Большевики всегда достаточно умело сочетали насильственные способы управления с суггестивными, что во многом обеспечило им как успешный захват власти в октябре 1917 г., так и победу в Гражданской войне. При этом они активно использовали не только сугубо пропагандистские материалы, но и акты Права катастроф, решения высших органов партии, которыми руководствовались все органы власти.

В основе всякой суггестии лежит некоторая базовая идея. У большевиков это было социально-политическое учение Маркса в интерпретации Ленина и затем Сталина. Оно имело антилиберальный, интернациональный, если не сказать – космополитический, характер и остро антирелигиозную направленность. Национально-патриотическая идеологема Белого движения не смогла противостоять пропаганде большевиков. С тех пор руководство Советского Союза считало марксизм-ленинизм всепобеждающим учением, полагая, что в случае «хорошей войны» стоит лишь призвать рабочих и крестьян противоборствующей страны сбросить свои буржуазные правительства – и они тут же повернут штыки в обратную сторону.

Первый звоночек прозвучал во время «Зимней войны». Финские «трудящиеся», несмотря на активную информационную войну со стороны СССР, отнюдь не собирались низвергать свое правительство, а, наоборот, оказывали ожесточенное сопротивление Красной Армии.

Тем не менее прежняя направленность пропаганды сохранялась. Так, в целях поднятия боевого духа Красной Армии перед началом боевых действий в Бессарабии в 1940 г., которые так и не состоялись, политуправление РККА разъясняло бойцам: «На своих знаменах Красная Армия несет свободу трудовому народу от эксплуатации и национального гнета. Рабочие будут освобождены от капиталистического рабства, безработные получат работу, батраки, безземельные и малоземельные крестьяне получат земли румынских помещиков, налоги будут облегчены и временно совсем сняты». От политработников требовалось «на конкретных фактах показывать тяжелое положение трудящихся масс, особенно батраков и малоземельных, в Бессарабии, террор и насилие в тылу со стороны полицейско-жандармского аппарата… Разъяснять румынским солдатам несправедливость и безнадежность войны против СССР и задачи Красной Армии. Разоблачить произвол офицеров на фронте, капиталистов, помещиков, чиновников и полицейских в тылу… Пропагандировать переход солдат на нашу сторону и антивоенные настроения в армии противника. Широко пропагандировать каждый факт поражения румынских войск. Показывать счастливую и радостную жизнь рабочих и крестьян в СССР».

12 октября 1940 г. Главное управление политической пропаганды РККА издало директиву о ведении идеологической работы в войсках противника. Стержневой в этом документе была идея о том, что «в деле защиты завоеваний социализма заинтересованы трудящиеся всех стран», – «следовательно, необходимо и возможно „политически отвоевать” у империалистов их собственных солдат».

В первые месяцы Великой Отечественной войны советская пропаганда продолжала следовать этой директиве, напирая все на те же социально-политические темы в расчете на то, что солидарность между рабочими СССР и Германии преодолеет национальное противостояние. Среди появившихся тогда лозунгов были следующие: «Немецкие солдаты! Долой развязанную Гитлером грабительскую войну! Да здравствует дружба между немецким и русским народами!», «Немецкие солдаты! Советская Россия не посягала и не посягает на независимость и целостность Германии. Подумайте, ради чего вы проливаете свою кровь?» и «Немецкие солдаты! Запомните: уничтожение кровавого господства Гитлера и его приспешников – единственный путь к миру!» Однако на начальной стадии войны против СССР германские войска в морально-психологическом плане представляли собой сплоченный, единый организм, нацеленный на победу. Из пяти с лишним миллионов солдат и офицеров вермахта, вторгшихся в пределы СССР, около трех миллионов были членами НСДАП.

В ответ нацистская пропаганда распространяла листовки следующего содержания: «Мы знаем, что ты насильно призван! Мы знаем, что ты недостаточно обучен! Мы знаем, что ты не обмундирован! Мы знаем, что тебя плохо кормят! Ты знаешь, что у нас ты будешь жить беззаботно, у нас будешь иметь работу и хлеб, у нас ты не будешь репрессирован, у нас по воскресеньям ты будешь свободен и сможешь побывать в церкви! Ты знаешь, что тебе под покровительством немцев жилось гораздо лучше, чем тебе живется теперь в Красной Армии!

Не бойся, что ты еще не обмундирован, но уже имеешь оружие в руках! Не бойся, мы тебя не тронем! Воспользуйся пропуском и переходи к нам! У нас тебе обеспечено культурное обращение и хорошие условия жизни! Ты сможешь остаться на Родине, если ты не предпочтешь по собственному желанию стать на работу в другом месте. Ты наверно останешься в живых под Германским покровительством!»

В военной и информационной баталиях Красная Армия в начале войны проигрывала, о чем говорит в том числе и количество советских военнопленных: по состоянию на 11 декабря 1941 г., согласно сводке донесений немецких воинских частей, численность советских военнопленных составляла 3,8 млн человек, а с начала войны до 1 февраля 1945 г. в немецкий плен попали 5 млн 754 тыс. человек. Не очень-то работала советская пропаганда и на внутреннюю аудиторию – советских граждан. Первые успехи вермахта привели в шок не только население западных территорий Союза, но и многих партийных и государственных деятелей.

В начальный период войны дезертирство и уклонение от воинской службы носили масштабный характер, хотя еще в довоенный период – 6 июля 1940 г. – Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об изменении пунктов «а» – «г» ст. 193 Уголовного кодекса РСФСР» были ужесточены санкции за самовольные отлучки и дезертирство: лишение свободы на срок от 5 до 10 лет, а в военное время – высшая мера наказания (расстрел) с конфискацией имущества.

Изданием директив в сфере пропаганды занимались Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП  (б) и Отделение по работе с войсками противника РККА. 25 июня 1941 г. по решению Политбюро ЦК ВКП  (б) «в целях сосредоточения руководства всей военно-политической пропагандой и контрпропагандой среди войск и населения противника» было создано Советское бюро военно-политической пропаганды.

Руководство освещением международных событий, внутренней жизни и боевых действий на фронтах в печати и по радио, «организация контрпропаганды против немецкой и другой вражеской контрпропаганды» возлагались на созданное партией и правительством 24 июня 1941 года Совинформбюро.

При Советском информационном бюро была создана литературная группа, в которую вошли писатели и публицисты Н. Е. Вирта, Б. Н. Полевой, К. М. Симонов, Н. А. Тихонов, А. Н. Толстой, А. А. Фадеев, К. А. Федин, М. А. Шолохов, И. Г. Эренбург и др.

Писатели понимали настроения населения гораздо тоньше армейских пропагандистов и потому быстро отказались от романтических интернационально-классовых лозунгов и стали разжигать «ярость благородную» по отношению к агрессорам. Взгляд на немецких солдат как на классовых союзников был достаточно быстро пересмотрен, превратившись в известный лозунг «Убей!», провозглашенный К. Симоновым и И. Эренбургом. Базовой мотивацией красноармейцев в первые месяцы войны стала не пролетарская солидарность, а ненависть к немцам как смертельным врагам, жажда мести.

Творчество писателей и поэтов играло заметную роль в мобилизации духа Красной Армии. Один из современников свидетельствовал: «В годы Второй мировой войны статьи Ильи Эренбурга носили характер разорвавшейся бомбы. С каким нетерпением солдаты и офицеры ждали на фронте и в госпиталях, в тылу и на пыльных дорогах его очерки, которые бережно хранились в полевых сумках и нагрудных карманах вместе с фотографиями близких, с партийными и комсомольскими билетами».

Население должно было твердо усвоить, что победить врага можно, только отвечая ненавистью на ненависть, жестокостью на жестокость, что врагу надо мстить при каждом удобном случае.

По сравнению с годами революции и Гражданской войны у Советской власти появилась мощная пропагандистская технология – радио. По нему практически в режиме нон-стоп транслировались официальные сводки Совинформбюро. Печатались эти сводки и во всех без исключения газетах. В начале войны они являлись полной дезинформацией населения. В этом отдавали себе отчет и их авторы. Военные сводки можно назвать «ложью во спасение», неотъемлемым атрибутом любой войны, ведь живописание потерь в живой силе, подбитых танков и самолетов своей армии, указание количества пленных являются сознательной или несознательной работой, направленной на деморализацию и армии, и населения, подрыв духа и фронта, и тыла.

Для поднятия духа населения в большом количестве публиковались нарочито оптимистичные, если не сказать шапкозакидательские материалы. Много писали о зверствах немцев на оккупированной территории и незавидной участи пленных красноармейцев. Постоянно публиковались очерки о подвигах советских воинов.

Все больше и больше в пропагандистских материалах стали использоваться национально-патриотические мотивы, еще совсем недавно жестко преследуемые официальной идеологией. Патриотизм сочетался с панславизмом. В начале войны А. А. Фадеев обращался к «братьям угнетенным славянам» с призывом объединиться для разгрома врага.

Возникла новая пропагандистская концепция по подъему патриотизма у населения, его готовности к подвигу и самопожертвованию. Революционный нарратив уступил место государственническому. Известно, что патриотизм человека определяется его самоидентификацией относительно социума, к которому он себя причисляет. И если Ленин настаивал на самоидентификации по классовому признаку (эксплуатируемые), то теперь на первый план выдвинули принадлежность к государству – и не только к Советскому Союзу, но и к исторической России.

В пропагандистских материалах все чаще прославляли боевые подвиги российских войск дореволюционного периода. Наконец-то вспомнили об Александре Невском и Ледовом побоище 1242 г., в котором были разбиты предки нынешних врагов, об Ушакове, Нахимове, матросе Кошке, о Суворове, Кутузове и других военных героях. Вернулись к победам в Отечественной войне 1812 г. и даже на фронтах Первой мировой войны, особенно к победам на русско-австрийском участке Восточного фронта и, конечно же, наиболее запомнившемуся Брусиловскому прорыву 1916 г.

24 мая 1945 г. в помещении Большого Кремлевского дворца в одном из орденских залов, посвященном памяти людей, бескорыстно служивших России и отдавших в сражениях за нее свою жизнь, Сталин произнес свой знаменитый тост, затем напечатанный всеми центральными советскими газетами: «Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение».

Апеллируя к возросшему национальному самосознанию русского народа, только что победившего могучего противника в Великой Отечественной войне, Сталин стремился подавить национальное чувство других народов, словно приставив их к «старшему брату». Национальные традиции, заветы предков, патриотизм – все это оказывалось как бы прерогативой русского народа, а малейшие попытки представителей других наций заявить о любви к своему народу и своей истории расценивались как «буржуазный национализм», будто бы поддерживаемый извне с целью расколоть единство советского общества.

За годы войны суггестивные методы управления советским обществом заметно упростились и окончательно лишились нюансов, допускавшихся в 1920–1930-е годы. Теперь все пропагандистские материалы должны были неукоснительно следовать безусловной директиве тоталитарного государства: есть лучшая в мире страна – великий и могучий Советский Союз, во главе которого стоит великий вождь трудящихся всех стран – генералиссимус И. В. Сталин, обладающий сверхъестественными способностями (компетентный во всех отраслях знаний и практик) и добродетелями (лучший друг, в кого ни ткни), а от всех подданных требуется личная преданность вождю и «его делу», и не дай бог попытаться выпятить свою индивидуальность на фоне этого божественного величия.

Иными словами, в массовом сознании Сталин должен был превратиться из живого человека в символ советской модели управления государством и обществом. Об этом свидетельствует не то анекдот, не то апокриф того времени: как-то на художественной выставке, рассматривая картины, Сталин подозвал к себе сына Василия и сказал: «Ты думаешь, что ты Сталин? Нет! Ты думаешь, что я Сталин? Тоже нет!» После этого он ткнул пальцем в картину «Утро нашей Родины» Федора Шурпина и произнес: «Вот Сталин!»

Однако на волне победной эйфории некоторые все-таки, как выразился К. Симонов, задрали хвосты. Особенно это относилось к военным и интеллигенции.

По Красной Армии поползли слухи, что и у нас, мол, скоро появятся частные хозяйства, будут распущены колхозы и т. п. Многие возвращались домой, глубоко проникнутые этими настроениями. Люди искренне верили, что наступит дружба со странами-союзниками, и связывали с этим свои планы на будущее. Несмотря на особые отделы, Смерш, политнадзор и пр., люди чувствовали себя в 1945–1946 гг. гораздо свободнее, чем в довоенное время.

Сталин не мог не понимать, что массированная пропаганда способна лишь внедрить в сознание людей политические клише, которые при определенных условиях, как, например, в начале войны, у многих легко вылетают из головы. Другое дело – искусство во всем его многообразии. Оно создает мифы, способные пережить многие поколения людей. Не случайно Иосиф Виссарионович много внимания уделял писателям: обхаживал М. Горького, переманил в СССР А. Н. Толстого, заигрывал с М. А. Булгаковым и И. А. Буниным (с последним – безуспешно).

Тоталитарный режим не мог допустить возникновения мифов, не то что противоречивших, но хоть в чем-то отклонявшихся от господствующей идеологемы.

Назойливая опека литераторов началась еще во время войны. В 1943 г. начальник Управления пропаганды и агитации (УПА) Г. Ф. Александров информировал секретарей ЦК ВКП  (б) Маленкова и Щербакова о «грубых политических ошибках» целого ряда советских журналов. Наиболее скрупулезному «критическому анализу» в тот период подверглись произведения М. М. Зощенко, А. П. Платонова, И. Л. Сельвинского, а также творчество режиссера А. П. Довженко. К счастью, в горячке войны, что называется, пронесло. Более того, автор многих известных сатирических произведений Зощенко и другие литераторы в апреле 1946 г. были награждены медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Однако явно набиравшее разгон послевоенное вольнодумство заставило Сталина перейти от использования мягкой силы к резким окрикам в адрес тех, кто явно выламывался из мейнстрима.

В начале августа Сталин обрушил ворох обвинений на А. А. Ахматову и М. М. Зощенко. Характеризуя творчество известной поэтессы, вождь заметил, что у нее есть только «одно-два-три стихотворения и обчелся, больше нет». О произведениях Зощенко Сталин отозвался еще более резко: «Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму ни сердцу». Понятно, что имелись в виду ум и сердце Иосифа Виссарионовича.

В итоге 14 августа 1946 г. появилось постановление ЦК ВКП (б), подвергшее разгромной критике журналы «Звезда» и «Ленинград». В опубликованном документе отмечалось, что «Ленинградский горком ВКП  (б) проглядел крупнейшие ошибки журналов, устранился от руководства ими».

Вслед за постановлением от 14 августа последовали другие: «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа), «О кинофильме „Большая жизнь”» (4 сентября). Разгромной критике подверглась вторая серия картины С. Эйзенштейна «Иван Грозный». Режиссера обвинили в том, что он обнаружил невежество в изображении фактов истории, представил царя «чем-то вроде Гамлета», в то время как Сталин считал его выдающимся человеком с сильной волей и характером.

Объектами нападок стали именно те области культуры, которые в послевоенное время были наиболее доступны широким народным массам.

Некоторое время спустя был нанесен удар по представителям музыкальной культуры. 10 февраля 1948 г. ЦК ВКП  (б) принял постановление «Об опере „Великая дружба” В. Мурадели». Критике подверглись Мурадели, Шостакович, Прокофьев и другие композиторы за то, что в их музыкальных произведениях не было ни единой мелодии, которую мог бы насвистывать простой рабочий. Одновременно провозглашалось, что русская классическая опера – лучшая в мире. В музыке предписывалось черпать вдохновение исключительно из наиболее распространенных народных мелодий.

Особо катастрофических последствий для ошельмованных творцов не последовало, но всяческие препятствия к распространению произведений искусства, хоть в чем-то не вписывавшихся в идеологическую доктрину государства, со стороны различных надзирающих органов продолжались вплоть до распада СССР. Жертвами этой практики впоследствии пали Пастернак, Бродский, Солженицын и многие другие деятели искусства.

Тем не менее никто не сможет отрицать, что наряду со сверхцентрализацией государственного управления и жесткой мобилизацией армии и общества идеологическое слаживание на основе государственничества и патриотизма также явилось одним из источников победы над нацистской Германией в Великой Отечественной войне.

В сознании советских людей это была великая победа Добра над Злом. Для полноты чувства глубокого удовлетворения от великого подвига советского народа требовалось международное признание этого факта.