Глава 13. Тайное становится явным, 1978

Наш брак с Джоан продлился три года, а потом она бросила меня по той же справедливой причине, что и все мои бывшие жены.

Когда она съехала из дома на Осборн-Стрит, я решил, что и мне пора что-то поменять. Кто-то на собрании обмолвился, что съезжает из своей квартиры на пляже в Венис. Я сказал, что возьму ее, если провернем сделку без лишней мишуры. В этот же день я посмотрел квартиру, мы обо всем договорились, и друзья помогли мне перетащить вещи.

В первый день своей новой жизни на пляже я заглянул в знаменитую тренажерку «Пляж мускулов» и начал заниматься с железом. Зал был открыт для всех, но если ты кому-то не нравился, тебе очень быстро давали это понять.

С тех пор я посещал «Пляж мускулов» при любой возможности. Атмосфера в зале напоминала мне тренажерки в «Сан-Квентине» и «Соледаде» – ну, разве что там обходилось без поножовщины.

Реабилитационная работа занимала все остальное время. Вместе с доктором Дорром я открыл новый лечебный центр под названием «Наш дом», параллельно мы занимались открытием центра на Гарднер-Стрит, чтобы потом перевести туда часть пациентов. Мы хотели создать отдельное место, где клиентов ничто не будет отвлекать от реабилитации, где они смогут жить в безопасности и вдали от искушений. В то время это было новшеством.

В пациентах недостатка не было. Дядя Гилберт регулярно присылал мне весточки из «Фолсома», интересовался, как идут дела, вкладывал фотки из тюрьмы и шутил, что я должен ему три доллара за пересылку. Клиентов он мне тоже подкидывал. Многие заключенные переживали за свои семьи, которые ждали их на гражданке и употребляли.

– Мой племянник Дэнни помогает народу в Лос-Анджелесе слезть с иглы, землячок, – говорил Гилберт и давал бедолагам мой номер.

Я получал сотни звонков от членов семей заключенных.

Каждый день с шести утра я общался с людьми на улицах и в наркопритонах, уговаривал их на реабилитацию, отвозил на судебные заседания, улаживал дела с офицерами по условно-досрочному освобождению, посещал собрания, становился спонсором участников программы. Я был занят по горло и обожал свою работу. В каком-то смысле она приносила мне те же эмоции, что и во время тушения пожаров в природоохранном лагере. Работая консультантом по зависимостям, я по-настоящему помогал людям. Я менял мир своими руками.

С Дианой я познакомился в реабилитационном центре Северного Голливуда, который мы открыли с доктором Дорром. Я обратил на нее внимание по двум причинам: она была красивой, а еще у нее был сломан палец на ноге. Она жила в комнатушке, куда вела крохотная лестница, и я пару раз доносил ее туда на руках. В какой-то момент я понял, что эта дамочка мне нравится. Но она была нашим пациентом, а я не хотел нарушать профессиональную этику, так что держал язык за зубами и специально держался от нее подальше.

Реабилитация – очень интимный процесс. Люди раскрываются тебе с худшей стороны, делятся самыми стыдными тайнами и разочарованиями. Возможно, Диана заметила, как близко я общаюсь с некоторыми пациентами, и задалась вопросом, почему с ней веду себя по-другому. Она заинтересовалась мной по-настоящему, когда мы сходили в цирк.

Когда я узнал, что в Форуме выступит цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли, то сразу позвонил в их офис и попросил к телефону ответственного за благотворительность. Трубку взяла женщина, я рассказал ей о своей организации и попросил скидку для наших пациентов. Она извинилась и сказала, что все благотворительные билеты уже распроданы.

На помощь пришел один из наших волонтеров, владелец цветочного магазина. Он предложил мне отправить этой даме цветы и открытку. В записке я накарябал: «Спасибо вам большое! Пожалуйста, вспомните о нас в следующем году». Она тут же мне перезвонила, сказала, что работает в Форуме двадцать лет, но еще никто не присылал ей цветы. В обмен на букет я получил тридцать шесть билетов.

В день представления наша группа из тридцати человек отправилась в Инглвуд на двух арендованных фургонах. На месте оказалось, что шесть билетов лишние. Каждый стоил шестьдесят баксов – огромные бабки для любого из нас. Джек Берч предложил сбыть их перед началом шоу, а выручку оставить себе. Моему внутреннему барыге идея понравилась, так что я занял место у цирка и стал высматривать клиентов. Через пару минут ко мне подошел мужик с шестью детьми.

– Билеты есть? – спросил он.

– Ага.

– Сколько?

Я окинул его взглядом. На нем были серые штаны, грязная футболка, пропитанная потом, на ботинках – пятна штукатурки. У этого парня сегодня явно был тяжелый рабочий день. Дети были примерно одного возраста и не все похожи на него. Видимо, мужик взял соседских ребятишек со своими за компанию.

– Бесплатно.

Он недоверчиво взглянул на меня.

– Бесплатно? Это как так?

– Слушай, мне их подарили, места хорошие, в партере. Я на этом не зарабатываю.

Мужик изучил сначала билеты, потом меня и все равно не верил.

– Да просто пройди по ним, и все. Если не сработает, уверен, найдешь другого, кто толкнет тебе нормальные билеты.

Джек разозлился, когда я рассказал ему о сделке.

– Дэнни, ты мог бы за эти бумажки триста шестьдесят баксов поднять.

– Не вопи, – ответил я. – Я сделал кое-что получше.

Шоу было потрясным, пациенты искренне им наслаждались. Когда на арену вышли слоны, я заметил в партере того мужика – он улыбался и аплодировал. Дети, которых он привел, были на седьмом небе от счастья. Чувак подарил им вечер, который они запомнят на всю жизнь. Тут он поймал мой взгляд, постучал себя кулаком по груди и показал детям на меня. Они все помахали мне и улыбнулись. Я переглянулся с Джеком и кивнул ему на мужика с детьми. Может, я и продолбал деньжата, но видеть, как этот мужик становится героем в глазах своих детей и их друзей, – было бесценным опытом.

Тем вечером Диана посмотрела на меня другими глазами. Думаю, именно тогда она в меня и влюбилась, хотя я ничего для этого не сделал. Так уж получилось, что все хорошее в моей жизни случается, когда я помогаю другим, не ожидая ничего взамен. Из цирка мы ушли по-настоящему счастливыми.

Диана прошла полный курс реабилитации и нашла работу в офисе. На какое-то время мы потеряли связь, но через полгода она сама нашла меня. Я только что открыл новый реабилитационный центр на Гарднер-Стрит с доктором Дорром. Оказалось, что Диана живет буквально в паре кварталов от нашего центра. Так как мы были перегружены бумажной работой, я предложил Диане работу с документами на полставки. В то время мы получали финансирование от округа, города и государства, и мне срочно требовались руки, чтобы грамотно распределить бюджет. Диана так хорошо справлялась со своими задачами, что однажды я не выдержал:

– Сколько тебе платят на основной работе? Буду платить больше, если перейдешь к нам на полную ставку.

Диана стала работать на Гарднер-Стрит, и вскоре после этого мы начали встречаться, но так и не съехались. Я не хотел снова наступать на те же грабли.

Я был дома, когда жизнь превратилась в ад. Мне позвонил отец и забормотал в трубку, как полоумный:

– Она сделала это, она сделала это. Она ушла.

Я тут же помчался в родительский дом.

У моей матери случился психический срыв. Как и в любой типичной мексиканской семье, об этом все молчали до тех пор, пока дерьмо не полетело прямо на вентилятор. Я сам узнал об этом только спустя несколько недель. Пару дней мать пролежала в больничке, потом ее отпустили и записали на амбулаторное лечение, частью которого были сеансы у психотерапевта. Доктор записывал их разговоры, а потом, по какой-то непонятной мне причине, проиграл эти записи моему отцу на сеансе семейной психотерапии. На кассете мать признавалась в своей тридцатилетней интрижке с дядей Дэвидом.

Это его уничтожило. Тайна вышла наружу. Он сорвался, выбросил вещи матери из дома. Одинокий, испуганный и униженный, отец был в таком отчаянии, что обратился за поддержкой ко мне – своему главному разочарованию.

Оглядываясь назад, я догадываюсь, с чего вдруг психотерапевт моей матери нарушил врачебную тайну и включил отцу записи. Этот врач оказался батей наркомана, которого я выгнал из квартиры Дэни Левитоффа. Видимо, док так разозлился за то, что я выставил его наркоманское дитятко на улицу, что спустя много лет отомстил мне через отца.

Выставив мать из дома, отец отправился к своей сестре Лобби и сунул Дэвиду в рот ствол. В тюрьме, когда дело начинает пахнуть керосином, в таких случаях говорят: «Кто первый, тот и выиграл».

Лобби умоляла моего отца пощадить дядю Дэвида:

– Не убивай его, Дэн! Только не перед детьми! Я избавлюсь от него. Выгоню сегодня же!

Она сдержала обещание, и семья развалилась.

Отца я обнаружил на диване, скрюченного и сломленного. Я никогда его таким не видел. Мой мозг работал, как безумный. Где-то в глубине души я злился, что он не поверил мне много лет назад.

«Я же говорил тебе, ублюдок, а ты назвал меня лжецом. Ты занял ее сторону!», – думал я.

Я злился на него за то, что он заставил меня признаться во вранье, хотя я не был виноват. Злился и на мать, которая готовила мои любимые блюда и внушала, что я все выдумал. Я вспоминал, как мило отец общался со всеми детьми, кроме меня. Вспоминал семейные пикники и барбекю, когда он веселился с дядей Дэвидом – как будто специально, чтобы показать, как я ошибаюсь.

Мы с родителями поделили на троих немало боли, слез и страха. Я не мог справиться с собственными эмоциями, что уж говорить об отцовских. Первые несколько недель я просто был рядом с ним, но он был безутешен. Отчаявшись, я предложил ему вызвать шлюху – это единственное, что пришло мне в голову. Умелая цыпочка хоть как-то могла отвлечь его от печальной реальности. Но он даже думать не хотел о женщинах.

Я слышал, что мать переехала в квартиру к своей маме в Линкольн-Хайтс. Большего я не знал и не хотел знать. Вся семья, включая меня, злилась на нее. Но разлад продлился недолго. Мой отец, как и я, понятия не имел, как вести хозяйство. Готовка, уборка, стирка, оплата коммуналки – все это за нас всегда делали другие. Даже в тюрьме за меня убирали камеру и стирали шмотки. Отец был таким же, хотя настоящим заключенным в нашей семье была мать. Она делала для него все и тоже в нем нуждалась. Он давал ей цель в жизни, определял ее как личность. Они были такой шизанутой парочкой, но порознь их сумасшествие достигало каких-то космических пределов. Вскоре они снова сошлись, а я опять почувствовал себя преданным.

Как-то отец позвонил и пригласил меня в гости. Видимо, он понимал, что моя злость не утихла, и хотел сгладить углы. Я не испытывал особого энтузиазма, но все же согласился и взял с собой Диану.

Без матери родительский дом казался самым обычным. Когда она вернулась, он снова стал холодным. В этом морозе она скрывала свои секреты, контролировала мысли и чувства – и свои, и чужие. Я пришел в их дом, чтобы помириться. Мать приготовила ужин, за едой мы не вспоминали о прошлом. Я знал, что ни отец, ни мать не изменятся, и просто принял их такими, какие они есть.

Мы с Дианой даже остались на ночь. Мы не стали трахаться в родительском доме, просто дурачились в спальне и, видимо, в какой-то момент заржали слишком громко.

На следующее утро мы пили кофе на кухне, и мать внезапно позвала меня поговорить наедине. «Может, вот он, тот самый момент. Она раскается за все годы пренебрежения. Она наконец-то извинится», – заволновался я.

Мать отвела меня в сторонку и зашептала:

– Не знаю, чем ты там занимаешься с этой женщиной в моем доме, но я такого не потерплю.

Мое желание помириться тут же куда-то испарилось. Я слишком часто шел у нее на поводу: и в тот роковой день, когда ждал на лужайке перед домом в надежде, что они с дядей готовят мне подарок; и в другой, когда она приготовила мне окру, а потом манипулировала моей памятью. И вот опять она вывалила на меня свое моральное дерьмо, потому что мы с Дианой просто смеялись.

Корни моего поломанного отношения к женщинам продолжали обвивать мои лодыжки, словно цепи. Я любил их, но как я мог им доверять?

Моя ярость всегда была готова зашипеть, как порошок для приготовления быстрой газировки. Матери только и оставалось, что добавить водички. В глазах у меня потемнело. Богом клянусь, мне захотелось врезать ей прямо в лицо. Я хотел ее зарезать – не потому, что ненавидел, не из-за ее измен. Я хотел убить ее за слова.

«После стольких лет, которые ты простояла на карачках перед дядей Дэвидом, ты смеешь отчитывать меня в доме моего отца за неподобающее поведение?»

В одно мгновение я превратился в обезумевшее животное, каким был когда-то.

Я ничего не сказал матери, но она и так уже поняла, что перегнула палку – так сильно, что та сломалась. Я взял Диану за руку и сказал:

– Уходим.