Часть вторая. Правильный человек для работы

Глава 7. Чистый, трезвый и испуганный, 1969

«Шеви» цвета какао зашла на разворот и остановилась прямо передо мной. Девчонка на заднем сиденье была обдолбана в хлам, из-под ее мини-юбки светились красные трусики. Приблизившись к машине, я унюхал марихуану, духи и лак для волос. Девчонка была такой красоткой, что я даже засомневался, не чудится ли мне.

– Я тебя знаю, Дэнни Трехо, – нараспев произнесла она. Это звучало очень сексуально. – Ты знаком с моим старшим братом.

Слишком много людей в Долине Сан-Фернандо знали меня, причем не с лучшей стороны – об этом позаботился дядюшка Гилберт.

– Да, я Дэнни Трехо.

– Поехали со мной на вечеринку, там и подружки мои будут.

Она высунулась из окна на свет и улыбнулась. К ее губе прилипла большая красная таблетка. Я сразу узнал секонал. По цвету он подходил к ее трусикам. Она была слишком обдолбана, чтобы обращать на это внимание. Мне захотелось слизнуть этого красного сорванца с ее губ.

Я находился в городе всего несколько минут, а уже приходилось сопротивляться красивому, соблазнительному ангелу в мини-юбке и красном белье, посланному самим Сатаной.

– У меня дела.

– Черт. Не уходи.

Я провел в тюрьме всего четыре года, но мир изменился так, словно прошел не один десяток лет. Началось и закончилось Лето любви, продолжалась вьетнамская война. Все стали одеваться по-другому, изменилась музыка. Женщины начали материться и не возражали против случайного секса. Не таким я помнил мир в 1965 году. Тогда без обязательств трахались только шлюхи и гангстеры, теперь же вседозволенность царила на каждом углу. Вся человеческая грязь вышла наружу, а грязь я обожал.

Я нашел телефонную будку и позвонил Фрэнку Руссо. Если кто-то и мог помочь мне не сорваться, то только он. Я рассказал ему, что стою на автобусной остановке и что девчонка в красных трусиках и секоналом на губе приглашает меня на вечеринку.

– Оставайся там, Дэнни. Я приеду за тобой, – утешил меня Фрэнк. – Поговори с Шерри, пока я не доберусь до места.

Он передал трубку своей жене. Фрэнк понимал, что со мной надо оставаться на связи, иначе он потеряет меня еще на десять лет. Если бы Фрэнка не было в тот день дома, я бы очень быстро оказался либо в тюрьме, либо в могиле.

Мой инспектор по условно-досрочному определил меня в общежитие для бывших заключенных, но там совсем недавно умер наркоман, так что больше любителей дури они не принимали. Фрэнку пришлось отвезти меня к родителям. Открыла моя мать – точнее, мачеха, которая растила меня с трех лет.

– Сынок, ты дома.

Голос у нее звучал не очень-то радостно, дверь-сетку она так и не открыла. Сквозь нее я заметил профиль отца – он смотрел новости по телику в гостиной.

– Где будешь жить?

– Привет, мама. С жильем не сложилось. Я подумал перекантоваться у вас, пока не встану на ноги.

Она долго молчала, а потом повернулась к отцу.

– Дэн, Дэнни спрашивает, можно ли остаться у нас на несколько дней.

– Можно, – отозвался батя, не повернув головы.

– Что ж, заходи.

Я прошел в гостиную и поздоровался с отцом. Он даже не отвел взгляда от телевизора. В воздухе повисло напряжение.

По-другому с моими предками не бывало.

Мои кровные мать и отец, Долорес Ривьера Кин и Дионисио Трехо, познакомились на дискотеке в Хайленд-Парке в 1943 году. Она была замужем за другим, но он уехал воевать на Тихий океан. Мои родители были теми еще модниками. В то время мужчины носили блестящие костюмы с укороченными штанами, пиджаки с широченными плечами, а женщины – расклешенные юбки и пышные начесы. Мой отец был настоящим пачуко – из тех людей, что не станут терпеть обиды, а вернут их сторицей.

Я родился 16 мая 1944 года в Мэйвуде, штат Калифорния. Вообще я должен был родиться в Восточном Лос-Анджелесе, но мою мать развернули, когда она приехала в больницу. Там нужны были койки для солдат.

После моего рождения родители пошли в бар, и какой-то мужик схватил мою мать за задницу. Отец его прирезал. Чтобы избежать полиции, папа схватил в охапку маму, ее старших детей, меня и отвез нас в Сан-Антонио, штат Техас.

Где-то спустя год мы вернулись в Лос-Анджелес. Мой отец понимал, что рано или поздно ему придется ответить перед законом. Он умолял мою бабушку заплатить адвокату, чтобы тот представлял его интересы в суде, и пообещал, что взамен никогда не вернется в тюрьму. Он всегда держал обещания. Следующие тридцать пять лет своей жизни он честно работал и получал стабильную зарплату. Выгнав мою кровную мать из нашей жизни, он женился на мачехе, которая и стала «матерью», с которой я вырос. Он надеялся, что она будет заботиться обо мне и воспитывать, как собственного ребенка.

Думаю, основная причина того, почему я так глубоко разочаровал своего отца, состоит вот в чем. Он считал: почему, если ему повезло всего однажды попасть под арест и потом навсегда сойти с кривой дорожки, я не могу пойти по его стопам? Во мне он видел лишь неудачника. Я все делал неправильно.

С самого детства я становился мишенью для отца, когда он напивался. Однажды в каньоне Туджунга, куда мы выбирались на семейное барбекю, отец разозлился на меня и запер в машине. Жара тогда стояла под сорок градусов. Он всем сказал не подходить ко мне. Мои тетушки наверняка хотели помочь, но слишком боялись вмешиваться. Вся семья ела мясо и выпивала, а я все это время наблюдал за ними из адской печки, в которую превратилась нагретая машина.

Сначала я сидел на сиденье, потом свернулся калачиком на полу. Я начал засыпать, а может, терял сознание – точно не знаю. Я понимал, что уплываю, но пытался с этим бороться, чтобы отец не думал, что он победил. Наконец, дверь открыл дядя Гилберт и вытащил меня наружу. Мой отец наорал на него, а Гилберт посоветовал ему расслабиться. Это был первый и последний раз, когда я видел их дерущимися. Гилберт был единственным, кто не боялся моего отца. Они колотили друг друга будь здоров, пока батя не впечатал Гилберта в машину. Меня он к тому моменту тоже успел ударить, так что я лежал на земле и притворялся, что потерял сознание. Когда отец пошел прочь, ворча и матерясь, Гилберт подмигнул мне. Он всегда был на моей стороне.

Несколько недель спустя мой дедушка орал на нас с Гилбертом, называл уродами и грозился убить. Не помню, с чего все началось, но мы и так давали немало поводов для угроз каждый день. Я знал, что в любой момент дед может психануть и дать мне затрещину. Мне было так страшно, что я буквально сжимал булки, чтобы не обосраться, если дело дойдет до порки. Мой батя был страшным мужиком, но даже он и мои дядья ссались от страха перед дедом. Краем глаза я покосился на Гилберта и заметил, что он клюет носом. Он засыпал, но каким-то чудом держался на ногах. Дедушка так разозлился, что схватился за голову обеими руками, издал странный звук, похожий на вопль раненого животного, и скрылся в спальне. Все это время Гилберт стоял, сутулясь и пуская слюни. Когда он пришел в себя, то даже не понял, что отключался.

– Он до нас добрался, землячок?

Тот момент стал переломным в моей жизни. Я понял, что у Гилберта есть секретный способ скрываться от накаляющейся обстановки. В то время я еще не знал, что это был героин, но уже мечтал о такой же тайной лазейке.

Спустя несколько дней после того случая Гилберта за что-то арестовали, и когда он вернулся через три дня, то сразу из машины направился в спальню моего дедушки, а оттуда – в туалет. Я метнулся за ним и увидел, как он повязывает вокруг одной руки ремень, а в другой держит большой стеклянный шприц, которым дед ставил себе уколы от диабета. Я знал это, потому что видел, как бабушка колет ему инсулин каждое утро. Однажды я решил поиграть со шприцем, как с водяным пистолетом, и знатно отхватил за это по шее.

– Дай попробовать. Или расскажу старику, что ты таскаешь его вещи, – пригрозил я.

– Тебе такое нельзя.

– Клянусь, я тебя выдам.

Гилберт сказал мне держать ремень. Он прижал иглу к сгибу локтя, нажал, и сгусток крови тут же наполнил стеклянную трубочку. Он велел мне отпустить ремень. Тут же я увидел, как он резко изменился – он снова превратился в парня, который может спокойно спать перед мордой огнедышащего дракона.

Гилберт помог мне перевязаться ремнем и приготовил для меня дозу. Это оказалось круче, чем все, что я испытывал до этого, для описания эйфории не было подходящих слов. Все, что меня беспокоило, исчезло в один миг. Я перестал думать о школе, о родителях – все пропало, уступив место счастью, в существование которого я до этого просто не верил.

Потом я проснулся насквозь мокрым перед домом от того, что Гилберт хлещет меня по щекам. Позже он объяснил, что я передознулся, и ему пришлось запихнуть меня под ледяной душ. Я слышал музыку с дальнего конца улицы – там проезжал вагончик с мороженым.

Гилберт вытащил из кармана немного денег и сказал:

– Купи нам по большому стаканчику.

Я схватил доллар, поднялся с земли и купил нам мороженое.

Мне было двенадцать.

Героин волшебным образом развеивал все мои переживания, даже если я не понимал, что именно меня беспокоит. Он действовал, как теплое одеялко, и я был благодарен ему за такой эффект. Героин защищал меня от ярости отца, гнева деда и от моей собственной злости. Но очень скоро это теплое одеяло начало меня душить.

Тогда, тринадцать лет спустя, я прошел мимо молчаливого отца в свою детскую комнату, где меня впервые арестовали. Я не был дома больше пяти лет и надеялся на теплый прием, но родители вели себя так холодно и отстраненно, что мне хотелось кричать. Я снял костюм и посмотрел в зеркало. Я сильно изменился с тех пор, как покинул дом. Разве они этого не замечали? Тренировки с железом за решеткой добавили мне мясца. Изменились даже черты лица. Я превратился в двадцатипятилетнего старика. Я снял футболку и встретился глазами с чаррой, набитой мне Гарри «Супер Евреем» Россом. В отражении я видел убийцу, пахана, хищника, а в душе при этом чувствовал себя ребенком, которому только что отвесили затрещину на глазах у всех. Мои собственные родители были не рады моему возвращению домой.

Я ненавидел себя и всю эту ситуацию. Не совершил ли я ошибку, выйдя из тюрьмы? За несколько дней до освобождения я чуть не сошел с ума от сомнений: смогу ли я выжить в новом мире за тюремными стенами? Насколько сильно он изменился? Заставят ли офицеры по условно-досрочному плясать под их дудку? Будут ли копы постоянно висеть у меня на хвосте, когда я выйду?

Голый до пояса, я вернулся в гостиную и сел на кушетку напротив отца. Он тут же напрягся. Батя всегда ненавидел татуировки, а теперь на мне красовался огромный узор, буквально кричащий о том, что я отсидел в «Сан-Квентине», «Фолсоме» и «Соледаде».

Довольно долго мы с отцом сидели в тишине, которую я знал по тюрьме – такое затишье бывает перед бунтом.

– Хотите молока с печеньем? – спросила моя мать таким тоном, словно играла Джун Кливер в «Предоставьте это Биверу». Сейчас даже вспоминать об этом смешно. Мы с батей сидели злющие, напряженные и переполненные гневом и молча макали печенье в стаканы с молоком.

Перекусив, я позвонил Фрэнку. Он словно ждал моего звонка. Он понимал, что дела дома пойдут не так, как я того ожидал.

– Поедем на собрание.

Я знал, что он предложит именно это, но все равно обрадовался бы больше, если бы он сказал: «Поехали, найдем ту «шеви» цвета какао и девчонку в красных трусишках».

В машине я рассказал Фрэнку, что батя и взглядом меня не удостоил с тех пор, как я вернулся.

– Дэнни, посмотри на ситуацию их глазами, – посоветовал Фрэнк. – Твои родители изо всех сил стараются жить как добросовестные, законопослушные республиканцы, а ты портишь им всю малину.

В то время мы называли республиканцами всех белых консервативных людей.

Фрэнк привез меня на собрание в Реседу. В комнате было полно трезвых ковбоев, они жевали табак и сплевывали его в кружки. Я тут же возненавидел их всех. Кем-кем, а ковбоем я точно не был. Я состроил Фрэнку страшную рожу.

– Будет лучше, – прошептал он.

В конце собрания молодая девушка лет двадцати попросила меня дать ей руку.

– Зачем? – опешил я.

Я уже очень давно не прикасался к женщине, даже мать не обнял, когда вернулся домой.

– Для молитвы.

Я взял ее ладонь левой рукой, правой сжал пальцы стоящего рядом парня. Фрэнк улыбнулся мне с другого конца круга. «Видишь? Я же говорил, будет лучше».

После собрания мы захватили ту девушку и ее подругу в «Дю-Пар» на Вентуре – это было то самое место. Было здорово снова выпить настоящий кофе из настоящей кружки, посмеяться, а потом покататься по округе.

После «Дю-Пар» мы поехали в парк «Реседа». Я ненадолго отошел от Фрэнка и девчонок в кусты, чтобы поссать. Прицелился членом в утку, которая как раз проходила близко, и она так зло на меня зыркнула, что я громко рассмеялся. Я слышал голоса Фрэнка и девочек неподалеку и внезапно понял, что счастлив. Я был свободен. На меня снизошло откровение. Я понял, что мне необходима реабилитация. Я наконец-то признался самому себе, что без этих собраний моя жизнь была бы неуправляемой, мне было необходимо сделать то, о чем Джонни Харрис попросил меня много лет назад: «Присоединяйся к нам, Дэнни». Трезвость нужна была мне не только для того, чтобы выбраться из тюряги или хорошо выглядеть перед офицерами по условно-досрочному. Она наполняла мою жизнь смыслом.

На следующее утро я проснулся в своей детской комнате, чувствуя себя потерянным. Я знал, чего хочу, знал, что придется приложить немало усилий, чтобы наладить свою жизнь, но не понимал, с чего начать.

Моя семья жила в Пакоиме, районе в северной части Сан-Фернандо, с 50-х годов. В то время Пакоиму населяли в основном «белые воротнички», но встречались и черные, и белые, и мексиканцы. Город поровну делила Сан-Фернандо-роуд, на одной стороне жили черные, на другой – белые и мексиканцы. Люди жили бедно. В пятидесятых годах Пакоима была известна как столица убийств в Лос-Анджелесе. Многие работали на фермах, семьи жили в гаражах, делили одну ванную комнату на всех и протягивали метры удлинителей, чтобы обеспечить себе электричество.

Теперь же количество латиносов в районе увеличилось, а черных стало на порядок меньше. В Пакоиме построили больше тротуаров и мощеных площадей, торговую улицу рядом с бульваром Ван-Нэйс, но большинство домов все равно напоминало развалины. По сравнению с остальными семьями мы жили неплохо. Некоторые мои друзья жили в настоящей нужде. Когда я сидел в колонии для несовершеннолетних, многие из моих приятелей по соседству воспринимали ее как курорт. Только там они узнали, что такое полноценный обед. Помню, пацан по имени Гэбби все никак не переставал восторгаться:

– Настоящее сливочное масло, Дэнни. Оно настоящее. А еще молоко!

Гэбби был очень бедным, мы же держались уровнем выше. Мой отец сутками работал на стройке, а мать была одержима готовкой и уборкой. У нас всегда был базовый минимум для нормальной жизни, но за закрытыми дверями наш дом был той еще горячей точкой.

Не зная, куда себя девать, я вышел на улицу. Я доверился Богу. Он вытащил меня из глубочайшей дыры, когда я попросил его о помощи. Но в тюрьме полагаться на Господа было проще. А что теперь делать, на воле?

Через дорогу я увидел старушку, миссис Санчез, которая тащила со своего заднего двора два огромных мусорных бака. Я подбежал к ней.

Она чуть не упала от неожиданности.

– Не грабь меня! Не грабь!

– Заткнитесь! – рявкнул я в ответ. – Не собираюсь я вас грабить! Помочь хотел. Дайте сюда баки.

Дело не в том, что она меня не узнала – как раз наоборот. Я вырос в этом квартале и не раз разорял ее гараж. Кажется, я действительно ее испугал. Я был в отчаянии, выглядел опасно, и все знали, где я пропадал последние пять лет.

– Извините. Просто хотел подсобить.

Я схватил мусорные баки и потащил их по улице. Для такой почтенной старушки они явно были тяжеловаты.

– Приходится выносить их самой с тех пор, как они разворотили аллею ради ремонта, – пожаловалась миссис Санчез.

Она была благодарна мне за помощь, но не отрывала от меня взгляда ни на секунду. Поступок был мизерным, да и старушку я испугал, но мне стало гораздо лучше.