В свое время Фридрих Ницше применил метафору оттепели для обозначения кризиса моральных ценностей и их переоценки. Зима, по его мнению, является временем спокойствия и бесплодия, оттепель же ломает все устоявшиеся стереотипы, и основополагающие ценности теряют свой смысл.

Коммунистическая идеология через парторганизации всех уровней, пропаганду и произведения придворных мастеров культуры насаждала ценности безграничной преданности «делу Сталина» – коммунистической идеи, государству – и якобы присущего вождю аскетизма. Трудно сказать, какой процент населения считал эти ценности своими, а какая часть все-таки ставила во главу угла благополучие (собственное, своей семьи и близких), однако, следуя ритуалам социально одобряемого (прежде всего репрессивными органами) поведения, в случае чего непременно клялась в верности партии и Советскому Отечеству.

Хрущев, низвергнув идола предыдущей эпохи, заставил многих задаться вопросом: «А что, так можно было?» Оказалось, что отныне можно не только громко думать запретные мысли, но даже и произносить – с определенной долей осторожности, конечно, – невозможные ранее слова.

Практически сразу после смерти Сталина в журналах и газетах стали публиковать стихи о любви, о природе, о смерти, стихи, свободные от идеологической трескотни и ханжеского морализаторства. Это уже само по себе воспринималось как приметы духовного обновления.

Поэзия в период оттепели играла в советском обществе ту же роль, что в западном – рок-н-ролл. А именно – глашатая грядущих перемен. Как и рок-музыканты, советские поэты оттепели собирали на свои выступления огромные залы и даже стадионы.

Люди, повязанные страхом, внушенным тоталитарным режимом, стали стремиться его победить. Конечно, в основном это были мыслящие люди, имеющие хорошее образование и занимающиеся умственной деятельностью в науке, технике, культуре и т. д. В литературе принято эту генерацию оттепели называть шестидесятниками, хотя такой подход трудно назвать особо удачным – слишком уж разношерстной была эта публика.

Партийные гуманитарии, оснащенные исключительно коммунистической верой, оформленной в виде бюрократических заклятий из цитат Маркса, Энгельса и Ленина, в принципе не могли осуществить сколько-нибудь внятный анализ социальной динамики того времени. Так что никаких острых дискуссий и споров среди жрецов официальной веры быть не могло. Происходящие в социуме процессы выплескивались исключительно в произведениях искусства: литературы, особенно поэзии, кинематографа и отчасти в картинах художников. Именно деятели искусства того времени и составляли костяк этих самых шестидесятников.

Первым водоразделом, структурировавшим эту массу, стало отношение к гражданской и политической позиции. Так называемые официальные шестидесятники могли публиковаться в советской печати, пытались внести свою лепту в очеловечивание режима и даже предлагали свои рецепты дальнейшего движения вперед. Такими были, например, поэты Р. Рождественский, Е. Евтушенко, А. Вознесенский и др. Полуразрешенными были Б. Окуджава и В. Высоцкий. Официальными шестидесятниками были поначалу А. Солженицын и ряд других авторов, показавших историю зарождения и последствия культа личности. Тема культа в период оттепели не только не была запрещенной, но и приветствовалась властями.

«Официальные» шестидесятники выступали в рамках хрущевской парадигмы противопоставления «плохого» Сталина «хорошему» Ленину, считая его мощным оружием в борьбе против сталинизма, против тупости, против партийной олигархии. В их понимании Революция (Ленин) должна наконец победить Государство (Сталина). Ленинские архивы тогда были практически недоступны, и о весьма людоедских замашках «самого человечного человека» еще никто не догадывался.

Гораздо более многочисленная группа «неофициальных» шестидесятников предпочла бескомпромиссные, принципиально не связанные с официальным искусством и подцензурной печатью способы высказывания. Они дистанцировались от всяческого официоза и противопоставляли себя ему. Ими были организованы в конце 1950-х чтения у памятника Маяковскому в Москве, положившие начало самиздату. Причем граница между подцензурной и неподцензурной поэзией была не только политической, но и эстетической. При этом вторая была, пожалуй, более важной, хотя никогда и никем не сформулированной.

Партийные лидеры, как правило, не обладали развитым художественным вкусом, не понимали языка искусства, а все непонятное пугало и казалось им антисоветчиной. Все, что не укладывалось в жесткие рамки метода соцреализма, считалось крамолой. Поэтому многие литераторы принципиально отказались от попыток опубликовать свои произведения в советской печати, наполненной фальшью. Они писали «в стол», для небольшого круга друзей, в расчете на будущего читателя. После того как в декабре 1962 г. Хрущев разгромил выставку художников-авангардистов в Манеже, все надежды на свободу творчества рухнули окончательно.

Именно из этого слоя шестидесятников впоследствии выросло диссидентское движение самых разных направлений: правозащитного, либерального, национал-патриотического (как в России, так и в других республиках), религиозного.

В отличие от литераторов и даже художников, кинематографисты не имели, да и не могли иметь никаких самиздатов и тамиздатов. Кинофильмы снимались за государственные деньги под жестким партийным контролем. Тем не менее и деятели кино умудрялись, снимая замечательные картины, ставить весьма острые вопросы.

Знаковым в этом отношении стал фильм «Застава Ильича», в котором, грубо говоря, был поставлен вопрос: с кого должна делать свою жизнь молодежь – с героев или простых советских людей? Свободен ли современный молодой человек быть не-героем, обыкновенным юношей или девушкой со своими не коллективными, а индивидуальными чаяниями, надеждами и мечтами, со своей, наконец, частной жизнью (одним словом, обывателем или мещанином)?

Для людей с активной жизненной позицией, к коим относило себя большинство шестидесятников, особенно «официальных», ответ вроде бы был очевиден: каждый человек должен чего-то добиться в этой жизни, оставить после себя след на земле – то есть стремиться стать героем. Отношение к мещанству было пренебрежительным. Особенно это проявлялось среди представителей научно-технической интеллигенции, для которых образцом служил герой фильма «Девять дней одного года» – интеллигентный физик-ядерщик, который губит свое здоровье на благо науки.

А тут еще Никита Сергеевич в начале 1963 г. на знаменитой встрече с деятелями литературы и искусства, так же известной как «встреча партийного руководства с интеллигенцией», обрушился с критикой на «Заставу Ильича», заявив, что главные персонажи – трое рабочих парней – только показаны положительными, а на самом деле «не знают, как им жить и к чему стремиться», а значит, новое поколение Советского Союза явно не олицетворяют. Где устремление к священной утопии – построению коммунизма за 20 лет? Как может советская молодежь испытывать экзистенциальные сомнения, не спешить взрослеть, да еще и издеваться над спущенными сверху дарами той самой оттепельной свободы?

В итоге Никита Сергеевич еще больше заострил вопрос: могут ли советские люди иметь ценности, отличные от официальных? Он-то думал, что не могут, а на деле оказалось, что могут и даже имеют.

Лозунг построения коммунизма за 20 лет, может, и всколыхнул определенную часть населения, но многие уже давно перестали верить властям, а к лидеру партии относились с сарказмом. По-видимому, Хрущев является чемпионом среди всех руководителей Советского Союза по количеству анекдотов о нем, ходивших в народе. Были даже люди, которые коллекционировали эти анекдоты, и списки их коллекций содержали десятки, если не сотни позиций.

Психика людей, переживших эксцессы сталинизма, а затем глобальную войну на уничтожение, требовала релаксации. Фронтовики и труженики тыла, составлявшие большинство населения, пришли к простой мысли: «Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть». Они предпочли заняться обустройством собственной жизни и обратились к простым житейским, если не сказать мещанским, ценностям: приносящий удовлетворение труд, семья и ее благополучие, прежде всего материальное, обзаведение собственным жильем и т. д.

Как писал Герман Гессе, мещанин «пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз», «он добивается сохранности и безопасности, получает вместо одержимости Богом спокойную совесть, вместо наслаждения – удовольствие, вместо свободы – удобство, вместо смертельного зноя – приятную температуру».

Правда, советский мещанин отличался от воспетого Гессе европейского прежде всего безграничным патернализмом, внушенным ему коммунистической партией в духе: «Прошла зима, настало лето. Спасибо партии за это». Он твердо верил, что все блага, включая и бытовые, он может получить только от партии и государства. Помнится, как один из нардепов СССР, ошеломленный своей первой после избрания встречей с избирателями, высказался в том духе, что увидел перед собой не людей, а огромную пасть, истошно вопящую: «Дай!».

Приверженцев мещанских ценностей особенно раздражала физическая невозможность обустроить свой быт ввиду практического отсутствия товаров народного потребления в магазинах. В стране вечного дефицита престижными считались не только предметы роскоши, но и любые товары, которые невозможно купить, но можно «достать». К ним относились предметы интерьера (в основном мебель), модная одежда, обувь, некоторые деликатесы.

Стремление Хрущева в начальный период оттепели приоткрыть страну миру еще больше усугубило ситуацию. Сначала в 1956 г. была выставка живописи Пабло Пикассо (который никогда не скрывал своих прокоммунистических взглядов), проведенная сначала в Москве, а через несколько месяцев и в Ленинграде. Тогда большинство зрителей так или иначе испытало культурный шок: слишком не похоже было творчество Пикассо на то, что приходилось видеть раньше не только обычному советскому экскурсанту, но и рядовому советскому художнику.

Затем летом 1957 г. в Москве прошел VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Впервые москвичи увидели такое количество иностранцев – десятки тысяч делегатов из 130 стран свободно разгуливали по столице. В первые дни на улицах происходило массовое братание, и внимания на программу мероприятий обращали мало, предпочитая ночные гулянья.

Наконец, в 1959 г. москвичей ждал не только культурный, но и потребительский шок. На Американской национальной выставке, открытой лично Н. С. Хрущевым и вице-президентом США Р. М. Никсоном, показывали все передовые достижения заграничной промышленности: бытовую технику, мебель, автомобили и т. п. В результате определенное количество артефактов западного общества потребления проникло в страну. Они немедленно вошли в перечень дефицита и стали предметами престижно-статусного потребления.

В советском обществе возник новый раскол, но только не культурный, как в Российской империи, а ценностный. В империи сожительствовали два народа: один – проевропейский, а другой – архаический, которые имели совершенно различные наборы культурных образцов. Этот факт и послужил основой раскола между прогрессистами (русскими европейцами) и традиционалистами (славянофилами), предлагавшими разные пути развития страны. Большевики приложили немало усилий, чтобы разрушить как европейскую, так и архаическую культуру руками бескультурных маргиналов. Поэтому в СССР народ в культурном отношении был более-менее однороден. В коммунистическую идею верило большинство, но по поводу вопроса, посвятить свою жизнь светлому будущему или трудному настоящему, люди имели различные мнения.

Вряд ли романтиков построения коммунистического общества можно назвать традиционалистами, а стиляг, фарцовщиков, валютчиков – русскими европейцами. Последних истребили давным-давно. Собственно, даже среди диссидентов никто не требовал перехода к капитализму.

Кто делал это в спецраспределителях, кто – за счет дружбы, как говорил А. Райкин, с «завсклад», «туваровед» и прочими деятелями системы распределения. В условиях отсутствия открытого рынка товаров и услуг постепенно стал формироваться его эрзац – весьма своеобразный рынок услуг, построенный по принципу «ты мне – я тебе», основанный на обмене возможностями, связанными с доступом к тому или иному дефицитному продукту или к решению того или иного управленческого вопроса.

Былые ценности «первого государства рабочих и крестьян» – преданность делу партии, идеалам революции, готовность безоговорочно выполнять приказы начальства, ненависть к классовым врагам и врагам СССР, героический бескорыстный труд на благо Родины и т. д. – теперь подвергались осмеянию в многочисленных «антисоветских» анекдотах. Начало сбываться давнее предсказание Л. Д. Троцкого, что Революцию сожрет Мещанство. Правда, оказалось, что через некоторое время оно сожрало и Советский Союз.