Психика возникла в море. Водная среда сделала возможной ее существование. Все ранние стадии процесса проходили в воде: зарождение жизни, возникновение животных, эволюция мозга и нервной системы, появление сложноорганизованного строения тела, благодаря которому иметь мозг становится выгодно. Первые вылазки на сушу состоялись, вероятно, вскоре после того промежутка истории, который описан в первых главах, — как минимум около 420 миллионов лет назад, а может быть, и раньше. Но ранняя история животных — это история морской жизни. Когда животные выползли на сушу, они взяли море с собой. Все основные жизненные процессы происходят в наполненных водой клетках, окруженных мембранами, микроскопических контейнерах, чье содержимое — не что иное, как реликты моря. В главе 1 я писал, что встреча с осьминогом — наиболее близкий аналог встречи с разумным пришельцем. Но он не совсем пришелец — мы оба создания планеты Земля и ее океанов.

Свойства, сделавшие море столь продуктивным для возникновения жизни и разума, для нас обычно невидимы. Они работают на микроуровне. Море с виду не меняется, когда мы на него воздействуем, — тогда как, например, порубка леса являет собой зримый и несомненный факт. Когда в море сбрасывают отходы, кажется, что они просто уплывают или растворяются. В итоге острота экологических проблем в океанах часто недооценивается, а меры, которые мы могли бы принять для их спасения, редко дают непосредственные наглядные результаты.

Иногда результаты нашего воздействия заметны, стоит только заглянуть ниже поверхности воды. План этой книги я начал обдумывать в 2008 году. Я купил маленькую квартирку в Сиднее, поблизости от побережья, чтобы жить там, когда в Северном полушарии летний сезон. Как и на всем побережье в обе стороны от Сиднея, на этом участке долго вели хищнический вылов рыбы, и на заре нового тысячелетия эти воды почти опустели. Но в 2002 году одна маленькая бухточка была объявлена морским заповедником, где вся фауна стала охраняемой. Через несколько лет она кишела рыбой и другими животными, и там я встретился с головоногими, которые вдохновили меня написать эту книгу.

Эффективность заповедников обнадеживает, но океану угрожают крупномасштабные бедствия. Хищнический вылов — самое очевидное из них: все, что плавает, чаще и чаще без разбору сгребают в трюмы сейнеров. На наши возможности изменить что-то накладывают ограничения не только алчность и конфликт интересов, но и трудность в оценке проблемы и понимании собственных разрушительных потенциалов. Море с виду не меняется после того, как сейнеры ушли.

В конце XIX века, после выхода «Происхождения видов», важнейшим сторонником Дарвина среди ученых был Томас Гексли, сам пользовавшийся репутацией ведущего биолога. К середине столетия рыболовецкие компании Северного моря стали задаваться вопросом, не истощаются ли рыбные ресурсы, и Гексли пригласили в качестве эксперта. Он объявил, что беспокоиться не о чем. Он провел некоторые элементарные подсчеты продуктивности моря и доли изымаемой рыбы и в докладе 1883 года вынес заключение:

Его оптимизм оказался катастрофической ошибкой. Уже через несколько десятилетий многие из перечисленных рыбных ресурсов, особенно треска, оказались под серьезной угрозой. За свою самоуверенность Гексли приобрел дурную славу. Нельзя сказать, чтобы совсем уж незаслуженно, однако его хулители упускают из виду (иногда сознательно) несколько слов в приведенной мною роковой цитате: «при современных методах рыбной ловли».

Даже с учетом этой поправки Гексли мог заблуждаться, но среди факторов, повинных в том, что человечество двинулось по неверному пути, безусловно, присутствует неспособность предвидеть изменения в технологии морских промыслов. Эти изменения, в свою очередь, привели к изменению объемов ресурсов, изымаемых из моря. С ростом механизации снастей, появлением холодильников и радаров для выслеживания косяков рыбы «современные» (для Гексли) методы ловли исчезли вскоре после его бодрого заявления — как и рыба.

Хищнический вылов рыбы начался еще в XIX веке и продолжается, хотя и с меньшей прибыльностью, поныне. Вторая проблема океанов — изменения химического состава. Эта угроза еще незаметнее для наблюдателя, еще глобальнее по своему происхождению, и потому с ней еще труднее бороться.

Например, закисление. По мере того как в атмосфере растет содержание углекислого газа из-за сжигания ископаемого топлива, его излишки растворяются в морской воде. Таким образом меняется кислотность воды, которая в норме бывает слабощелочной.

Это отражается на обмене веществ множества представителей морской фауны, включая головоногих, и особенно тяжело сказывается на кораллах и других организмах, имеющих кальциевые скелеты. Их твердые части размягчаются и растворяются в измененной морской воде.

Когда я уже дописывал эту книгу, мне случилось обедать с Эндрю Барроном, специалистом по пчелам. Мы с ним и моим коллегой-философом Колином Кляйном собрались, чтобы обсудить вопрос эволюционных корней субъективного опыта. Узнав, что Эндрю занимается пчелами, я решил спросить, что он думает по поводу «вымирания колоний», бедствия, которое с недавних пор поражает пчел по всему миру.

Эта проблема обнаружилась около 2007 года. Во многих странах колонии пчел стали гибнуть, и как следствие, без опыления остаются культуры, зависимые от пчел, — яблони, клубника и многие другие. Ввиду экономического значения пчел как опылителей причинам «вымираний» уделяется большое внимание. Явление, очевидно, носит глобальный характер, а не местный. Но распространяется оно с большой скоростью. Какой-то паразит? Грибок? Ядовитые химикаты? Когда я спросил об этом Баррона, он ответил, что ученые начинают разбираться в том, что происходит. Так какой же фактор вызывает гибель пчел? Он ответил, что, насколько они могут судить, фактор не один. Скорее на протяжении многих лет в жизни пчел все больше возрастало количество мелких факторов стресса: загрязнение, новые микробы, разрушение окружающей среды. Долгое время, пока эти факторы накапливались, пчелы могли справляться с ними. Колонии преодолевали стрессовую нагрузку, усиленно трудясь. Хотя видимого страдания это им не причиняло, способность пчел справляться с этими проблемами постепенно истощалась. В конце концов нагрузка достигла критической точки, и колонии медоносных пчел начали попросту гибнуть. Они разрушались буквально на глазах — не потому, что их внезапно поразил какой-то вредитель, а потому, что их ресурсы стрессоустойчивости истощились. Теперь производители фруктов в отчаянии перевозят пчелиные рои из сада в сад за тысячи миль, пытаясь хоть как-то опылить свои будущие урожаи с помощью тех пчел, у которых пока еще хватает на это сил.

Я усвоил эту историю и теперь рассматриваю океан с аналогичной точки зрения. Это пространство биологической созидательности настолько обширно, что в течение многих веков мы могли поступать с ним как угодно без особого вреда для него. Но теперь наша способность подвергать нагрузке его экосистемы существенно выросла. Он поглощает эту нагрузку — не то чтобы незаметно, но зачастую так, что это непросто заметить, зато легко игнорировать, когда речь идет о деньгах. Кое-где процесс зашел уже слишком далеко. Во многих частях мирового океана есть так называемые мертвые зоны, где не могут выжить животные, да и вообще мало что может выжить — в первую очередь из-за обеднения кислородом. Вероятно, мертвые зоны возникали и раньше время от времени естественным путем, но сейчас они приобретают характер масштабного бедствия. Некоторые из них появляются и исчезают сезонно, следуя губительному ритму выбросов удобрений с земледельческих хозяйств на берегу; другие более постоянны. «Мертвая зона» — место, где океан обратился в свою противоположность.

Для человека есть много причин восхищаться океанами и быть неравнодушным к их судьбе, и я надеюсь, что эта книга добавит еще одну. Окунувшись в море, вы окунаетесь в нашу всеобщую колыбель.