Глава двадцать первая

Когда я был в Нью-Йорке, один из моих друзей рассказал мне, что присутствовал на озвучивании фильмов, и, по его мнению, это полностью перевернет все представления о кинематографе.

Я и думать забыл о его словах, пока через несколько месяцев компания «Уорнер Бразерс» не выпустила свой первый звуковой фильм. Это была картина на историческую тему, и в ней играла очень симпатичная актриса, не буду называть ее имени. Она явно переигрывала, выставляя напоказ свое глубокое горе, ее большие глаза выражали страдание и были выразительнее любой шекспировской трагедии. И тут вдруг в фильме появился новый элемент – шум, который мы обычно слышим, когда подносим к уху морскую раковину. После этого прекрасная принцесса заговорила, при этом ее голос доносился, словно из-под толстого слоя песка: «Я выйду за Грегори, даже если это будет стоить мне трона». Мы были в шоке, ведь принцесса нас уже полностью очаровала, а тут такая история. Фильм продолжался, диалоги становились все смешнее и занимательнее, но не настолько, как звуковые эффекты. Когда кто-то повернул ручку двери будуара, мне показалось, что начали заводить трактор, а когда дверь закрылась, послышался грохот, как от двух столкнувшихся лоб в лоб грузовиков. На первом этапе озвучки фильмов никто не умел контролировать звук: доспехи рыцаря гремели, словно железо в сталепрокатном цеху, тихий семейный обед проходил под гул переполненного дешевого ресторана, а вода струилась в стакан со странным звуком, который поднимался до очень высокой ноты. Я вышел из кинотеатра с твердой уверенностью, что дни звукового кино сочтены.

Но буквально через месяц на студии «Метро-Голдвин-Майер» выпустили «Бродвейскую мелодию» – полнометражный музыкальный звуковой фильм с довольно слабым сюжетом. Картина стала неимоверно популярной, и тут началось. Все кинотеатры засыпали студии телеграммами с просьбой присылать им звуковые фильмы. Это означало закат немого кино. Мне было страшно жаль, ведь оно только-только начало выходить на высокий качественный уровень. Немецкий режиссер Мурнау снимал очень талантливые фильмы, его примеру последовали и многие американские режиссеры. Хорошая немая картина одинаково привлекала как интеллектуалов, так и простых любителей кино. И вот теперь все кануло в Лету.

Однако я твердо решил продолжать работу в немом кино, поскольку был уверен, что в мире есть место любому жанру и виду развлечений. Кроме того, я занимался пантомимой и без ложной скромности считал себя мастером в этом жанре. Итак, я продолжил работу над созданием нового фильма под названием «Огни большого города».

За основу сюжета я взял историю о клоуне, который потерял зрение в результате несчастного случая в цирке. У него была маленькая больная дочка, и когда клоун выписывался из больницы, врач сказал ему, что ему лучше скрыть от дочери свою слепоту, потому что она может не перенести этой трагедии. Девочка весело смеялась, когда ее отец натыкался на все углы и спотыкался о разные вещи в доме. Но этот сюжет был, мягко говоря, «скользким», поэтому в «Огнях большого города» слепой клоун превратился в девушку, продававшую цветы.

Побочной линией сюжета стала история, которую я вынашивал несколько лет. Два члена привилегированного мужского клуба рассуждали как-то о переменчивости человеческой натуры и решились на необычный эксперимент с Бродягой, которого они нашли спящим на набережной. Они забрали его в свои шикарные апартаменты, где он наслаждался вином, женщинами и музыкой, а когда он стал мертвецки пьян и заснул, приятели отвезли его туда, где нашли, и бедный Бродяга подумал, что ему все приснилось. Эта идея помогла мне придумать сюжет о миллионере, который притворялся другом Бродяги, когда тот был пьян, и, наоборот, притворялся незнакомым с ним, когда Бродяга был трезв. В результате у меня получилась история о Бродяге, который встречался со слепой девушкой и притворялся богатым.

Каждый вечер после окончания работы над новым фильмом я отправлялся на студию Дуга, в его турецкую баню. Здесь собирались его многочисленные друзья – актеры, продюсеры, режиссеры – и за джин-тоником обсуждали звуковые фильмы и их перспективы. Большинство из них удивлялось тому, что я продолжал снимать немой фильм. «Вы смелый человек», – говорили они.

Раньше моя работа обычно вызывала живой интерес у продюсеров, но теперь они были слишком озабочены феноменом успеха звукового кино, и со временем я оказался в стороне от общего тренда, чувствуя себя не в своей тарелке.

Джо Шенк, который ранее не боялся заявлять об отрицательном отношении к звуковому кино, теперь изменил свое мнение.

– Боюсь, за звуковым кино будущее, Чарли, – сказал он как-то мне и высказал предположение, что я единственный из режиссеров, кто еще в состоянии выпустить успешную немую ленту.

Комплимент был хоть и приятен, но успокаивал мало – я совсем не хотел быть единственным апологетом немого кино, равно как и не хотел читать журнальные статьи, рассуждающие о сомнениях и страхах по поводу будущего Чарли Чаплина и его карьеры.

Как бы то ни было, «Огни большого города» были идеальным немым кинофильмом, и ничто не могло остановить мою работу. Но, как всегда, возникли проблемы, требовавшие решения. Звуковые фильмы выпускались вот уже три года, и актеры стали забывать об искусстве пантомимы. Все время в кадре уходило на разговоры, но не на действие. Другой проблемой стал поиск девушки, которая смогла бы сыграть слепую так, чтобы сохранить свою привлекательность на экране. Я просмотрел множество актрис, которые умело закатывали глаза, но выглядели при этом просто ужасно. Но в этот раз судьба играла на моей стороне. Однажды я увидел, как одна кинокомпания снимала фильм на берегу Санта-Моники. На площадке крутилось множество симпатичных девушек в купальниках, и одна из них помахала мне рукой. Это была Вирджиния Черрилл, и мы были с ней знакомы.

– Когда же вы начнете меня снимать? – спросила она.

Стройная фигура красивой девушки в голубом купальнике резко контрастировала с образом несчастной слепой цветочницы, поэтому я не подумал даже об участии Вирджинии в фильме, но после нескольких проб с другими актрисами в полном отчаянии позвонил ей. К моему глубокому удивлению, она очень умело и органично сыграла слепую. Я просил ее смотреть на меня, но не концентрировать взгляд, а сделать так, чтобы он проходил сквозь меня, и у нее это отлично получилось. Мисс Черрилл была красива и фотогенична, но ей не хватало актерского опыта. Иногда, впрочем, неопытность превращалась в преимущество, особенно в немом кино, где техника поведения перед камерой особенно важна. Дело в том, что опытные актрисы часто слишком зависят от своих актерских привычек, а пантомима – это актерская техника, в основе которой лежит механика движений, которая порой сильно раздражает опытных актрис и актеров. Иными словами, те, кто обладает меньшим актерским опытом, легче воспринимают механику пантомимы.

В фильме есть сцена, во время которой Бродяга, пытаясь обойти автомобильную пробку, залезает в лимузин и вылезает из него с противоположной стороны. Слепая девушка слышит звук закрывающейся двери и, принимая Бродягу за хозяина лимузина, предлагает ему цветы. Бродяга вытаскивает из кармана последнюю монетку в полкроны и покупает цветок. Случайно, забирая цветок, он роняет его на мостовую, а девушка встает на колено и начинает его искать. Бродяга показывает рукой, где лежит цветок, но девушка продолжает искать. В нетерпении он сам поднимает цветок и сердито смотрит на девушку, но тут до него наконец доходит, что она слепа. Чтобы убедиться в этом, он машет цветком перед ее глазами, а потом с извинениями помогает ей подняться.

Эта сцена длится всего семьдесят секунд, но на репетиции ушло пять дней, пока я не достиг желаемого результата. В этом не было вины мисс Черрилл, частично я сам был виноват, поскольку в попытках снять нечто идеальное довел себя до невротического состояния. Работа над фильмом заняла более года.

Во время работы произошло еще одно событие – обвалился рынок ценных бумаг. К счастью, это никак не отразилось на моих накоплениях, потому что накануне я прочитал умную книгу Х. Дугласа «Социальный кредит», в которой содержался подробный анализ экономической системы и утверждалось, что основной доход зависит от зарплат, а не от вложений. Это означало, что безработица ведет к снижению доходов и уменьшению капитала. Эта теория настолько впечатлила меня, что в 1928 году, когда количество безработных в США превысило 14 миллионов человек, я продал все свои акции и ценные бумаги и обратил их в наличный капитал.

За день до обвала биржи я обедал с Ирвингом Берлином, который был полон оптимизма в отношении рынка ценных бумаг. Он сказал мне, что официантка ресторана, в котором он обычно ужинает, заработала сорок тысяч долларов менее чем за год, увеличив свои инвестиции в ценные бумаги в два раза. Он сам был владельцем нескольких миллионов долларов в ценных бумагах, которые приносили ему миллионную прибыль. Ирвинг спросил, играю ли я на бирже, на что я ответил, что при наличии в стране четырнадцати миллионов безработных в биржу просто невозможно верить. А когда я посоветовал ему избавиться от всех ценных бумаг, которые приносили ему доход, он сильно возмутился. Мы с ним серьезно поспорили. «Вы решили предать Америку!» – кричал он, а потом обвинил меня в отсутствии патриотизма. На следующий день рынок обвалился на пятьдесят процентов, и все доходы Ирвинга улетучились в один момент. Через пару дней он появился у меня на студии в расстроенных чувствах, извинился и спросил, из каких источников я получил ценную информацию о бирже.

Наконец работа над «Огнями большого города» была закончена, осталось только записать музыку. Единственным устраивавшим меня моментом в озвучивании было то, что я мог полностью контролировать музыку, и я написал ее сам.

Для своих фильмов я старался создавать спокойную романтичную музыку, контрастировавшую с характером Бродяги. Элегантность музыки расширяла эмоциональное пространство комедии. Аранжировщики редко понимали это и хотели, чтобы музыка тоже была смешной. Я объяснял, что здесь дело не в противопоставлении, а в контрасте ее звучания, в изящности и очаровании, в том, что музыка должна быть сентиментальной, иначе, как говорил Хэзлитт, произведение искусства не может считаться законченным. Иногда профессиональные музыканты начинали наставительно рассказывать мне об интервалах хроматической и диатонической гамм, но я быстро прекращал эти рассуждения простой ремаркой дилетанта: «Была бы мелодия, все остальное приложится». Я написал музыку к одной или двум своим картинам и после этого стал серьезно относиться к дирижерской партитуре и определять звучание музыки в оркестре. Если я видел слишком много нот в части духовых инструментов, то говорил: «Что-то здесь слишком много черного» или «Не загружайте духовые деревянные».

Нет ничего более волнующего и возбуждающего, чем первое исполнение музыки собственного сочинения оркестром в пятьдесят музыкантов.

После того как я закончил синхронизацию «Огней большого города», настало время испытать судьбу нового фильма. Для этого без всяких анонсов был устроен предварительный показ в одном из кинотеатров в центре города.

Мы сильно рисковали, ведь фильм показывали на экране полупустого кинотеатра. Зрители пришли смотреть драму, а не комедию, и только посмотрев половину фильма, они наконец-то поняли, что им, собственно, показывают. Кое-кто смеялся, но не так, как хотелось бы. Ближе к концу фильма я увидел, как некоторые зрители стали покидать зал. Я показал на них своему ассистенту.

– Смотри, они уходят.

– Наверное, в туалет пошли, – прошептал он мне.

С этого момента я перестал смотреть на экран, сконцентрировавшись на проходе, по которому выходили люди. После пары минут наблюдений я заметил:

– Никто так и не вернулся.

– Ну, кто-то просто опаздывает на поезд.

Я вышел из кинотеатра с чувством, что весь мой двухлетний труд был спущен в унитаз, равно как и два миллиона долларов. В фойе кинотеатра меня встретил управляющий.

– Отличный фильм, – улыбаясь, сказал он, добавив в качестве дополнительного комплимента: – Теперь за вами звуковой фильм, Чарли, весь мир ждет этого от вас.

Я попытался изобразить улыбку на лице. Наша группа собралась в переулке около кинотеатра. Мой менеджер Ривз, который всегда был серьезен, поприветствовал меня, пытаясь придать голосу оптимистичные нотки:

– Думаю, все прошло очень даже хорошо, если принять во внимание…

Его последние слова можно было воспринимать как угодно, но я с уверенностью кивнул:

– С полным залом было бы еще лучше, и, конечно же, надо еще поработать над парой эпизодов.

И тут меня как громом ударило! Мы совсем забыли, что новый фильм еще надо попытаться продать. Успокоившись, я пришел к выводу, что об этом не нужно сильно переживать, поскольку мое имя на афишах все еще гарантировало высокие кассовые сборы, по крайней мере, я на это надеялся. Джо Шенк, президент «Юнайтед Артистс», предупреждал меня, что кинопрокатчики не предоставят новому фильму такие же условия, как «Золотой лихорадке», самые крупные компании явно заняли выжидательную позицию. В прошлом они всегда живо интересовались моими новыми картинами, а теперь в их поведении я совсем не чувствовал былого энтузиазма. Более того, в Нью-Йорке появились трудности с поиском площадки для первого показа. Все кинотеатры города были заняты, по крайней мере, так мне сказали. Иными словами, нужно было ждать своей очереди.

Единственным свободным в Нью-Йорке был кинотеатр Джорджа М. Кохана. В его зрительном зале можно было разместить тысячу сто пятьдесят зрителей. Кинотеатр находился весьма далеко от центра и был своего рода белой вороной среди остальных. В принципе, это был даже не кинотеатр. Я взял в аренду четыре стены за семь тысяч долларов в неделю, гарантировав аренду в течение восьми недель. Более того, я сам должен был обеспечить и все остальное, включая менеджеров, кассира, уборщиков, киномеханика, рабочих сцены, световую и прочую рекламу. Я уже потратил два миллиона долларов, притом собственных, поэтому решил до конца играть по-крупному, арендовав весь кинотеатр целиком.

Тем временем Ривз договорился о премьерном показе фильма в Лос-Анджелесе в совершенно новом, недавно построенном кинотеатре. Эйнштейны все еще гостили в Калифорнии и захотели пойти на премьеру, хотя, я думаю, не подозревали, на что себя обрекают. В день премьеры они приехали ко мне, мы пообедали и отправились в город. Главная улица была заполнена людьми уже за несколько кварталов до кинотеатра. Сквозь толпу пытались пробиться полицейские машины и «скорая помощь», в районе кинотеатра все стеклянные витрины магазинов были выдавлены. С помощью чуть ли не взвода полиции нам удалось пробраться в фойе кинотеатра. Как же я ненавидел премьеры – их толкотню, собственную нервозность, запах духов, пота и чего-то еще, такого отвратительного и тошнотворного.

Надо сказать, что владелец построил великолепный кинотеатр, но, как и многие другие кинопрокатчики, мало что понимал в презентации фильмов. И вот картина началась. На экране возникли кадры с титрами, послышались первые приветственные аплодисменты. Наконец, дошла очередь и до первой сцены. Мое сердце ухнуло вниз. Это была комедийная сцена со статуей. Публика начала смеяться, вскоре смех превратился в восторженный рев – я достал их всех и в этот раз! Мне опять захотелось плакать от счастья. Три первых ролика зал смеялся, не умолкая, и я, чувствуя возбуждение, смеялся вместе со всеми.

А потом случилось невероятное. Внезапно на середине эпизода, когда весь зал просто умирал от смеха, показ остановили! В зале зажглись огни, и чей-то голос через репродуктор начал вещать:

– Прежде чем вы снова сможете наслаждаться этой великолепной комедией, мы бы хотели занять несколько минут вашего времени, чтобы рассказать о нашем прекрасном новом кинотеатре.

Я не верил своим ушам. Как безумный, я вскочил со своего места и помчался вверх по проходу:

– Где этот сукин сын? Я прибью его!

Весь зал был на моей стороне. По мере того как этот идиот продолжал рассказывать о достоинствах кинотеатра, публика начала топать, аплодировать и свистеть, и ему пришлось прекратить. В результате людям снова пришлось настраиваться на восприятие фильма, и это заняло целую часть. Но, несмотря на эти неожиданные обстоятельства, публике фильм понравился, а еще я заметил, как Эйнштейн украдкой вытирал глаза, – еще одно свидетельство, что все ученые безнадежно сентиментальны.

На следующий день, даже не дождавшись откликов в утренних газетах, я отправился в Нью-Йорк, рассчитывая прибыть туда за четыре дня до премьеры. Приехав, я, к своему ужасу, обнаружил, что никакой рекламы премьерного показа не было, за исключением общих и ничего не значащих лозунгов типа: «Наш старый друг снова с нами!» Мне пришлось воззвать к сотрудникам «Юнайтед Артистс»: «Отставьте все сантименты, дайте им информацию о премьере, ведь мы открываемся в черт знает каком месте».

Я скупил половину рекламного пространства в ведущих газетах Нью-Йорка, где каждый день крупным шрифтом печатали одно и то же объявление:

ЧАРЛЬЗ ЧАПЛИН

В ТЕАТРЕ КОХАНА

В ФИЛЬМЕ «ОГНИ БОЛЬШОГО ГОРОДА»

Сеансы в течение всего дня

Билеты – от 50 центов до одного доллара

Я потратил тридцать тысяч долларов на рекламу, а потом еще столько же на световую рекламу перед входом в кинотеатр. Времени оставалось мало, а дел много – и я не спал всю ночь перед премьерой, экспериментируя с кинопроектором, размером изображения на экране и резкостью. Утром следующего дня я встретился с прессой и ответил на все «зачем и почему» по поводу создания еще одного немого фильма.

В «Юнайтед Артистс» сомневались по поводу цены на входные билеты, потому что я заявил цену от одного доллара – за лучшие места, до пятидесяти центов – за все остальные. Как правило, все популярные кинотеатры брали от восьмидесяти пяти до тридцати центов за билет на звуковой фильм, к тому же с «живым» представлением перед показом. Я же исходил из того, что немой фильм был теперь чем-то особенным и повышал стоимость билета, а если публика действительно хочет посмотреть мой фильм, то ей все равно, сколько стоит билет – восемьдесят пять центов или доллар. Иначе говоря, я не пошел на компромисс.

Премьера прошла отлично. Но такой успех еще ничего не значил. Премьерный показ собирает публику, настроенную на положительное восприятие фильма, а вот что скажет обычный зритель? Эта мысль не давала мне спать половину ночи. Утром меня разбудил мой рекламный менеджер, который ворвался ко мне в спальню в одиннадцать утра, пританцовывая от возбуждения:

– Вы сделали это! Это настоящий хит! Люди с десяти утра выстроились в кассы! Очередь вокруг всего квартала, они даже перекрыли движение на дороге! Десять копов пытаются навести порядок, а публика прямо с боями рвется в кинотеатр. Вы бы послушали, как они смеются во время показа!

Меня охватила волна счастливого успокоения, я распорядился подать завтрак и оделся.

– Расскажи мне, над какими эпизодами они больше всего смеются.

Менеджер буквально поминутно расписал мне все эпизоды, когда люди просто смеялись, громко смеялись или хохотали.

– Вы должны видеть это сами, вам это точно понравится.

Его напору и энтузиазму просто нельзя было противостоять, и я согласился, но меня хватило только на полчаса. Я стоял вместе с другими зрителями в самом конце зала, а отовсюду несся неумолкаемый громкий хохот. Мне этого вполне хватило, я вышел из кинотеатра абсолютно довольным и дал волю своим чувствам, гуляя по Нью-Йорку следующие четыре часа. Время от времени я возвращался к кинотеатру и смотрел на длиннющие очереди вдоль жилых домов. Новый фильм получил исключительно положительные оценки.

Зал, рассчитанный на 1150 мест, приносил нам еженедельный доход в размере восьмидесяти тысяч долларов, и это продолжалось три недели.

В кинотеатре неподалеку, где было три тысячи зрительских мест, показывали звуковой фильм студии «Парамаунт» с Морисом Шевалье в главной роли. Они собрали всего тридцать восемь тысяч долларов. «Огни большого города» оставались на верхних позициях всех рейтингов около двенадцати недель, и чистая прибыль, после подсчета всех затрат, составила четыреста тысяч долларов. Мы временно сняли картину с показа по единственной причине – по просьбе нью-йоркских кинопрокатчиков, которые купили права на показ фильма и не хотели, чтобы картина оставалась в прокате, пока не дошла до сетей их кинотеатров.

Я планировал отправиться в Лондон и показать «Огни большого города» английским зрителям. В Нью-Йорке я проводил много времени с Ральфом Бартоном, моим хорошим приятелем, одним из редакторов «Нью-Йоркера», который только что закончил работать над иллюстрацией нового издания бальзаковских «Озорных рассказов». Ральфу было всего тридцать семь, он слыл высокообразованным и эксцентричным человеком и пять раз был женат. Последняя женитьба, а затем развод повергли его в глубокую депрессию, и Ральф попытался покончить с собой, приняв слишком большую дозу чего-то там, уж не знаю чего. Я пригласил его отправиться в Европу в качестве своего гостя, полагая, что перемена мест благотворно повлияет на него. И вот вдвоем мы поднялись на борт «Олимпика» – того самого судна, на котором я вернулся в Англию в первый раз.