Эпилог

Через призму времени легче осознать, что замена одних органов власти другими невозможна без потерь управления, психологических сдвигов как у отдельных лиц, так и у общества в целом, тем более когда идет война.

Временное правительство не обладало и долей той легитимности, которой обладали имперские органы власти, даже в конце 1916 года. Наверное, князь Львов и члены его кабинета считали, что всему свое время: пройдет Учредительное собрание, придут избранные лица, определят форму правления российским государством, примут конституцию и т. д. Вместе с тем проблема отсутствия представительства народа во власти была давняя и, что называется, перезревшая. Пропасть между властью и обществом увеличивалась. Более того, трещины пошли внутри власти и даже в императорской семье. Глобальные процессы были запущены задолго до 1917 года. Нам представляется, что их запуск произошел в конце правления Александра II – начале правления Александра III, а дальше все медленно, но верно развивалось, что-то нужно было делать. Как тут не вспомнить драматическую аллегорию одного из героев наших очерков, знаменитого адвоката и политического деятеля В. А. Маклакова, которую он изложил осенью 1915 года в газете «Русские ведомости»:

«Вы несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг – и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, родная мать ваша.

И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами – неизбежная гибель.

К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления – и автомобиль будет в пропасти.

Однако выбора нет – и вы идете на это…»

Василий Алексеевич Маклаков подразумевал под безумным шофером Николая II. Автомобиль – это Российская империя, а люди, решившиеся-таки перехватить управление, как впоследствии оказалось, – члены Временного правительства. Однако этот героический поступок привел к гибели империи, а люди, решившиеся на него, изначально были обречены на неудачу.

Каким образом автомобиль-империя оказался над пропастью, мы рассказали в предыдущих очерках, а в настоящих попытались объяснить, почему Временное правительство не справилось с этим смертельным трюком.

Неадекватность самодержавия как системы управления в условиях перехода к новому технологическому укладу общества приводила ко все нарастающему общественно-политическому кризису, грозившему перерасти в полноценную революцию. Прописанное Победоносцевым «подмораживание» России, погружение ее в застой помогло, но ненадолго, а в конечном счете кризис усугубило.

Самодержавие дряхлело, а почти 25 лет мирной жизни лишили русскую армию практики реальных боевых действий. И вообще, как мы уже отмечали, империи должны постоянно расширятся за счет захвата новых территорий, стабильное состояние им противопоказано.

Однако война с Японией не задалась и закончилась позорным поражением. Дряхлость самодержавия стала еще более очевидной, а миф о русской армии как о чуть ли не первой в мире растаял как утренний туман.

Кризис вернулся с войны многократно усилившимся и вылился в смуту 1905 года, имевшую результатом существенное изменение системы госуправления за счет появления новых органов – Госдумы, Госсовета и Совета министров. Принятые Основные государственные законы Российской империи сильно смахивали на конституцию.

Столыпинские реформы вместе с усилением репрессий несколько разрядили ситуацию, но после гибели Петра Аркадьевича она снова пошла вразнос.

Начало Первой мировой войны в 1914 году власти восприняли как манну небесную: полное слияние самодержца с народом, угар патриотизма, прекращение волнений в городах и селах. Кризис ушел на фронт и там, казалось, должен был погибнуть. Но и во второй раз попытка выпихнуть революцию и гражданскую войну за пределы страны не только не удалась, но и привела к прямо противоположным результатам.

Крупные военные поражения 1915 года, потеря значительных территорий, очевидная беспомощность правительства, порождавшая кадровую чехарду, резкое ухудшение социального положения населения уже к концу 1916 года настолько напитали кризис, что революция стала практически неизбежной. С фронта возвращались не мелкие бесы, а Голем одуревшей от окопной войны солдатчины, оголодавших рабочих, обезумевших обывателей, распространявших самые фантастические слухи о предательстве высших чиновников и членов императорской семьи. Голем сеял хаос и анархию.

«Безумный шофер» выскочил из «машины», а ухватившееся за руль Временное правительство обнаружило, что она набрала немыслимую скорость, а тормозов у нее нет. Предсказать финал было несложно.

Тормоза у машины-империи, которые позволили бы прекратить скатывание в хаос и анархию, отсутствовали по двум причинам. Во-первых, «машина», то есть система государственного принуждения, способная противостоять погромам, грабежам, хулиганствующим толпам и подрывным элементам, уже была полностью разрушена. Во-вторых, новоявленные «шоферы» принципиально отказывались применять правила, в том числе меры государственного насилия по отношению к населению.

В советской историографии считалось, что Временное правительство и Петросовет, а затем ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов делили власть в стране. Однако поначалу Советы ни формально, ни реально никакими властными полномочиями не располагали, да и не претендовали на них. Они добровольно признали полноту законодательной и исполнительной власти Временного правительства. Их можно разве что назвать придуманной П. И. Пестелем «блюстительной» властью, поскольку Советы со своей стороны декларировали лишь «революционный контроль» над правительством и вредили армии с целью соблюдения загадочных «идеалов революции». Впрочем, никаких механизмов принуждения по отношению к правительству Советы не имели. Третий состав Временного правительства во главе с А. Ф. Керенским вообще в значительной степени состоял из деятелей или ставленников Советов.

Когда у машины отказывают тормоза, единственное, что остается, – давить на газ в надежде поскорее проскочить опасный участок дороги. Этим усердно занялось правительство Г. Е. Львова.

Исходя из либеральной модели общества как «организованной общественности», то бишь гражданского общества, правительством были выбраны два основных направления реформы системы управления. Первое заключалось в ее децентрализации путем передачи значительных полномочий государственного управления на уровень местной власти. Второе направление – всемерная демократизация общественной жизни и, в частности, органов местного самоуправления путем привлечения активных граждан, а также провозглашения политических, экономических и религиозных свобод.

4 марта 1917 года Временное правительство приняло постановление об отстранении от должностей всех губернаторов и вице-губернаторов. В губерниях, где работало земство, губернаторы заменялись председателями губернских земских управ; где земств не было, места оставались незанятыми. Единственной связующей нитью между государственными органами управления и земствами стали комиссары Временного правительства, фактически лишенные каких-либо властных полномочий.

Однако краеугольным камнем империи как системы управления является именно ее предельная централизация. Понятно, что исчезновение единого центра принятия решений, неукоснительно исполняемых всеми уровнями иерархии власти, не могло не привести к началу распада империи.

Вплоть до февраля 1917 года выступления на национальной почве не играли существенной роли. Тем более что шла Первая мировая война, а наиболее активные в этом плане регионы (Польша, Прибалтика и Украина) оказались частично оккупированы неприятелем. Падение самодержавия резко активизировало центробежные силы в национальных окраинах. Начался процесс их отпадения от империи.

Временное правительство Г. Е. Львова, продолжая имперские традиции, видело свою задачу в сохранении России «единой и неделимой». Вместе с тем в русле децентрализации было отменено законодательство, дискриминировавшее национально-этнические группы населения. В полной мере была восстановлена автономия Финляндии и Польши. 16 марта 1917 года Временное правительство признало право Польши на независимость при условии «свободного военного союза» с Россией. 10 июня 1917 года Украинская Рада провозгласила автономию Украины, и Временное правительство признало ее, но окончательное решение национального вопроса было отложено до Учредительного собрания. Такая политика сдерживания и выжидания в конце концов привела к нарастанию масштабов и радикализации национальных движений.

В сентябре 1917 года в Киеве состоялся Конгресс народов России: 93 делегата представляли все более или менее крупные этносы (за исключением поляков и финнов). Временное правительство А. Ф. Керенского объявило о предоставлении народам права на самоопределение. До лета 1918 года от России отделились Польша, Литва, Латвия, Эстония, большая часть Белоруссии, оказавшиеся под протекторатом Германии; затем Финляндия, Бессарабия, Грузия, Армения, Азербайджан. Сепаратистские настроения усиливались в Казахстане, Татарстане, Крыму, на Дону и Кубани, в Сибири и на Северном Кавказе.

С началом полномасштабной гражданской войны на территории бывшей Российской империи возникло множество квазигосударственных образований, претендовавших на независимость от центрального правительства.

Другой программной установкой либерального Временного правительства было повсеместное установление, как они выражались, народоправства. Закоренелая, ни на чем не основанная вера интеллигенции в «мудрость народа» породила устойчивый миф, что стоит этому народу позволить самому решать, как обустроить свою жизнь и предоставить свободу действий, наступит счастье.

А ведь еще Аристотель предупреждал, что демократия, понимаемая как власть многих неимущих, заботящихся о собственной выгоде, – крайне ущербная система управления, поскольку склонна вырождаться в охлократию, основанную на меняющихся прихотях толпы, постоянно попадающей под влияние демагогов. При охлократии демагогия, тирания большинства и господство страсти преобладают над разумом. В толпе все равны: бедные и богатые, образованные и безграмотные, добрые и злые. «…И крайняя демократия, и тирания поступают деспотически с лучшими гражданами; постановления такой демократии имеют то же значение, что и в тирании распоряжения».

С момента объявления кадетским Временным правительством демократических свобод ситуация стала развиваться строго по Аристотелю. Нет, толпа не выбирала всех важнейших должностных лиц, как это было в некоторые моменты Великой французской революции и в первые дни после революции 1848 года. Однако митинговая активность оказывала все большее влияние на решения, принимаемые как на государственном, так и на местном уровнях, что приводило к критической разбалансировке системы управления. Увлечение общества демагогией и демагогами стало проявляться с первых дней работы Государственной думы, но после Февраля стало повальным.

Самый страшный удар так называемые демократические порядки нанесли по армии. Пресловутый Приказ № 1 Петросовета, в соответствии с которым решение о проведении боевых действий определялось на солдатских митингах, дал старт быстрому разложению армии, которое всегда предшествует распаду государства.

Конечно, модель социума, в соответствии с которой Временное правительство создавало новую демократическую систему управления, в корне отличалась от соответствующей модели самодержавия. Однако она была в еще большей степени неадекватна реальности.

Несмотря на то что после отмены крепостного права в стране появилось значительное число собственников, большинство крестьян все еще оставались общинниками и основой для формирования среднего класса быть не могли. Земства и общественные организации в виде различных комитетов и Советов на местах еще не обрели внятных организационных форм, не выработали четких процедур своей деятельности, так что трактовать их как институты гражданского общества было явно преждевременно. Городское население составляло около 15 % и в основном состояло из неимущих классов (пролетариат, работники сферы обслуживания и пр.) и также не было способно сформировать средний класс собственников. Так что формирование институтов гражданского общества было весьма далекой перспективой, а в условиях войны делом и вовсе невозможным.

Хотя в начале ХХ века в стране насчитывалось более 150 всероссийских, региональных и национальных политических партий и организаций самых различных политических направлений – от леворадикальных и либеральных до консервативных и охранительных, численность их членов вплоть до 1917 года не превышала 0,5 % населения. Так называемые корни травы гражданского общества не только еще не образовали плотного дерна, но толком и не проросли.

В результате по мере устранения сословных перегородок, начавшегося еще при самодержавии, общество становилось все более бесструктурным, превращаясь тем самым в толпу, способную принять за мессию первого попавшегося демагога и с той же легкостью низвергнуть, казалось бы, незыблемый авторитет. Принцип правового государства, нацеленного на балансирование интересов различных социальных групп, в этой ситуации был совершенно непонятен и, как бы сейчас сказали, неоперабелен.

Понятно, что при таком несоответствии объекта управления и его модели все управленческие усилия Временного правительства были ничуть не эффективнее действий царской администрации. «В какую бы область государственной жизни мы ни взглянули, везде встают не радужные картины, а какие-то зловещие признаки разложения и гибели. И общее душевное состояние все более начинает походить на старое, дореволюционное. Как тогда люди сознательные, отдающие себе отчет в том, что делается кругом, с тревогой задавали себе и друг другу вопрос – что же дальше? и где выход? – так и теперь нет другого вопроса. За исключением политически бессознательных масс и кучки анархически настроенных сознательных элементов, сейчас нет никого, кто бы не испытывал этой мучительной тревоги…» – отмечал В. Д. Набоков. Он одним из первых понял, что ставка на русское народовластие была бита, и эксперимент по созданию в России правового государства окончательно провалился.

Уверенность новоявленных «шоферов» в своих управленческих навыках оказалась сильно преувеличенной. Идея перехвата управления государством, предпринятая либералами, была изначально обречена на неудачу как в силу объективных (война, полный развал системы управления), так и субъективных (неадекватное представление о социуме) причин.

Осознав невозможность направить поток русской истории в правильное русло, Временное правительство было вынуждено перейти к пассивной тактике: пытаться поймать революционную волну и на ее гребне сохранить влияние и власть. А для этого нужны были совсем другие деятели.

Апологета «организованной общественности» Г. Е. Львова сменил выдающийся демагог и популист А. Ф. Керенский. Вместо либералов в правительство вошли меньшевики и эсеры, ориентировавшиеся на свои модели социума (марксистскую и общинно-центричную), предполагавшие построение социалистического общества. А это, как учил Карл Маркс, в условиях неразвитости экономического базиса было невозможно.

Концепции системы управления либерал-консерваторов и социалистов отличались коренным образом. Первые стремились подстроить органы управления под нужды и требования общества, хоть и представляли его в искаженном виде. Вторые, наоборот, ставили задачей трансформацию общества по социалистическим лекалам под соответствующую модель управления. Следует отметить, что идея построения социализма в тот момент весьма широко овладела массами. Образно говоря, если либерал-консерваторы были социальными агрономами, полагая, что политика должна определяться культурой общества, то социалисты выступали в качестве социальных технологов, отводя политике роль формирования общества и его культуры. Наиболее жесткими последователями социотехнического подхода были большевики, утверждавшие, что к построению социалистического общества необходимо приступать немедленно.

Вдоволь натешившись невообразимой популярностью и экзальтированной любовью значительной части населения, ни Керенский, ни его социалистическое правительство так и не смогли предложить действенных средств по обузданию все нарастающего хаоса и предотвращению развала государства. Беспомощность Временного правительства становилась все более очевидной. Его авторитет стремительно падал и к осени 1917 года оказался, как говорится, ниже плинтуса. Волна революции ушла далеко вперед.

Нашлись более креативные политики, которые сумели не только плотно оседлать охлократическую волну, но и дальше ее разгонять. Большевики не стремились перехватить руль автомобиля-империи, а ставили своей целью сбросить его в пропасть, разрушить государство «до основанья», а затем запалить пожар всемирной социалистической революции. Ничего строить они в момент захвата власти на самом деле не собирались.

Подзуживая рабочих выдвигать все более нереальные социальные требования, грозившие разорить всю русскую промышленность, они блокировали все попытки Временного правительства достичь разумного компромисса между предпринимателями и рабочими. Не пользуясь поначалу сочувствием со стороны крестьян, большевики своими лозунгами немедленной конфискации земли у помещиков и аграрных предпринимателей смогли перетянуть их на свою сторону. Солдатам было обещано немедленное прекращение войны, а представителям национальных меньшинств – право на самоопределение наций.

Своей самоуверенностью и дерзостью большевики создавали впечатление мощной политической силы, способной решить все проблемы сразу.

писал В. Маяковский в октябрьской поэме «Хорошо».

Разжигая хаос и анархию, потакая охлократическим настроениям, большевики к осени 1917 года смогли захватить контроль над большинством Советов крупных городов, включая столицу. Вновь провозгласив лозунг «Вся власть Советам!», они определенно заявили о своем намерении захватить власть. Практически полностью разложившаяся армия не могла оказать Временному правительству какой-либо поддержки, а силы правопорядка решительно отсутствовали. В результате большевики и левые эсеры просто подняли власть, которая, по выражению Ленина, валялась на земле.

Будучи генетически связанными с социал-демократией, большевики осенью 1917 года еще разделяли демократические убеждения и веру в народовластие. Созыв Учредительного собрания входил в программу РСДРП (б) наряду с другими демократическими партиями и потому был осуществлен в назначенный Временным правительством срок. Однако проиграв соответствующие выборы и не сумев обратить меньшевиков и эсеров в свою веру, большевики резко перешли от демократических процедур к сугубо силовым методам. Разгон Учредительного собрания стал финальным аккордом того, что называлось Великой Октябрьской социалистической революцией, то есть силового захвата большевиками центральной власти. Единственно возможный легальный источник легитимности новой российской власти был уничтожен.

Вообще, затягивание Временным правительством назначения выборов в Учредительное собрание видится глобальной стратегической ошибкой. Если бы Учредительное собрание состоялось хотя бы летом, новое российское правительство было бы легализовано путем принятия конституции, а дуализм легитимации власти, заключавшийся в наличии двух его типов – харизматического и легалистского – в России был бы ликвидирован.

Временное правительство упустило прекрасный шанс этот дуализм как источник смуты ликвидировать, приняв конституцию. А ведь именно к этому по большому счету и сводилась программа кадетов: понятия «легитимный» и «легальный» должны были стать по сути своей синонимами. Тогда противозаконно захваченная большевиками власть претендовать на легитимность не могла бы. А так они смогли воспользоваться харизматической легитимацией власти «именем революции».

Население в массе своей не заметило большевистского переворота. Подумаешь, в очередной раз сменился состав революционного правительства и вместо одних партий в него вошли другие. Жизнь в городах и селах поначалу никак не изменилась.

Позже, когда большевики убедились, что мировая социалистическая революция не состоится, и занялись строительством «первого в мире социалистического государства», они вроде бы пошли по пути легальной легитимации своей власти, приняв конституции РСФСР, СССР, а затем и других республик. Вот только над правом по-прежнему возвышался суверен, неподвластный никаким законам, в лице верхушки ВКП (б), а затем КПСС за ширмой класса-гегемона – пролетариата, а затем рабочего класса. Для обуздания охлократии, а также прекращения латентной гражданской войны путем полного подавления одной из участвовавших в ней сторон потребовалось перейти к тоталитарной системе управления.

Однако прежде предстояло пройти длинный путь до завершения Великой русской революции, на котором были кровопролитная междоусобная война, красный и белый террор, голод и смерть. Но это уже другая история.