К концу 1930-х – 1940 гг. обвинения в «контрреволюционных преступлениях» были вытеснены обвинениями в «измене родине». При этом репрессии стали распространяться не только на «изменников родине», но и на членов их семей. Так, постановлением Политбюро ЦК ВКП  (б) от 7 декабря 1940 г. «О привлечении к ответственности изменников родине и членов их семей» было принято решение о привлечении к ответственности граждан СССР, самовольно уходящих из СССР в другие государства (ст. 58–1а УК РСФСР), как невозвращенцев, а также о привлечении к ответственности членов семьи, совместно с ними проживавших или находившихся на их иждивении к моменту совершения этими гражданами преступления, путем ссылки в отдаленные северные районы Союза ССР на срок от 3 до 5 лет, с конфискацией.

Затем были приняты Указ Президиума Верховного Совета СССР «О дополнении положения о государственных преступлениях статьей об ответственности членов семей изменников родине» и инструкция Народного комиссариата внутренних дел СССР «О порядке ссылки в отдаленные северные районы СССР членов семей изменников родине, бежавших или перелетевших за границу», которые распространяли свое действие не только на членов семей военнослужащих, как это было предусмотрено в Уголовном кодексе, но и на всех других граждан СССР, бежавших за границу. Ссылке в отдаленные северные районы СССР подлежали все совершеннолетние члены семьи изменника родине (отец, мать, жена, муж, дети, тесть, теща, братья, сестры). Несовершеннолетние дети ссылаемых следовали вместе со взрослыми членами семьи.

В науке уголовного права, в законодательстве и правоприменении рассматриваемого периода отчетливо прослеживается высокий уровень политической составляющей признаков преступлений. Как отмечал не раз упоминавшийся профессор А. Н. Трайнин, «сочетание в юридической норме специальной уголовно-правовой квалификации с общеполитической характеристикой не переставало быть значительным и весьма характерным явлением».

Так, согласно ст. 128-а УК РСФСР за выпуск недоброкачественной или некомплектной продукции и за выпуск продукции с нарушением обязательных стандартов директора, главные инженеры и начальники отделов технического контроля промышленных предприятий карались как за противогосударственное преступление, равносильное вредительству, тюремным заключением сроком от 5 до 8 лет.

Таким образом, в отличие от других норм данная статья УК не имела деления на диспозиции и санкцию. «В эту единую норму новой конструкции непосредственно вплетена политическая характеристика – определение выпуска недоброкачественной продукции как „противогосударственного преступления, равносильного вредительству”».

Аналогичный подход был воплощен в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 10 февраля 1941 г. «О запрещении продажи, обмена и отпуска на сторону оборудования и материалов и об ответственности по суду за эти незаконные действия», которым незаконный отпуск оборудования и материалов приравнивался к расхищению социалистической собственности.

Правовая определенность продолжала заменяться политической характеристикой действия и идеологической направленностью борьбы с конкретными преступлениями и преступностью вообще. После свертывания НЭПа в УК РСФСР вновь вернулась спекуляция в ее первоначальном виде. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 10 февраля 1940 г. № 2/3/У «О судебной практике по делам о спекуляции» отмечалось, что даже в тех случаях, когда по делу не установлена перепродажа скупаемых товаров с целью наживы, а также не собрано прямых доказательств (показания свидетелей, признание обвиняемого и т. д.) скупки товаров с целью перепродажи, но суд, исходя из косвенных доказательств – количества, ассортимента товаров, потребности обвиняемого и его семьи в закупленных товарах для личного потребления и других обстоятельств по делу, придет к выводу, что скупка товаров производилась подсудимым для перепродажи в целях наживы, суд должен квалифицировать это преступление по ст. 19, 107 (спекуляция) УК РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик.

Яркий образец состава с глубоко изменившимся социально-правовым содержанием являла собой ст. 131 УК РСФСР, в которой гражданское право тесно переплеталось с уголовным: за «неисполнение обязательств по договору, заключенному с государственным или общественным учреждением или предприятием, если при рассмотрении дела в порядке гражданского судопроизводства обнаружен злонамеренный характер неисполнения», была установлена санкция в виде лишения свободы на срок не менее шести месяцев с конфискацией всего или части имущества.

С учетом того, что негосударственные предприятия уже несколько лет как были национализированы, кара настигала руководителей кооперативов, а также колхозников и единоличников, нарушивших заключенные договоры с лесозаготовительными организациями по поводу поставки древесины, за злостные случаи убоя молодняка животных и т. п. (постановление Пленума Верховного Суда СССР от 1 августа 1942 г. № 14/М/14/у «Об ответственности колхозников за убой молодняка крупного рогатого скота»).

Следует отметить, что после принятия Конституции 1936 г., где первоначально уголовное законодательство было отнесено к компетенции Союза ССР, началась работа по кодификации уголовного права. В 1939 г. Всесоюзным институтом юридических наук был подготовлен проект Уголовного кодекса СССР. Однако дальнейшая работа над проектом УК СССР была прервана войной.

Высшая судебная инстанция Советского Союза предоставила возможность судам широко применять принцип аналогии уголовного закона, что для публичного права является, безусловно, крайне опасным приемом, однако в те годы эта позиция поддерживалась большинством специалистов.

Например, в период войны уклонение от мобилизации для постоянной работы на производстве и строительстве было уголовно наказуемым деянием. Но в отношении сельского хозяйства это деяние не было предусмотрено законом в качестве наказуемого. «Советский суд, стоящий на страже интересов Родины, не мог ограничиться учетом одного этого формального момента, – отмечал советский правовед Б. С. Маньковский, – ибо закон исходит из диалектического единства формального понятия преступления и материального понятия его как деяния общественно опасного», и, соответственно, применил аналогию закона: в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 15 сентября 1942 г. было указано, что уклонение лиц, принадлежащих к составу сельского населения, от мобилизации для постоянной работы на производстве и строительстве следует квалифицировать по ст. 16 УК РСФСР и Указу Президиума Верховного Совета СССР от 13 февраля 1942 г. «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве».

Использование принципа аналогии было предусмотрено и постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 8 января 1942 г. № 1/1/у «О квалификации некоторых видов кражи личного имущества граждан в условиях военного времени», а именно применение к краже, совершенной в условиях военного времени группой лиц, или неоднократно, или лицами, которые ранее привлекались к суду за хищения, а также при иных особо отягчающих обстоятельствах, норм о бандитизме. Такое решение обосновывалось тем, что наказание в отношении бандитизма было более жестким, а действовавшее наказание за кражу не удовлетворяло ситуации того времени. Понятно, что никакой возможности, да и желания, судя по всему, созыва сессий Верховного Совета с целью внесения изменений в законодательство для включения нового состава преступления в УК в то время не было.

При этом руководящие постановления Пленума Верховного Суда СССР по общим вопросам, в которых содержались указания судам, признавались не только обязательными для судов, но и бесспорным источником уголовного права.

Война повлекла огромные изменения в социально-политической обстановке, что не могло не отразиться на правоприменении. Многие действия, не носящие политического характера, но представлявшие собой преступления до войны, в период с 1941 по 1945 г. утратили общественно опасный характер, а лица, их совершившие, уже не признавались общественно опасными (ст. 8 УК РСФСР).

Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 29 июля 1943 г. «О дополнении постановления Пленума Верховного суда СССР от 8 января 1942 г.» устанавливало, что незаконченные производством дела по контрреволюционным преступлениям, особо опасным преступлениям против порядка управления и наиболее тяжким преступлениям общеуголовного характера (убийства, разбой, крупные хищения и растраты) в отношении лиц, призванных после совершения преступления в Красную Армию, подлежат направлению через военную прокуратуру в военные трибуналы по месту службы обвиняемого. Что же касается прочих дел в отношении указанных лиц, то, учитывая, что в этих делах нет особой злостности и что рассмотрение их по возвращении указанных лиц с военной службы явно нецелесообразно, Пленум Верховного Суда СССР предложил эти дела прекратить на основании ст. 8 УК РСФСР.

В военный период изменились и экономические составы преступлений. «Характер спекуляции в военные годы существенно отличался от довоенного времени.

О масштабах спекуляции в годы войны свидетельствует тот факт, что в июле 1941 г. – апреле 1944 г. по преступлениям о спекуляции было возбуждено 563 640 уголовных дел, привлечено к ответственности 798 447 обвиняемых.

Переход Красной Армии от оборонительных к наступательным операциям в 1942–1943 гг. повлек необходимость законодательного отражения ответственности за «немецко-фашистские» преступления.

В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. № 39 «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников» отмечалось: «В освобожденных Красной Армией от немецко-фашистских захватчиков городах и селах обнаружено множество фактов неслыханных зверств и чудовищных насилий, учиненных фашистскими извергами, гитлеровскими агентами, а также шпионами и изменниками родины из числа советских граждан над мирным советским населением и пленными красноармейцами. Многие десятки тысяч ни в чем не повинных женщин, детей и стариков, а также пленных красноармейцев зверски замучены, повешены, расстреляны, заживо сожжены по приказам командиров воинских частей и частей жандармского корпуса гитлеровской армии, начальников гестапо, бургомистров и военных комендантов городов и сел, начальников лагерей для военнопленных и других представителей фашистских властей». Этим указом предусматривалось два вида наказания: «для немецких, итальянских, румынских, венгерских, финских фашистских злодеев, уличенных в совершении убийств и истязаний гражданского населения и пленных красноармейцев, а также шпионов и изменников родины из числа советских граждан – смертная казнь через публичное повешение, а для пособников из местного населения – ссылка в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет».

Рассмотрение дел возлагалось на военно-полевые суды, образуемые при дивизиях действующей армии в составе: председателя военного трибунала дивизии (председатель суда), начальника особого отдела дивизии и заместителя командира дивизии по политической части (члены суда), с участием прокурора дивизии. Приговоры, предусматривающие смертную казнь, следовало приводить в исполнение немедленно. Названный указ представляет интерес с точки зрения уголовного права еще и тем, что он предусматривал каторжные работы как вид наказания, который не был определен УК РСФСР 1926 г.

Каторжные работы были установлены и секретным Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября 1951 г., приказом МГБ СССР от 24 октября 1951 г. № 00776 «О направлении по решению ГКО от 18 августа 1945 г. № 9871с на спецпоселение сроком на 6 лет бывших военнослужащих и военнообязанных Красной Армии, попавших в плен к немцам и служивших в немецкой армии, в специальных немецких формированиях, „власовцев” и „полицейских”» и «применялись за побег из мест специального поселения в отношении лиц, служивших в период Великой Отечественной войны в специальных немецких воинских формированиях (власовцы), служивших в немецкой полиции, а также спецпоселенцев из числа уроженцев республик, из которых они на основании закона подвергнуты были в свое время переселению (немцы, чеченцы, греки, крымские татары и др.)».

В их числе были и весьма квалифицированные, профессиональные командующие или руководители тыловых объектов. Сурово карались как вывоз имущества из освобожденных Красной Армией стран Восточной Европы, так и попытки военных остаться за границей, в том числе при создании семьи. Причем отвечать за это – когда тюрьмой, а когда и жизнью – приходилось не только таким нарушителям, но и их командирам.

«Социально-экономическое значение советского уголовного права в послевоенные годы выражалось в усилении ответственности за хищение социалистической и личной собственности и в установлении единства в уголовном законодательстве в этой области», – писал профессор права А. А. Герцензон в 1951 г. Такое усиление было закреплено Указами Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и от 4 июня 1947 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан».

Следует пояснить, что в то время кража в уголовном праве не разграничивалась с грабежом и включала в себя как тайное, так и открытое похищение имущества. Причем если за кражу имущества граждан предусматривалось максимальное наказание в виде заключения в исправительно-трудовом лагере на срок до 10 лет, то за хищение государственного имущества – на срок до 20 лет с конфискацией имущества или без конфискации.

В последующем при работе над кодификацией уголовного законодательства эти указы были подвергнуты серьезной критике по причине отсутствия в них специальной нормы о пониженной ответственности за мелкое хищение и за крайне суровые репрессии за хищения всех видов.

Через год после окончания войны была возобновлена работа над подготовкой проекта союзного Уголовного кодекса. 12 июля 1946 г. постановлением Совета Министров СССР для активизации подготовки была образована правительственная комиссия. Подготовленный ею текст проекта был разослан для обсуждения в союзные республики. После этого работа над проектом УК СССР продолжалась, он обсуждался в Юридической комиссии при Совете Министров СССР и в специально для этого созданной комиссии Президиума Верховного Совета СССР.

В первой половине 1950-х гг., а точнее – после кончины «вождя всех времен и народов», наметилось постепенное ослабление тотального легального насилия. Этот процесс должен был отразиться и на новой кодификации уголовного законодательства. Но это произошло только в 1958 г., когда были приняты «Основы», а в 1960 г. – Уголовный кодекс.

Советское уголовное судопроизводство с конца 1930-х до середины 1950-х гг. вряд ли можно назвать правом с общечеловеческой точки зрения. Суды не имели решающего значения при вынесении приговоров. «В этот период были созданы внесудебные органы (Особые тройки, Особые двойки и Особое совещание при НКВД СССР), деятельность которых противоречила Конституции СССР 1936 г., но вынесенные ими решения имели силу приговора суда». Право катастроф проявляло себя в уголовном процессе наиболее ярко и убедительно.

Был принят ряд нормативных актов, регламентирующих упрощенное производство без соблюдения каких-либо конституционных гарантий. Так, постановлением ВЦИК, СНК РСФСР от 2 февраля 1938 г. «О дополнении Уголовно-процессуального кодекса РСФСР главой XXXIV» в УПК была предусмотрена специальная глава «О рассмотрении дел о контрреволюционном вредительстве и диверсиях», в соответствии с которой обвинительное заключение по делам о вредительстве и диверсии вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде, кассационное обжалование по таким делам не допускалось, а приговоры о высшей мере наказания (расстреле) приводились в исполнение немедленно по отклонении ходатайств осужденных о помиловании.

Особый порядок действовал до 1956 г. и был отменен Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 24 мая 1956 г. «Об отмене постановлений ВЦИК и СНК РСФСР от 10 декабря 1934 г. „О дополнении Уголовно-процессуального кодекса РСФСР главой XXXIII” и от 2 февраля 1938 г. „О дополнении Уголовно-процессуального кодекса РСФСР главой XXXIV”».

На основании Указов Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения» и «Об утверждении Положения о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении, и в районах военных действий» рассматривались дела о воинских преступлениях, преступлениях против обороны, государственной безопасности и общественного порядка. Приговоры кассационному обжалованию не подлежали, вступали в законную силу и исполнялись немедленно, отменить их могли только в порядке надзора.

В местах, объявленных на военном положении, территориальные прокуратуры также были преобразованы в военные. Кроме того, «при НКВД действовало Особое совещание, которому предоставлялось право выносить смертные приговоры по делам, предусмотренным ст. 58 УК РСФСР (контрреволюционные преступления). Решения Особого совещания считались окончательными».

В тех районах, где не было объявлено военное положение, продолжали действовать народные суды, областные и верховные суды республик и Верховный Суд СССР.

После войны вместе с возобновлением работ по кодификации уголовного законодательства шла подготовка и союзного Уголовно-процессуального кодекса. Однако это произошло только после изменения Конституции и отнесения этих кодексов к компетенции союзных республик. Кодификационные акты, посвященные уголовному судопроизводству, были приняты в 1958 г. (союзные «Основы») и в 1960 г. (республиканские УПК).

«Годы культа личности отрицательно сказались на деятельности органов социалистического правосудия. В этот период, как известно, были допущены грубые нарушения социалистической законности и незаконные репрессии. Нарушения законности допускала в тот период и Военная коллегия Верховного Суда СССР, которая в ряде случаев по сфальсифицированным следственным материалам постановляла обвинительные приговоры в отношении честных советских людей». Известный советский юрист И. Д. Перлов отмечал: «В прошлом мы имели немало отклонений, немало проявлений, которые приводили к известному принижению значения и роли уголовно-процессуальной формы, уголовно-процессуального закона. В период между 1927 и 1934 гг. Наркомюст РСФСР и его коллегия разработали известные «Тезисы» о реформе Уголовно-процессуального кодекса. Эти «Тезисы», разработанные в 1927 г. и одобренные коллегией Наркомюста РСФСР, исходили из того, что действующий УПК РСФСР «является сколком современного буржуазного состязательного процесса», что поэтому он заключает в себя ряд формально-правовых гарантий для сторон, характерных для состязательного буржуазного процесса. Поэтому принципы состязательности, непосредственности, гласности и устности объявлены были авторами «Тезисов» буржуазными принципами, либо вовсе несовместимыми с советским уголовным процессом, либо применимыми только частично и в сугубо исключительных случаях».

Существенные изменения коснулись и полномочий по «преданию обвиняемого суду». В 1920–1930-е годы, «когда сильны были тенденции упрощения процесса, которые привели к изъятию у суда функции предания суду и передаче ее органам прокуратуры, упразднению распорядительного заседания суда и замене его подготовительным, эти функции постепенно возвращаются непосредственно в судебную инстанцию».