В далёких и относительно спокойных 1990—2000-х элита выглядела как один большой клуб наверху. Да, внутри были группировки, личные войны, конкуренция за влияние. Но в целом картинка была цельной: нефтяники, банкиры, крупные промышленники, высшие чиновники, силовой контур, владельцы медиа и глобальные корпорации крутились в одном и том же поле. Те же международные форумы, закрытые ужины, одни и те же залы, где одни лица обсуждают экономику, безопасность, инвестиции и «устойчивое развитие». Снаружи это воспринималось как один слой — «мировая элита», у которой, кажется, общий интерес: рост, глобализация, предсказуемость.

Формула власти в этом мире была понятной: капитал + контроль над институтами + медиа = власть. Если у вас крупный ресурсный бизнес или банк, свои люди в правительстве и регуляторах, свой телеканал или газета, вы автоматически — наверху. Медиахолдинги формируют престиж и картину мира, политики и силовики обеспечивают «рамку безопасности», бизнес считает прибыль и перетекает из страны в страну. Каждый играет свою роль, но все понимают: общая задача — чтобы система росла и не ломалась.

В эпоху высокой глобализации этот общий зал интересов воспринимался как естественное продолжение мира. Одна финансовая система, несколько ключевых валют, набор общих институтов — от международных организаций до рейтинговых агентств. У элит разных стран возникало ощущение, что они, по сути, коллеги. Можно спорить о долях и квотах, но базовые правила едины: открытые рынки, свобода капитала, движение к демократии, борьба с «общими угрозами». Для общества это тоже выглядело монолитно: какие бы темы ни обсуждали по телевизору — кризис, войну, климат, — в студии сидели примерно одни и те же люди и уверенно объясняли, «что происходит».

Со временем этот «один клуб наверху» начал расслаиваться. Формально люди всё так же сидели в одних залах и подписывали общие декларации. Но если посмотреть не на лица, а на то, на чём каждая группа стоит, картинка уже не единая. Одни всё ещё держатся за территории, институты и ренты. Другие живут в мире кода, сетей и платформ, где важно не здание министерства, а дата-центр и команда инженеров. Третьи торгуют не нефтью и не облаками, а нормами: правами, повестками, языком будущего. Так на старом поле возникает тройка новых групп игроков: традиционные элиты, техноэлиты и повесточные элиты.

Традиционные элиты (старые элиты / институциональные элиты) — это классический верхний слой эпохи глобализации. Государственный верх, силовой контур, крупный сырьевой и инфраструктурный бизнес, традиционный финансовый сектор, олигархи, выросшие на приватизации и близости к бюджету. Их опора — физический мир: территория, завод, труба, порт, лицензия, договор с министерством, монополия на рынке. Они мыслят категориями «страна», «отрасль», «владение активом», «контроль над регулятором». Их власть завязана на институциональную машину: законы, силовые структуры, налоговую систему, суды, госбанки.

Во времена высокой глобализации именно они приносили в общий зал главное — контроль над территориями и живыми активами. На официальной стороне — министры, губернаторы, владельцы сырьевых компаний и госбанков. На теневой — спецслужбы, закрытые фонды, криминальные связки, частные армии. Всё это один контур: способность открыть или закрыть рынок, запустить приватизацию, поменять налоговый режим, провести трубу или коридор. Без этого контура никакая глобальная архитектура просто не работала: кто-то должен был отвечать за «свою» страну и гарантировать предсказуемость.

Их базовая внутренняя вера: «пережили кризисы раньше, переживём и это». Это классический эффект выжившего. Если мы десять раз выходили из кризисов за счёт ручного управления, легко решить, что и в одиннадцатый сработают те же приёмы. Отсюда — иллюзия контроля: если где-то начинается хаос, значит, «мы недокрутили» или «нам мешают», а не то, что сама архитектура изменилась. В голове крутятся знакомые лозунги: «суверенитет», «стабильность», «безопасность важнее экспериментов», «страной надо управлять в ручном режиме».

Деглобализация и взрыв ИИ ломают именно эту уверенность. Контракт глобализации трещит в тот момент, когда общий зал перестаёт быть общим. Мир режут на коридоры: санкционные блоки, конфликтующие юрисдикции, конкурирующие стандарты. Традиционные элиты вдруг обнаруживают, что играть «за всех сразу» больше нельзя. Приходится выбирать: здесь мы держим рынок, здесь закрываемся, тут идём на прямой конфликт. Их ресурсы снова жёстко привязываются к территории: труба, порт, завод, налоговая база. Там, где вчера все говорили «win-win», сегодня звучит честное «наш интерес против вашего».

Их главное искажение — недооценка темпа и новых полей власти: интерфейсов, данных, нейросетей. Формальный суверенитет кажется достаточной защитой, хотя без контроля над этими полями он всё больше превращается в декорацию. Поэтому первая реакция старых элит — не перестроить архитектуру, а затормозить изменения: новые запреты, списки, блокировки, требования локализовать всё и вся. Отсюда и ощущение, что «верхний этаж» живёт в темпе прошлого десятилетия в мире, который уже переключился на скорость интерфейсов.

Техноэлиты (интерфейсные элиты) — относительно новый слой, который в 1990—2000-х записывали в «айтишников» и «успешные стартапы». Сегодня это владельцы и архитекторы платформ, облаков, ИИ-систем, больших платёжных шлюзов, логистических сетей, маркетплейсов, операционных систем. Их опора — не территория, а инфраструктура, протянутая поверх территорий. Они живут в логике сетевых эффектов: чем больше пользователей и данных, тем сильнее система. Их власть — это не «завод и лицензия», а интерфейс, через который человек работает, общается, платит, заказывает, учится.

В эпоху глобализации они приносили в общий зал свой вектор: скорость и инструменты глобального масштаба. Их код и железо превращали политические договорённости в работающую инфраструктуру: логистика, маркетплейсы, рекламные сети, социальные сервисы. Нейросети и ИИ только усилили эту логику: теперь платформа может не только соединять людей и товары, но и обрабатывать смыслы, автоматизировать решения, подменять собой целые отделы.

Базовый инстинкт техноэлит: «если продукт несёт пользу и удобство, его не запретят» и «рынок в итоге отыграет своё». Это классический техно-оптимизм. Каждая проблема кажется задачей, которую можно закрыть ещё одним сервисом, протоколом, моделью. В собственной оптике они выше старых политических игр: «мы просто даём инструмент, не лезем в идеологию». Отсюда — вера в нейтральность технологий: «данные не врут», «алгоритм честнее человека», «регулятор всё равно всегда отстанет».

Деглобализация бьёт именно по этой уверенности. Их бизнес устроен так, что ему нужен масштаб: платформа, модель ИИ или облако становятся по-настоящему сильными только когда работают сразу на десятки стран и языков. Но государства больше не готовы просто так отдавать им своих людей и данные. Одни требуют локализации серверов и ключей шифрования, другие — доли в капитале и особых условий, третьи — фильтрации контента и «суверенных» версий сервисов. Платформа, которая вчера была «над государствами», сегодня вынуждена играть с каждым как с отдельным княжеством.

Их слепая зона — недооценка глубины страха государств и старых элит. Политическое сопротивление кажется им временной помехой, которую перекроет удобство и экономия. Но в какой-то момент напротив встаёт не абстрактный «регулятор», а грубая сила: национализация, уголовные дела, выключенный рубильник на уровне целой страны. Именно в этом напряжении — между глобальной логикой кода и локальной логикой суверенитета — техноэлиты сегодня и живут.

Повесточные элиты (ценностно-нормативные элиты) — слой, который родился не «сбоку», а внутри старой системы. Это те люди и группы, которые обслуживали её витрину и будущее: эксперты по устойчивому развитию, климату, правам человека, цифровой трансформации, урбанистике, неравенству. Часть глобальных медиа и академической среды, крупные НКО, консультанты, креативные индустрии, корпоративные «отделы по ответственности».

Именно они первыми почувствовали, что мир по старым схемам бесконечной экспансии уже не тянет, и сделали ставку на другой язык — про устойчивость, идентичности, инклюзию, климат, «ответственный капитализм», этику технологий. В их картине мира капиталы, территории и нейросети будут всегда. Настоящий вопрос в другом: кто пишет правила, по которым их можно применять, кто раздаёт ярлык «допустимо / недопустимо».

Их опора: отчёты, рейтинги, кампании, академические и медийные площадки. Через их тексты, конференции, образовательные программы в головы людей зашивались базовые идеи: глобализация — это хорошо, интеграция рынков — неизбежна, частный капитал эффективнее государства, права и повестки идентичности — универсальны, устойчивое развитие — новая мораль. Традиционные элиты получали моральное прикрытие своих решений, техноэлиты — красивый язык, на котором можно продавать технологии и собирать политическую поддержку.

Их когнитивное искажение — «история на нашей стороне», «в долгую выигрывают не танки и не сервера, а те, кто задаёт правила допустимого». Лозунги — про легитимность, права, ответственность, борьбу с неравенством и дискриминацией. Отсюда — эффект морального превосходства: если мы говорим языком прав и устойчивости, значит, автоматически стоим выше тех, кто разговаривает языком силы или выгоды. Плюс мощный информационный пузырь: мир выглядит как цепочка кампаний и дискуссий, в которых их позиция звучит всё громче, а значит, «старый мир отступает».

Деглобализация превращает когда-то совместимый по целям и универсальный язык элит в поле конфликта. И на этом фоне тройка старые — техно — повесточные уже не выглядит единым клубом: их три разных логики начинают открыто сталкиваться и конкурировать за конкретные поля — от законов и инфраструктуры до норм и голов людей.

Правила игры. Законы, регуляции ИИ, цифровые валюты, стандарты безопасности, процедуры санкций и комплаенса — всё это не абстракция, а набор рычагов, которые можно переписать под себя. Традиционные элиты пытаются удержать монополию на институты: парламент, суды, силовой блок, регуляторов. Техноэлиты заходят в ту же зону через экспертные советы, лоббизм и собственные стандарты: «мы лучше знаем, как регулировать платформы, дайте писать правила нам». Повесточные элиты вносят свою правку через язык норм: что считать «ответственным ИИ», «экстремистским контентом», «нарушением прав». Формально все говорят о безопасности и этике, по факту — торгуются за каждую строчку, потому что от неё зависит, что завтра можно будет делать легально, а что станет токсичным и рискованным.

Инфраструктура. Здесь уже не до красивых слов: либо тебе принадлежат сети, дата-центры, платёжные системы, логистические узлы, либо ты вынужден танцевать под чужую музыку. Традиционные элиты стараются вернуть контроль: требуют локализации данных, национальных платёжных систем, строительства «своих» облаков и магистралей. Техноэлиты сопротивляются и лавируют: где-то соглашаются на суверенные версии сервисов, где-то шифруют ядро так, чтобы его всё равно невозможно было полностью забрать, где-то уходят в отдельные экосистемы, которые уже с трудом помещаются в рамки одной юрисдикции. Повесточные элиты напрямую инфраструктуру не строят, но активно участвуют в споре о том, кому «доверять»: какой платформе, какому провайдеру, какому криптоконтуру. Через рейтинги, кампании, отчёты они расширяют или сжимают репутационный лимит доверия к конкретным системам.

Повестка и нормы. Кто имеет право именовать вещи, тот косвенно управляет и реакцией на них. Традиционные элиты здесь опираются на традиционный язык суверенитета, безопасности, «наших ценностей». Техноэлиты — на язык инноваций, удобства и эффективности: «мы даём людям сервис, не мешайте». Повесточные элиты — на язык прав, меньшинств, климата, дискриминации, этики технологий. На этой почве возникают странные союзы: сегодня государство и прогрессивная среда вместе давят на платформу за «разжигание ненависти», завтра платформа и повесточные акторы вместе критикуют государство за цензуру и слежку. Для обычного человека это выглядит как шум и лицемерие, но внутри идёт борьба за то, какой набор слов будет считаться «нормальным объяснением мира» в следующем десятилетии.

Мозги и таланты. Это самый малозаметный, но, возможно, ключевой фронт. Инженеры, учёные, предприниматели, лидеры мнений, люди, которые умеют строить сложные системы и работать с новыми инструментами, становятся дефицитом. Традиционные элиты пытаются удержать их в своих коридорах: льготами, статусами, закрытыми программами, иногда — прямыми запретами на выезд и удалённую работу. Техноэлиты охотятся за теми же людьми глобально: предлагают релокацию, свободу, интересные задачи и возможность играть на мировом поле. Повесточные элиты борются за их головы и совесть: через университеты, гранты, профессиональные сообщества задают рамку, что считается «приличной карьерой», а что — «работой на тёмную сторону». От того, кто победит в этой борьбе за людей, через десять—пятнадцать лет будет зависеть и карта мощностей, и карта влияния.

Нейросети и ИИ проходят красной нитью через все эти поля. Для старых элит это одновременно инструмент контроля и источник новой утечки власти. Для техноэлит — сердцевина будущей инфраструктуры. Для повесточных элит — поле для новой этики и новых норм. От того, чья логика возьмёт верх в регулировании ИИ, будет зависеть, останется ли это в руках узких корпораций и служб или превратится в относительно доступный инструмент для миллионов людей.

Если говорить простыми словами без детализации, то разные группы наверху тянут мир в разные стороны, спорят о правилах, технологиях, ценностях. И, к сожалению, это всё не только про них, но и про нас. Любое решение, принятое «там», в итоге становится реализацией «здесь» — новым законом, новой галочкой в анкете, изменённым алгоритмом, непрошеной новостью в ленте. Борьба наверху доходит до людей не в виде схем и аналитики, а в виде того, как ведёт себя среда вокруг них. В виде ощущаемых последствий в реальной жизни.

Можно сказать что раньше было проще: как бы мы ни относились к элитам, они ощущались как единый центр тяжести. Была понятная вертикаль, одна главная линия: государство с его законами, крупный бизнес, привычные медиа. Человек мог быть недоволен, мог шутить про «там наверху всё решили», но ощущение было определённым: есть одна большая сила, под которую так или иначе нужно подстраиваться. Сейчас вместо одного хозяина зала — несколько. Государство со своими цифровыми контурами и требованиями безопасности. Платформы со своими правилами, подписками и алгоритмами. Повестка с её «современно/устарело», «прилично/стыдно». Они друг друга не контролируют полностью и не доверяют до конца. И это главный нерв момента.

На уровне повседневной жизни это ощущается как постоянное дребезжание. Сегодня какая-то форма поведения считается нормой, завтра она же вдруг вызывает осуждение или ненависть. Сегодня человеку обещают неприкосновенность переписки, завтра расширяют список поводов для доступа к ней. Сегодня платформа клянётся в свободе выражения, завтра под давлением регуляторов незаметно подкручивает алгоритм, и часть тем просто перестаёт доходить до людей. Вроде бы человек ничего особо не меняет в своей жизни, а фон вокруг всё время плывёт — как будто кто-то не шумя переставляет мебель в комнате, в которой мы живём.

От этого становится больше не только хаоса, но и давления. Каждый из крупных игроков хочет, чтобы человек жил именно в его коридоре. Государство строит цепочку «документы — услуги — налоги» в одном наборе цифровых систем и старается, чтобы выходов из него было как можно меньше. Платформы собирают людей в свои экосистемы, чтобы и общение, и покупки, и работа, и развлечения проходили через один и тот же набор интерфейсов. Идеологические и медийные игроки пытаются занять внутренний голос: что считать нормальным, за что должно быть стыдно, каким нужно быть, чтобы чувствовать себя «современным и приличным». В результате в жизни становится больше точек, где на человека кто-то смотрит, считает, оценивает, и меньше пространств, где он может просто жить без чьего-то взгляда и меток.

С одной стороны — плохо. Но в этой картине появилось то, чего почти не было в эпоху единого «верхнего этажа», — щели. Когда наверху был один доминирующий центр, он мог спокойно выстраивать длинную линию: закон, медиа, институты, инфраструктура. Сейчас разные силы мешают друг другу доводить свои проекты до идеала. Государство давит платформу — платформа в ответ апеллирует к правам пользователей и ищет обходные пути. Платформа перегибает с монополией — на неё начинают наезжать и регуляторы, и общественное мнение. Один идеологический лагерь пытается отменить кого-то за «неправильное» мнение — тут же находятся другие площадки, на которых эти люди продолжают жить и работать. Из-за этой грызни наверху не получается построить цельную клетку вокруг всех сразу. И это не абстрактная надежда, а реальное пространство, с которым можно работать.

Для обычного человека это образует определённое, но не очень комфортное понимание: нельзя больше рассчитывать на одну «правильную линию», которой достаточно следовать, чтобы всё было стабильно. Придётся учиться ориентироваться самому. Понимать, что любая громкая мера — это чей-то ход, а не «воля мира». Привыкать к тому, что жизнь проходит сразу в нескольких коридорах: в государственном, в платформенном, в человеческом. И что где-то придётся строить мостики самому: искать запасные варианты, альтернативные сервисы, другие источники информации и дохода. Не из паранойи, а просто потому, что мир стал кусочно-мозаичным, и опираться на один столб уже небезопасно.

Одновременно это первый за долгое время момент, когда у человека появляется шанс быть не только статистом-наблюдателем. Часть ступенек, которые раньше вели только в закрытый зал наверху, теперь лежат в открытом доступе. Нейросети, открытые данные, новые форматы удалённой работы и кооперации позволяют, при желании, разбираться в происходящем куда глубже, чем это было доступно обычному человеку ещё совсем недавно. Теперь новости и решения можно воспринимать не только глазами ведущего по телевизору или автора телеграм-канала, а как участник, который сам сверяет факты, ищет альтернативные источники и проверяет разные версии.

У человека появляется больше реальных развилок. Благодаря появлению множества коридоров можно выбирать страну и формат жизни, профессию и степень вовлечённости в ту или иную систему. Можно осознанно усиливать одни коридоры и ослаблять другие, а не жить там, куда однажды занесло. Полностью выйти за пределы всех контуров вряд ли удастся, но всё чаще возможно хотя бы перенести часть жизни — работу, доход, круг общения, доступ к информации — в те зоны, где человек чувствует себя устойчивее и понятнее.

Смысл всего сказанного в том, что сказка о всемогущей единой элите окончательно трескается, но на её месте не возникает уютный мир свободы. Возникает мир конкурирующих сил, в котором больше шума, больше попыток контроля и одновременно больше свободы манёвра для тех, кто готов думать и действовать. Можно продолжать считать, что «там наверху всё решат» и просто плыть по течению, каждый раз удивляясь новым правилам. А можно отнестись к происходящему как к сигналу: мир входит в фазу, когда от способности понимать контекст и собирать свою траекторию зависит намного больше, чем раньше. Элиты будут и дальше грызться между собой — это их работа. Задача тех, кто живёт внизу, — не лежать между их зубами, а использовать образовавшиеся щели, чтобы спокойно строить свою жизнь по своим меркам нормальности и смысла.

Мир меняется, и с этим уже почти никто не спорит. Элиты больше не выглядят единым клубом, коридоры глобализации рвутся, цепочки поставок трещат, доверие к привычным институтам власти и медиа истончается до предела. Власть и большинство граждан всё чаще говорят на разных языках и живут в разных версиях реальности. Старый порядок можно какое-то время держать на временных опорах — менять вывески, ужесточать правила, латать дыры, — но бесконечно так продолжаться не может. Конструкция, на которой держалась старая система, уже не выдерживает нагрузок и распадается у нас на глазах.

Наступает момент, когда систему приходится переключать на другую передачу — даже если цепь не смазана, даже если шестерни рискуют погнуться. Фазовый переход на рельсы нового мира в этом смысле не вопрос веры, а вопрос времени и накопленных противоречий. Далее поговорим о том, что же из себя представляет этот переход и каким он будет — без мистики и конспирологии, на уровне понятных механизмов.