§ 1.5. Философский вопрос

Ты ошибаешься, милая! Нет ничего на свете, из чего нельзя было бы сделать вывод. Надо только знать, как взяться за дело!

Льюис Кэрролл

Если же всё-таки вам продолжает казаться, что вы видите мир таким, каков он есть, давайте снова вернёмся к глазу. Вот как он видит мир на самом деле (рис. 18).

Рис. 18. Слева – то, какой нам кажется реальность, справа – то, как видимая реальность отражается на сетчатке нашего глаза

Более-менее чётко мы воспринимаем только центральную часть зрительного поля, поэтому изображение по окружности размыто. Мы не замечаем этого лишь потому, что наши глаза совершают множество едва заметных движений, перемещая фокус по зрительному полю, а затем уже в зрительной коре мозг складывает это множество «фотоснимков» с размытыми полями в одно целостное изображение (рис. 19).

Рис. 19. Пример саккадических движений глаза человека, смотрящего на изображение Нефертити

В центральной части правого изображения на рисунке 18 находится «слепое пятно» – область сетчатки глаза, где отсутствуют зрительные рецепторы (область, где образуется зрительный нерв). Это значит, что, куда бы вы ни смотрели, перед вами всегда есть вот такая чёрная «дырка».

Конечно, благодаря тем же саккадам, вы этого не замечаете. Но есть достаточно простой способ заметить у себя «слепое пятно»:

⮞ поднимите книгу перед собой, закройте левый глаз;

⮞ правый зафиксируйте на изображении креста на рисунке 20;

⮞ теперь медленно приближайте к себе книгу.

Где-то на расстоянии 20 сантиметров чёрный круг, расположенный на изображении справа, внезапно исчезнет. Он как раз попадёт в область «слепого пятна» вашего правого глаза, где, как я уже сказал, отсутствуют рецепторы зрения.

Рис. 20. Способ обнаружения «слепого пятна» (инструкция в тексте)

Наконец, не забудем, что оптика нашего глаза такова, что на сетчатку падает перевёрнутое изображение. Мозг же делает пересчёт и переворачивает его на 180 градусов. И да, всё это – переворачивание изображения, устранение размытости по краям, удаление слепого пятна – работа нейронов зрительной коры, «видеокарты» нашего мозга, а не глаза как такового.

Таким образом, начиная с уровня простой рецепторики и заканчивая сложными понятийными конструкциями, с помощью которых мы описываем мироздание, мы имеем дело с моделями, созданными нашим мозгом, а не с реальностью как таковой. Из этого мы с неизбежностью должны сделать вывод: поскольку мозг не видит реальной реальности, а имеет дело лишь с собственными моделями реальности, он и принимает их за реальность.

Вот почему философы, занимающиеся проблемой сознания, сейчас совершенно серьёзно обсуждают между собой следующее: если подлинная реальность нам недоступна и мы всегда имеем дело лишь с её моделью, созданной нашим мозгом, то как можно быть уверенными, что мы не находимся в Матрице, созданной для нас сверхмощным искусственным интеллектом?

Звучит, согласитесь, странно. Но, как выясняется, ни доказать, ни опровергнуть данную, в сущности, нелепую гипотезу невозможно. Культовый теперь уже философ Дэвид Чалмерс и вовсе доказывает, что как только вы начнёте опровергать этот «бред» про Матрицу, вы тут же окажетесь в логической ловушке, из которой просто невозможно выбраться.

Да, идея о том, что всё вокруг – это лишь фантазм, контринтуитивна, а мы с вами не любим идеи, которые не согласуются с нашим субъективным ощущением. И если наш мозг считает, что создаваемая им модель реальности и есть реальность, нам очень трудно осознать, что это не так.

Окружающий нас мир – это иллюзия, сложная модель, созданная нашим мозгом на очень ограниченном наборе данных. Осознать эту мысль до конца – это всё равно что постичь дзен. Но думаю, что нам не следует ставить перед собой такую задачу прямо сейчас, поэтому давайте пока предельно кратко резюмируем те процессы, которые происходят в коре головного мозга при создании образа окружающего нас мира.

Всё начинается, как мы с вами уже обсудили, с чувствительных рецепторов и нейронных путей, ведущих к корковым анализаторам. Что дальше?

⮞ Во-первых, в самих «корковых анализаторах» происходит формирование образов реальности в разных модальностях (визуальной, аудиальной, тактильной и т. д.) – мы с вами поговорили об этом, анализируя результаты исследований Дэвида Хьюбела и Торстена Визеля.

⮞ Во-вторых, в «ассоциативных зонах коры» (прежде всего в теменной доле) эти разрозненные образы сводятся в полноценные образы окружающего нас мира уже со множеством параметров, сформированных на базе различных корковых анализаторов – не только зрительного, но и слухового, тактильного, обонятельного и т. д.

⮞ В-третьих, при формировании этого образа реальности задействованы и два других аспекта восприятия – социальный и лингвистический (языковой), за что отвечают орбитофронтальные области коры, связанные с нашей социальностью, и речевые центры, объединённые с «семантической картой мозга».

Лобная доля, кроме управления движениями, за что отвечает моторная и премоторная коры, занимается также многими, как мы их называем, «высшими функциями»: планированием будущего, оперативной памятью, изменением направленности мыслительного процесса, оценкой эффективности действий и отмены решений, не приводящих к желаемому результату.

Именно в префронтальной коре находятся области мозга, ответственные за формирование «theory of mind» – способности человека создавать модель психического состояния другого лица, то есть предполагать, что другой человек может думать или чувствовать в той или иной ситуации, в чём состоят его мотивы и желания. Так что с определёнными оговорками можно сказать, что здесь локализуется, так сказать, наш с вами социальный мозг.

В 2012 году группа исследователей из университетов Ливерпуля и Манчестера – Джоанн Пауэлл, Пенелопа А. Льюис, Нил Робертс и Марта Гарсия-Финьяна – под патронажем хорошо известного нам Робина Данбара опубликовала научную статью «Объём орбитальной префронтальной коры головного мозга позволяет прогнозировать размер социальной сети».

В самом названии этой статьи, как можно видеть, заключён её результат: если мы хотим узнать, с каким количеством людей регулярно взаимодействует тот или иной человек, достаточно взглянуть на его орбитофронтальную кору – чем она объёмнее, тем шире, соответственно, ваш социальный круг.

Воспользуемся метафорой: представим кору головного мозга как своего рода детскую пирамидку, состоящую из нескольких колец, – соберём последовательно от задних отделов коры к передним.

⮞ Нижнее кольцо нашей пирамидки представлено множеством первичных образов, которые формируются в отдельных корковых анализаторах.

⮞ Далее они объединяются в теменных долях в комплексные образы воспринимаемых нами объектов.

⮞ Сверху на них ложится кольцо языка, знаки которого превращают эти образы в функциональные предметы.

⮞ Ещё выше расположится кольцо различных социальных практик, в которые мы включены, – тех форм поведения, которые были нам привиты.

⮞ Ближе к верхушке пирамидки располагаются кольца рациональности, ценностей, высших потребностей и чувств.

⮞ Почти на самом верху – те люди, с которыми мы состоим в тех или иных длительных отношениях (та самая орбитофронтальная кора).

⮞ Наконец, венчает нашу пирамидку представление человека о самом себе – это интегральный образ, а ещё точнее – голографическое производное всей деятельности коры головного мозга.

В коре происходит сборка мира, в котором мы живём, – очевидно, что мы не просто воспринимаем реальность, а моделируем её через призму наших социальных отношений, которые определяют наши ценности, приоритеты, поведенческие паттерны и т. д. И всё это происходит в обход нашего сознания, само по себе – неосознанно.

Неосознаваемое – это тот кластер психической активности, которая реализуется вне всякого участия нашего сознания. Обычно нам кажется, что неосознаваемое – это что-то такое, что «таится» в закоулках нашего сознания. На самом деле здесь никто от нас не скрывается. Мы не осознаём самое, можно сказать, очевидное – то, как наш мозг создаёт наши представления о мире, в котором мы чувствуем себя как рыба в воде.

И хотя мы привыкли ставить знак равенства между корой головного мозга и сознанием, правда состоит в том, что бóльшая часть нашей психической активности – это по большому счёту просто набор генетически детерминированных, а затем натренированных в процессе жизненного опыта механизмов по производству воспринимаемого нами мира.

Итак, подводя промежуточный итог нашей экскурсии по структурам коры головного мозга, мы приходим к осознанию фундаментального парадокса: то, что мы считаем самым важным в нашей психической жизни – наши мысли, чувства, решения, принимаемые на сознательном уровне, – в действительности представляет собой лишь крошечную верхушку айсберга нейрональной активности. Поразительно, но мы буквально не осознаём, как это происходит в нашем собственном внутреннем мире.

Этот факт вызывает глубокое философское беспокойство. Если наше сознание – всего лишь вторичный продукт работы мозга, странник, гостящий в древнем нейронном лабиринте, то насколько обоснованны наши претензии на первичность самосознания, на его определяющую роль в нашей жизни? Если бóльшая часть психической активности происходит за порогом нашего осознания, если бессознательное, неосознанное и подсознание являются подлинными архитекторами нашего внутреннего опыта, то что остаётся от привычного нам самоощущения контроля и автономии?

Для психотерапевта этот философский вопрос имеет глубокое практическое значение. Когда клиент рассказывает нам о своих проблемах, страхах, решениях или желаниях, мы должны помнить, что он описывает лишь ту малую часть своего психического опыта, которая доступна его сознанию. А источники его трудностей, механизмы их возникновения и даже потенциальные пути разрешения часто находятся в той области, куда его сознание не имеет прямого доступа.

Более того, вся наша нейронная архитектура выстраивалась на протяжении эволюции не для того, чтобы мы имели «психологические переживания» или «наслаждались своим внутренним миром». Она создана для выживания, размножения, адаптации к миру физических раздражителей. Наше сознание – это своего рода эпифеномен, побочный продукт этой гигантской биологической машины. Это не означает, что сознание не имеет ценности или значения, но предполагает необходимость радикального переосмысления его роли в нашей жизни.

Именно поэтому нейронаучный подход в психотерапии требует от нас особой профессиональной скромности. Мы должны признать, что имеем дело с системой непостижимо более сложной, чем это представлялось основателям различных психотерапевтических школ. Системой, которая через невидимые нейронные нити управляет нами гораздо больше, чем мы управляем ею.

Да, наш мозг создаёт для нас ощущение целостности и последовательности нашего «я», но это иллюзия – благодатная, необходимая для выживания, но всё же иллюзия. Как отмечает Анил Сет, «мы не просто воспринимаем мир, мы активно его конструируем», и это в равной степени относится как к внешнему миру, так и к нашему внутреннему ландшафту. Мы конструируем не только образы внешних объектов, но и образ самих себя, свою идентичность, свои желания и воспоминания.

В следующих главах мы рассмотрим, как эти принципы конструирования реальности проявляются в тех аспектах нашего опыта, которые непосредственно связаны с психотерапией – в формировании эмоций, установок, комплексов, внутренних конфликтов. Мы увидим, что все эти феномены строятся по тем же фундаментальным законам байесовского вывода и предиктивного кодирования, что и «базовые» аспекты восприятия, которые мы рассмотрели в этой главе.

Но прежде чем двинуться дальше, давайте ещё раз осознаем тот фундаментальный факт, что наше осознанное «я» – не хозяин в доме собственного разума, а скорее заезжий гость, которому показывают лишь парадные комнаты. Тогда как основная жизнь дома протекает в подвалах, на чердаках и в потайных коридорах. И этот «дом» строился не для того, чтобы нам было комфортно, а для того, чтобы мы выжили и продолжили свой род.

Эта перспектива может показаться разочаровывающей для тех, кто привык считать себя полновластным хозяином своего разума. Но для психотерапевта это открывает новые возможности. Понимая истинную архитектуру психики, мы можем работать не только с тем, что осознаётся клиентом, но и с теми глубинными механизмами, которые формируют его реальность. Мы можем помочь ему не просто «решить проблему», а трансформировать саму систему конструирования опыта.

При этом сколь бы абстрактным ни был такой анализ, часто он имеет прямое терапевтическое значение: осознание того, что наш воспринимаемый мир и наше «я» – это конструкции мозга, может быть чрезвычайно освобождающим для клиента.

Это позволяет ему дистанцироваться от жёстких, ригидных самоопределений («Я – неудачник», «Я – ни на что не способен», «Я – тревожный человек») и увидеть их не как неизменную сущность, а как врéменные, потенциально изменяемые паттерны активности мозга, сформированные прошлым опытом. Это открывает пространство для изменений и принятия ответственности за переконструирование своей реальности.

Так что нейронаучный подход в психотерапии – это не умаление человеческой субъективности, а новый, более глубокий способ взаимодействия с ней. Это признание того, что человеческий опыт гораздо богаче и сложнее, чем нам показывает наше сознание, и что настоящая психотерапевтическая помощь должна учитывать эту сложность.