, спрашивая пропуск. В числе отступающих был нами остановлен и сам Фан.

Видя отступление 4-й армии, наша пехота сначала открыла ураганный ружейный огонь, а потом стала бросать окопы и отходить в тыл, потащив с собой и конный полк. Придя в штаб, генерала там я уже не застал, а увидел его в деревне, ведомого под руки мобянами. Я пошел за ними. Отошли на восток и остановились в поле, не доходя 5 ли до нашего обоза. Стало светать.

31 октября. Я стал браниться и стыдить генерала. Он набрался храбрости и возвратился назад. За ним поодиночке и кучками потянулись остальные. Я с фуганом Го набрал человек 50 солдат с двумя бомбометами. Мы затолкали их в окопы, открыв огонь из бомбометов по тлеющей деревне. У противника все время несколько трубачей в разных местах играли «сбор». Этим они сильно нервировали наших солдат, которые открыли по деревне ружейный огонь, на который противник отвечал редкими выстрелами. Сзади никто не подходил, и наши последние солдаты стали разбегаться. Первыми ушли бомбометы, и в конечном итоге в окопе остался я с майором Го. Стреляя из «маузеров» по деревне и в пролетающих над головой гусей, мы обозначали собой фронт 114-й бригады. Когда из деревни ли за 2 показалось несколько кантонцев, мы решили, что пора уходить и нам. Мы ушли ли за 6 на восток в деревню, где скопилась вся бригада. Я опять стал ругаться, устыдив 2-й эскадрон, из которого человек 20 сказали, что пойдут за мной назад, но это уже не имело смысла. Противник занял брошенную нами деревню и стал обстреливать нас из бомбомета. Наши люди кучками потащились на восток. Помощник начштаба пытался их остановить, но тщетно. В это время за половину ли от нас показалось облако пыли. Это прошла рысью 5-я кавалерийская бригада. Она тоже бросила позицию и уходила на восток. Наши увидели отход 5-й бригады, и никакие силы их сдержать не могли, и все, перемешавшись, табором повалило на восток. В суматохе даже бросили генеральские носилки и одну пушку. Я собрал 9 человек своих бывших солдат и потащился со всеми. Пройдя 40–50 ли, уже в темноте, мы пришли на станцию Нехуан, где предполагали ночевать, но получили сведения о переходе на сторону кантонцев 9-й и 35-й дивизий. Поэтому часов в 11 вечера было назначено выступление на восток, через линию железной дороги. Часов в 12, имея конный полк впереди, мы тронулись в путь. В конном полку выяснилось отсутствие пулеметной команды и батальона пехоты. Они ушли к хунхузам.

Я со штабом стоял близ переезда, когда с запада на восток, с тусклыми фарами, медленно проходил бронепоезд. Генерал сказал мне: «Садись в него, это русские!» Я побежал к броневику, крича: «Стой, русские, маманди!», но он, не останавливаясь, прошел дальше. Впоследствии на «Хубее» я выяснил, что это был кантонский броневик и хорошо, что он не остановился. После этого мы шли всю ночь, отойдя от железной дороги на северо-восток за 10 ли, имея наблюдение на юг. По ее линии, в районе деревни и станции Ян-дзы-ган была слышна сильная ружейно-пулеметная стрельба, изредка слышны разрывы и выстрелы тяжелых орудий. Это действует наш броневик. Направление держим на Каоченг. Шли всю ночь быстрым шагом, не имея ни одного привала. Опять не ел целый день.

1 ноября. Без отдыха идем весь день. Я чуть не падаю от усталости, в глазах вертятся круги, ноги распухли и страшно болят. От моих носков остались одни верхушки, и я завернул ноги в два носовых платка, но они очень тонкие и мало помогают. Об еде не приходится и думать, так как у каждой деревни стоит отряд хун-чен-хуев и нам приходится их обходить. К вечеру случайно захватили три подводы с кантонскими пампушками, которые сопровождали трое офицеров. Они оторвались от своих, выскочили вперед и нарвались на нас. Офицеров арестовали, лошадей забрал конный полк, мне не дали, а пампушки мы съели. Разведка доносит, что кантонцы находятся в 4 ли от нас. Их разъезды появляются с запада, и начинается паника. Конный полк рысью уходит вперед. Я идти не могу из-за распухших ног, а тем более быстро… Подумываю о пуле из генеральского «маузера» в рот…

На наше счастье, на перекоски между нами и ими выскочила 20-я дивизия. Кантонцы занялись ею. Оттуда слышится сильная стрельба, и мы уходим. Не доходя 8 ли до Чао-Сиена, узнаем, что его гарнизон выкинул кантонский флаг. Резко меняем направление и под прямым углом уходим на север, на Тинтао. Идем без отдыха вторую ночь. Не доходя 12 ли до Тинтао, останавливаемся на рассвете. Эти 12 ли я иду со следующей скоростью: вышел в 11 часов и пришел в Тинтао в 5 часов вечера.

2 ноября. К вечеру в город приехал генерал. Я остановился в генеральском конвое, где мои старые солдаты проявили ко мне самую трогательную заботу, притащив мне лепешек и ослиного мяса. Вымыл ноги ханой для дезинфекции и чувствую, что дальше не могу идти ни одного шага.

3 ноября. Узнаю, что нашлись мои писарь, вестовой и тачка: было предположение, что их захватили красные, так как они вышли на станцию Ян-дзи-ган. Теперь чувствую себя лучше, так как они привели с собой моего осла. Половину вещей они, однако, потеряли, так как фактически бежали от противника. Я купил в городе носки и полотенце. Генерал приказал мне дать осла и под вещи. К вечеру выстроились и тронулись, держа направление на Цинин. Ночевали в деревне Уй-шан-ди.

4 ноября. Прошли 50 ли и ночевали в деревне Хо-уй-дзи. Спать пришлось под открытым небом, под воротами. Меня продуло и сильно знобит. Об еде который день не приходится думать, так как район совершенно разорен, питаются зеленым горохом. Для себя – варят, ослы едят сырым. Мой желудок этой пищи не принимает, и все выходит обратно.

5 ноября. Выступили утром. Тачку я бросил, перегрузил вещи на маленького осла. Прошли 60 ли и ночевали в деревне Сюй-сан.

6 ноября. Вышли на рассвете, сменив направление на Тан-чоу, пройдя 61 ли, и остановились в деревне Се-ме-ди. Чувствую себя отвратительно – ослабел от голода, а ко всему этому еще и простудился. Пищи никакой нет.

7 ноября. Выступили на рассвете. Я ушел вперед. Пришли в город Тан-чоу, где искали нашего начштаба, но не нашли и пошли за 4 ли на вокзал смотреть броневики. Там застали «Хубей», на котором узнали о гибели наших броневиков. Там меня накормили ужином, и часов в 7 вечера я отправился разыскивать бригаду. Сказали, что она стоит, не доходя города ли за 15 на север. По пути к нам присоединился командир пехотного полка 3-й армии с мобянами. Он сообщил, что южнее нас на Тан-чоу, не доходя до города 30 ли к северо-западу, в деревне Лю-жан-зай, он видел более 40 трупов русских с отрубленными головами. Это работа хун-чен-хуев.

Пройдя полпути, командир полка свернул к себе в деревню, а мы пошли дальше на север. Нам казалось странным, что по хуторам нет солдат. Дойдя до большой деревни, мы были остановлены 4 штатскими китайцами, которые стали расспрашивать писаря, кто мы и не «ломоза» ли я. Я в это время стоял в тени от луны под деревом, достав «маузер» и наведя его на них. Они что-то крикнули, и сразу прибежало еще человек 15, но писарь поручился, что я – не «ломоза», да и «маузер» не располагал их приближаться ко мне, чтобы это проверить. Пятясь назад, мы вышли из деревни и пошли на восток. Бригаду ночью найти не смогли, и после долгих препирательств нас пустила переночевать артиллерийская бригада 5-й армии.

8 ноября. На рассвете мы нашли свою бригаду, она выходила на север. Я доложил начштаба Ма, что больше не могу идти от переутомления, ослы также отказываются. Он посоветовал мне съездить в Тан-чоу и купить лекарства. Пройдя с бригадой еще ли 20, я от утомления не мог идти и лег часа на три в деревне. Бригада ушла дальше ли на 30 на север для отдыха. Чувствуя, что дальше я не могу сделать ни одного перехода, решил вернуться в город и лечь в госпиталь. Часов в 7 вечера я пришел туда. Лекарств не нашел и решил ехать тогда в Суд-же-фу, сел в порожняк и 9 ноября на рассвете прибыл туда. Ослов бросил, так как они все равно больше работать не могли. В Суд-же-фу госпиталя были забиты ранеными, и европейцу там лежать было невозможно. Я сел в порожняк и приехал в Ян-дже-фу.

10 ноября. Сутки не было поезда, и только 11-го числа я попал на базу Сун-чуан-фановских войск и с ней ночью 12 ноября прибыл в Цинанфу.

13 ноября я явился в Шандунский военный госпиталь, где было признано, что я действительно переутомился и истощен от недоедания. Все мои вещи, а также поручика Гаврилюка, переводчиков, полковника Лемана, отправленные в Су-дже-фу, были украдены дезертиром-солдатом конного полка, и мы все остались без вещей. Так как генерал обещания своего о выдаче мне лошади не сдержал, считаю, что, уехав из бригады, морально я прав».

Это свидетельство характерно для работы всех русских инструкторов, в том числе и начштаба Хунхузской дивизии полковника Иевлева.

В ноябре 1927 г. у станции Сучжоуфу фыновцами были захвачены 4 русских бронепоезда. Произошло это так. Подполковник Николаев писал, что в конце октября русские выполняли боевую задачу у станции Ламфанг на Лунхайской железной дороге. Общая численность русских при этом составляла 900 человек, из них 240 человек было на бронепоездах, остальные составляли пехотную бригаду. Каждый бронепоезд имел по 60 человек команды, 4 орудия, 6–7 бомбометов и 10–11 пулеметов. В пехотной бригаде было 600 штыков, остальные были прислугой 2 горных орудий, 8 пулеметов и 4 бомбомета. Объединенными силами командовал генерал-майор Чехов, начальник броневой дивизии, а пехотой – генерал-майор Сидамонидзе. Тот и другой были капитанами русской службы.

В конце октября бои Русской группы, в которых участвовали броневики и пехота, шли на Кайфынском направлении. Русские продвигались вперед. Около часу дня 31 октября в бою с артиллерией врага был пробит тендер паровоза бронепоезда «Хонан», а под вечер был подбит паровоз бронепоезда «Пекин». По данным Пурина, это произошло так: «Впереди шел самый крепкий броневик «Пекин». Снаряды полевых пушек противника не пробивали его брони. Со стороны неприятеля тоже шел броневик, по которому «Пекин» выпустил 127 снарядов, в результате чего вражеский бронепоезд был подбит и с помощью нового паровоза был оттащен назад. Когда «Пекин» продвигался вперед, он наткнулся на две кинжальные батареи, которые подвергли его сильному обстрелу. Артиллерия его не смогла сбить батареи, и паровоз «Пекина» был подбит. За ним пришел другой броневик, который оттянул «Пекин», а на его место вышел бронепоезд «Шандун», который вел бой с батареями и пехотой противника. Почти одновременно на задней станции в 3 часа дня в 5 верстах от станции наш броневик «Хонан» был атакован двумя ротами противника, которые вышли в тыл нашим броневикам. Отстреливаясь, «Шандун» сменил «Пекин» на этой станции и с 8 часов вечера до 1 часу ночи вел бой с пехотой противника, который был до того дерзок, что забирался под вагоны нашего бронепоезда. Бронепоезд «Тайшан» тем временем ушел дальше назад. Еще дальше от него находился броневик «Хонан». В это время пехота противника, пользуясь наступлением темноты, когда стрелки не могли вести точный огонь, пыталась захватить обездвиженный бронепоезд «Пекин». Его команда отчаянно отбивалась и подавала тревожные гудки, похожие на рев раненого зверя. К нему направили броневик «Тайшан», который разогнал противника и к часу ночи притащил на буксире «Пекин» к месту сосредоточения всех русских сил. К тому времени, по словам Николаева, обстановка на фронте настолько осложнилась, что бронепоездам приказали отходить к позициям русской пехоты. По словам Пурина, Чехов прибыл на эту станцию с пехотой и бронепоездом «Шандун» около 12 часов ночи с 31 октября на 1 ноября. Подойдя к расположению пехоты, получили приказ посадить ее на бронепоезда. Все указывало на то, что противник уже проник в тыл. Чехов знал это и должен был принять решение об отходе, но не сделал этого, потеряв 12 часов, и только утром он двинулся в свой тыл.

Поэтому все семь поездов двинулись к востоку одной, почти непрерывной колонной. Начиная с 9 часов утра они все время вели бой с угрожающими с обеих сторон частями противника. На всем пути следования встречались мелкие группы противника в виде отдельных рот и батальонов, которые разгонялись артиллерийским и пулеметным огнем. Таким образом прошли три разъезда без всяких потерь с нашей стороны».

К 11 часам поезда начали подходить к мосту западнее разъезда Лиухо (Люхэ). Отсюда до позиций союзного маршала Чу Юпу оставалось 12 километров. Шедшие впереди бронепоезд «Чжили» и вспомогательный бронепоезд подполковника Сакулинского, оторвавшись от остальных, успели благополучно миновать этот мост и разъезд. Остальная колонна подходила к мосту так: бронепоезд «Хонан», имея у себя на буксире подбитый «Пекин», затем «Тайшан», «Шандун» и последним – китайский санитарный поезд. Когда «Хонан» был недалеко от моста, оказалось, что дорогу преградил противник, разобравший путь на расстоянии целого километра и взорвавший небольшой мостик перед главным мостом.

«Хонан» остановился, и не успела выскочить его команда для осмотра пути, как по ним сразу с трех сторон был открыт артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь, который велся слева, из двух деревень, с фронта, из-за окопов у мостов и справа из окопов на поле, из поставленных за ними батарей. Противник находился не более чем в 400 метрах от бронепоездов, но решительности в наступлении не проявлял, отгоняемый от полотна дороги огнем бронепоездов. Видя это, 105-й полк выгрузился с бронепоездов на северную сторону дороги и стал наступать на противника, преградившего путь по железной дороге. Артиллерийский огонь враг сосредоточил главным образом на «Хонане», который стал энергично отвечать, но вскоре от нескольких прямых попаданий бронепоезд окутался клубами дыма и пара. Его паровоз был подбит, и «Хонан» лишился возможности маневрировать. Остальные бронепоезда в панике открыли огонь во все стороны. Под его прикрытием с задних бронепоездов начали соскакивать пехотинцы 106-го полка. Во многом поэтому атака 105-го полка, никем не руководимого и вышедшего в наступление неполными силами, не имела успеха. Видя панику команд бронепоездов и 106-го полка, 105-й полк бросился в северном направлении. Рассыпавшись цепью, русские бросились в незанятый противником промежуток между двумя деревнями севернее и левее железной дороги. По данным Пурина, «спасался каждый, как мог и кто мог. Командование растерялось, и никто никаких приказаний не получал».

Все бомбометы и большая часть пулеметов были оставлены на бронепоездах. Встреченные со всех сторон огнем, люди 109-й Русской бригады устремились в сторону наименьшего сопротивления, на север, в этот промежуток, куда им вместе с командами бронепоездов и удалось прорваться. При этом почти все имущество, как казенное, так и личное, чинов 109-й бригады и команд бронепоездов было брошено. «Солдаты-китайцы 109-й бригады почти все рассеялись во время боя и при дальнейшем поспешном отступлении к Цинину, куда через полмесяца и прибыли русские с погибших бронепоездов во главе с Чеховым». Во время бегства от моста русские оказались в окружении под ураганным огнем противника, из которого они вышли с большими потерями. После этого разрозненные части команд бронепоездов и пехоты пробежали 12 километров на север, кое-как собрались и стали пробиваться к своим, ежедневно делая по 40 километров. Прибыв в Цинин, Чехов послал Чжан Цзучану телеграмму с просьбой дать эшелон для отправки русских в Цинанфу, на что ответа не последовало. Тогда Чехов проявил запоздалое боевое рвение против союзного поезда, самовольно захватив эшелон. В Цинанфу Чехов отправился в штаб Чжан Цзучана с докладом. Однако тот его не принял, сказав, что сможет разговаривать с ним только на фронте.

Были данные, что позорное бегство русских с поля боя имело место, несмотря на слабость сил врага, преградившего дорогу русским бронепоездам и пехоте, и близость своих частей. Пурин свидетельствует: «Как доказательство, что противник по железной дороге не был силен, является факт, что майор Алексеев с 40 артиллеристами стал отходить по железной дороге через мост и, пробившись, присоединился к главным китайским силам».

Надо отметить, что Нечаев попадал и в более тяжелые ситуации, например под Тяньцзинем в марте 1926 г. Тогда противник зашел в тыл русским частям и отрезал бронепоезда. Однако Нечаев, лично возглавив контратаку, отбросил противника, предотвратил катастрофу и сам разбил наголову неприятеля, и это лишь один из многих эпизодов его боевой биографии. Таким образом, вина за случившееся целиком ложится на Чехова как главного командира и Сидамонидзе. Они не смогли удержать команды бронепоездов и пехоту от паники, не командовали пехотой при контратаке 105-го полка и сами впали в панику, отдав приказ о бегстве. А накануне они медлили с отходом своих частей, особенно Чехов, в чьем подчинении были бронепоезда. Кроме того, они стянули в один район все бронепоезда без достаточно сильного пехотного прикрытия, вместо того чтобы распределить их по железнодорожной линии в условиях стремительного отхода войск Северной коалиции. В итоге потеряли четыре новых бронепоезда со всем вооружением, в два раза усилившие броневые силы Фына, и всю материальную часть 109-й пехотной бригады. А главное – общие потери ранеными, убитыми и пленными достигли 300 человек, из которых около сотни приходится на убитых, так как тяжелораненых во время боя и паники вынести не удалось. Они, чтобы не достаться кровожадному противнику, стрелялись сами, или их добивали фыновцы. Особенно позорным было то, что из оставшихся людей 200 человек пришли без оружия, бросив его в панике.

Причина такого разгрома не только в бесталанности Чехова и Сидамонидзе, но и в отсутствии у русских единого командования. По оценке немецких экспертов, «успехи 1924—26 гг. связаны с тем, что командование русскими было сосредоточено в одних руках. Бронепоезда приносили существенную пользу русскому отряду, так как дополняли огневой силой наступление пехоты. Но как только бронепоездам давали самостоятельное поручение или их направляли для совместных действий с китайской пехотой, они терпели неудачу. Бронепоезда являлись очень ограниченным вспомогательным родом оружия, которому китайцы наивно придавали чрезвычайно большое значение».

Чтобы компенсировать потери, Чжан Цзучан снял с должности своего военного советника Макаренко и направил в Цинанфу для руководства строительством двух бронепоездов, так как он уже имел в этом опыт. Когда они были готовы, он поставил во главе их Макаренко.

После катастрофы уцелевшие части прибыли в Цинанфу, но через неделю и их снова вызвали на фронт.

Русские продолжали покидать разваливающуюся группу. В ноябре 1927 г. из Циндао от Пурина пришло сообщение: «В последнее время здесь было много бывших русских чинов армии Чжан Цзучана. Почти все они обращались к старшим русской колонии и к иностранным резидентам с просьбами о предоставлении им какой-нибудь работы либо средств на проезд в Шанхай или Харбин, куда они направляются в поисках службы. Ныне они имеют чрезвычайно жалкий вид: оборванные, больные, голодные и разочарованные во всем. Усматривается из разговоров с ними и из частных писем из Цинанфу, что неудачные бои в начале ноября на Лунхайской железной дороге сильно поколебали значение группы в глазах китайцев и нужны героические усилия, чтобы восстановить положение русского имени, бывшего при Нечаеве. Все в один голос заявляют: нет веры и доверия к начальникам, а раз это так, то надо признать, что начатая Нечаевым работа разваливается и ждать ничего хорошего впереди нельзя. Нельзя возлагать больших надежд на остающуюся Русскую группу, которая осталась почти без солдат. Они вспоминали, что когда во главе группы был Нечаев, начальник с железной волей, то она была многочисленной, так как генерал прилагал все усилия к тому, чтобы все вовремя получали жалование, и заботился о солдатах. Теперь же этого нет. Прошло 10 месяцев со времени ухода Нечаева, и за этот период никто не получал жалования. Бывшее кадровое офицерство частью пало в боях, частью ушло, частью служит рядовыми, но зато, по меткому выражению полковника Лаврова, вчерашние повара стали ныне полковниками и генералами и кричат, что они делают русское национальное дело. Это – грубая ложь. Они губят здесь русское дело и русское начинание. Среди солдат группы царит жестокое озлобление к начальствующим, особенно к Меркулову, играющему в фашизм и сорящему деньгами. Озлобление дошло до того, что в офицерское собрание 105-го полка неизвестно кем была брошена бомба, но об этом замалчивается. В Цинанфу подано до 300 заявлений об увольнении. Если удовлетворить их, то группа останется без солдат. Ходатайства, конечно, остаются неудовлетворенными. Офицерство и солдаты группы возмущенно рассказывают, что наряду с безумными тратами денег можно встретить полную нищету. Одни пользуются лимузинами, пьянствуют, в изобилии льется шампанское, а рядом солдаты не имеют даже кипятка и раненые с трудом, кое-как, плетутся в госпиталь, не имея денег на рикшу. Контрасты – слишком резкие, вызывающие всякого рода разговоры и недовольства».

Из бригады генерал-майора Семенова писали, что она «на фронте в районе Кайфына. У нее было несколько удачных дел. Наши получили много благодарностей и денежные награды. Бригада пока действует отдельными полками». Распыление Чжан Цзучаном русских по всему фронту лишало возможности использовать их успехи, так как китайцы-соседи обычно не поддерживали «ламез», а их удачные атаки, стоившие им немалой крови, обыкновенно оставались бесплодными. В донесениях бригады Семенова есть свидетельства: «В последних боях 26–27 ноября Сводный полк Конной бригады атаковал в конном строю конницу противника, тоже полк. У нас в этой атаке убиты подполковник (войсковой старшина) Чупров, майор Нагибин, ротмистр Медвикус и поручики Киц и Урманцев. Ранены поручики Андреев и Черепанов. Еще раньше ранены майор Касаткин и поручик Якимов. Сколько потеряли солдат, пока неизвестно, но потери большие. Из числа раненых 6 солдат находятся в госпитале в Цинанфу. Много убито лошадей. Потеряна связь с другим конным полком бригады полковника Манжетного». Тот же источник вскоре сообщил: «Полк отыскался – он здорово потрепался и понес потери, но на фронте в данное время дела идут как будто хорошо».

Тихобразов доносил: «Половина бригады во главе с Семеновым – все время в боях. Был 27-го ноября конный бой с конницей Фына. Наш полк уничтожил полк противника, но и сам понес жестокие потери – 6 офицеров убитыми, включая сотника князя Урманова, а также убито 26 всадников и 28 лошадей. Были потери и до этого. При нашей численности такая убыль нас всех скоро сведет на нет. Бои идут пока с переменным успехом».

Семенов после боя 27 ноября обратился к Чжан Цзучану: «Русские войска в Вашей армии три с половиной года несут службу и ни разу не уклонились от исполнения долга». В то же время он сообщил, что их положение близко к катастрофе из-за задолженности по жалованью на девять, а по кормовым деньгам – на пять месяцев. Семенов не мог даже взять кредит на бригаду: «Вопрос с довольствием такой, что скоро нечем будет их кормить». При этом его бригада продолжала воевать. Через два дня, 30 ноября, было получено новое донесение: «У нас идут жестокие бои с красными. Русские части понесли большие потери». Из офицеров был убит еще ротмистр Чирков.

Через несколько дней противнику удалось переломить ход событий в свою пользу, и 5 декабря с фронта русские доносили, что «военными успехами похвастаться нельзя». Несмотря на это, 11 декабря 1927 г. русские офицеры отмечали, что «у Тупана будто бы опять сдвиг в сторону симпатий к русским. Это после переживаний в Сучжоуфу». Это неудивительно, так как русские главным образом и держали тогда фронт. Но свои «симпатии» маршал не подтвердил материально, и русские говорили: «Несмотря на нашу жертвенность, мы материально еле-еле перебиваемся».

Нечаевцы были тогда в подавленном состоянии и из-за того, что их долго не сменяли на фронте. Семенов писал у Императорского канала 17 декабря 1927 г. Меркулову: «1) В настоящее время идет перегруппировка сил. Я получил приказ идти в Цинин. Сводный полк полковника Сараева присоединяется ко мне. Бригада с 8 октября – на фронте и все время в боях. Люди и лошади очень утомились, снаряжение и обмундирование – порвалось. Поэтому я прошу через Вас Тупана разрешить дать бригаде отдых на две или три недели в Цинане. Поправившись, мы принесем больше пользы, тем более что бригада производит перегруппировку и последние дни серьезных боев не было. В противном случае мы еще больше измотаемся и к серьезным боям будем ослаблены. 2) С разрешения Тупана, в деревнях имеются хун-чен-хуи, поэтому мы нигде не можем достать довольствия. Денег они не берут и ничего не дают, а брать силой запрещено Тупаном. В случае этого обязательно будут вооруженные столкновения. Я прошу, чтобы Тупан назначил в бригаду своего представителя, который бы вел переговоры с хун-чен-хуями и доставал нам от них довольствие. Никаких ведь интендантских складов не имеется, и все довольствие приходится добывать от населения».

Семенов не сгущал краски. Хун-чен-хуи соглашались дать что-либо лишь за серебро, самую надежную валюту тогда в Китае. В день на русский полк приходилось тратить 60 долларов серебром, которых у них не было.

Из-за отсутствия фуража у русских начали умирать от голода мулы. Сами люди стали страдать из-за нехватки продовольствия и патронов.

Несмотря на это, дисциплина у русских была по-прежнему на высоком уровне, все распоряжения Чжан Цзучана выполнялись безоговорочно.

Исполнительность наряду с отсутствием солидарности между русскими начальниками мешала наемникам выступить едино, чтобы попытаться улучшить свое положение. 30 ноября 1927 г. Тихобразов заметил: «Наше общее обнищание заставило всех обратиться к Тупану с требованием изменить условия существования русских в лучшую сторону. Везем это челобитье и посмотрим, что будет. Если все останется по-старому – придется брать котомку на плечи и искать заработка». Поехали к Чжан Цзучану Меркулов и Чехов. В результате поездки Чехов настроился на увольнение.

Тихобразов пишет 5 декабря, что он пытается найти для себя хоть какое-то место для устройства с меньшим, чем у китайцев, но регулярно выплачиваемым пособием, на которое можно было жить.

Генерал-майор Михайлов неожиданно ушел из Русской группы в ноябре, даже не найдя себе нового занятия, и тем самым бросил важную для всех русских наемников работу, поставив их в тяжелое положение. Однако в скором будущем Михайлов смог достойно устроиться на новой полицейской службе.

Все это говорило о том, что русские части находятся на грани краха.