По части маскировки осьминогам нет равных. Они могут оставаться совершенно невидимыми для наблюдателя — причем наблюдателя, который специально их ищет, — сидя в метре от него. Задачу им облегчает то, что, в отличие от каракатиц, у осьминогов практически нет твердых частей тела и они могут принимать чуть ли не любую форму. Гигантские каракатицы не могут так идеально дурачить наблюдателя, как осьминоги, но некоторые к этому идеалу приближаются. Лучший образец маскировки среди каракатиц я наблюдал у красной каракатицы (Sepia mestus). Это некрупный вид, вырастающий не более чем до 15 см в длину. Ее английское название «каракатица-жница» мрачновато для нее — это милейшее животное, какое только можно себе представить. Обычно они приглушенного красного оттенка с желтой обводкой вокруг глаз. Этот экземпляр попался мне среди водорослей. Когда мы друг друга заметили, каракатица испугалась. Она пустилась в бегство, пытаясь укрыться то в водорослях, то за скалами. И вдруг она выскочила в открытый проход между скал с разбросанными по дну редкими камнями и исчезла. Раз — и я ее не вижу.

Я знал, что эти каракатицы умеют притворяться пестрыми камнями, и определенно ожидал, что она где-то тут — камнем прикидывается. Посреди прохода лежал небольшой камень. Я взглянул и подумал: ну, это и вправду камень. Я отправился в другой конец прохода, откуда она должна была выплыть, но ее и след простыл. Я вернулся снова осмотреть проход. И взглянуть на тот камень. При ближайшем рассмотрении он оказался каракатицей. Убедившись, что мое внимание сосредоточено на ней, она прекратила изображать камень и приняла свою обычную малиновую окраску. Так что я искал малютку-каракатицу, похожую на камень, зная притом, где искать, но она меня все равно одурачила.

Я все еще наблюдал, как она меняет краски, как вдруг откуда ни возьмись вынырнула зеленая мурена с разинутой пастью и бросилась на нее. Каракатица выпустила облако чернил — у них такие же чернила, как у осьминогов и кальмаров. Оно походило на клуб черного дыма, словно каракатица загорелась. Я попробовал заглянуть в проход, но там все было черным-черно, и я лишь мельком увидел беспомощную каракатицу в зубах мурены, которая мотала ее во все стороны. Меня заедала совесть, поскольку это из-за меня, наверное, каракатица отвлеклась и мурена воспользовалась случаем.

Чернила все еще клубились. После такого свирепого нападения я уже мысленно попрощался с каракатицей. Но затем она выплыла из черного облака — странно приплюснутая, безумной расцветки, с растопыренными плавниками. Она выглядела оглушенной, раненой, но плавать могла. На спине у нее осталась лишь одна крупная отметина от укуса, вокруг глаз все еще держались желтые полосы. Поначалу она плавала беспорядочными пьяными зигзагами. Потом спрямила курс и направилась в укрытие под другую скалу.

Я был поражен. Я знаю мурен как высокопрофессиональных хищников, особенно в ближнем бою среди скал и водорослей. Они состоят из сплошных зубов, мышц и змеиной силы. Когда мурена напала на каракатицу, казалось, что у той нет никаких шансов. Каракатица лишена зубов, костей и брони. Она похожа не на плоскую змею, а на игрушечный дирижабль. И все же она спаслась.

Считается, что первоначальной функцией смены окраски у головоногих — то есть ее эволюционной первопричиной — была маскировка. Когда головоногие утратили раковину и отправились в свободное плавание по морям, кишащим зубастыми рыбами, маскировка была одним из способов не попасть к ним на обед. Маскировка — полная противоположность коммуникации: окраска нужна затем, чтобы вас не увидели или не узнали. У некоторых видов впоследствии появилась сигнальная окраска — маскировочный механизм был приспособлен к нуждам коммуникации и обмена посланиями. Теперь краски и узоры демонстрируются для того, чтобы их видели и замечали наблюдатели — например, соперники или потенциальные брачные партнеры.

Промежуточное положение между очевидными примерами маскировки и коммуникации занимают демонстрации устрашения. Это яркие расцветки, которые часто демонстрируются при бегстве от хищника. Предполагается, что их цель — ошарашить или сбить с толку противника, внезапно приняв новый необычный облик, так чтобы хищник замер или оказался дезориентирован. В данном случае цель демонстрации — чтобы ее заметили, но она не несет никакой информации для адресата. Она всего лишь должна огорошить, помешать погоне.

В брачный сезон самцы гигантской каракатицы устраивают ритуализированные представления, в которых задействованы сложные сочетания телодвижений и узоров на коже. Самое эффектное из этих зрелищ можно наблюдать на южном побережье Австралии, неподалеку от промышленного города Уайалла. Тысячи гигантских каракатиц собираются там ежегодно зимой, чтобы спариться и отложить яйца на мелководье. Неизвестно, почему они выбирают именно это место, но именно там лучше всего наблюдать самый поразительный феномен коммуникации головоногих.

Крупный самец пытается стать «супругом» самке, монополизируя ее и отгоняя других самцов. При появлении самца-соперника оба начинают состязаться в демонстрациях. Два самца укладываются в воде параллельно, бок о бок, на небольшом расстоянии друг от друга. Каждый вытягивается в длину насколько возможно, слегка изогнувшись. Оба переливаются всеми красками и узорами. Растянувшись в одну сторону, каракатица затем поворачивается на 180 градусов и вытягивается в другом направлении. Эти развороты, степенные и целенаправленные, напоминают танец при дворе какого-нибудь галантного французского короля. Растягивания же больше похожи на соревнования по йоге.

Такая смесь йоги и марлезонского балета вполне успешно помогает определить, какой из самцов больше, и более крупный практически всегда выигрывает. Более мелкий вынужден уступить. Самка в это время спокойно дрейфует, то приближаясь к своему переливающемуся партнеру, то отплывая дальше. Секс между каракатицами — в случае если дело им закончится — по меркам животного царства происходит мирно. Они спариваются в позиции «голова к голове». Самец пытается обхватить самку спереди. Если она принимает его, он обвивает ее голову щупальцами. После того как каракатицы приняли эту позу, пару минут они проводят неподвижно. В это время самец направляет на самку струю воды из сифона. Затем он четвертым левым щупальцем берет сперматофор — «пакет» с семенем — и помещает его в специальный семяприемник под клювом самки, после чего быстрым движением вскрывает «пакет». Пара расстается.

У кальмаров также достаточно развито общение с помощью цветовых сигналов, и оно часто бывает сложным и загадочным. Некоторые сигналы легко дешифруются и являются общими для нескольких различных видов. Например, когда самец приближается к самке, она может продемонстрировать отчетливую белую полосу, которая означает «нет». Позже я расскажу об этих сигнальных системах подробнее, но вначале я хотел бы высказать кое-какие собственные соображения об окраске каракатиц.

Допустим, маскировка и коммуникация — две функции изменения окраски у головоногих. Ради них способность менять окраску возникла и поддерживалась в ходе эволюции. Но то, что смена окраски имеет эти функции, не означает, что всякая наблюдаемая нами окраска — сигнал или маскировка. Мне кажется, что некоторые головоногие, особенно каракатицы, обладают выразительностью, выходящей далеко за пределы каких-либо биологических функций. Многие узоры у них никак не могут служить маскировкой и вместе с тем появляются в отсутствие очевидного «адресата» сигнала. Некоторые каракатицы и осьминоги чуть ли не постоянно демонстрируют калейдоскопическую смену красок, которая как будто вообще не связана с внешними событиями. Скорее она похожа на непроизвольное выражение внутреннего электрохимического буйства. Как только механизм управления цветом подключается к электросети мозга, всевозможные краски и узоры могут возникать просто как побочный продукт того, что происходит внутри.

Так я понимаю смену окраски у гигантских каракатиц: зачастую это непроизвольное выражение процессов, протекающих во внутреннем мире животного. Их закономерности обусловлены вспышками и приливами активности, а также более мелкими изменениями. Если вблизи рассматривать «морду» каракатицы — область между глазами и основанием первой пары щупалец, — нередко можно увидеть продолжительное мерцание очень тонких полутонов. Возможно, это механизм смены окраски, работающий вхолостую. Однажды я на протяжении нескольких дней наблюдал за каракатицей, которую прозвал Бранкузи. Этот экземпляр редко принимал яркую окраску. Зато он порой складывал щупальца в необычную фигуру и затем застывал в таком виде совершенно неподвижно, как скульптура, не шевелясь, сколько бы я за ним ни наблюдал. Он поднимал внутреннюю пару щупалец, как рожки, но кончики их выгибал вниз, в направлении дна. Бранкузи предпочитал форму цвету, но если приглядеться ближе, можно было заметить непрерывную сумятицу красок на его морде. У других животных я часто замечал постоянную смену оттенков в области под глазами — словно анимированный макияж.

Согласен, что каракатицы умеют тщательно контролировать цвет своей кожи, когда им это требуется. Они могут принять покровительственную или агрессивную окраску в одно мгновение. Любые изменения окраски, бесполезные для сигналов или маскировки, с эволюционной точки зрения — побочные эффекты. Если бы они были вредными, отбор устранил бы их. Но, вероятно, они не особенно вредят. Точнее, они могли бы вредить — привлекая нежелательное внимание — мелким головоногим, но не вредят гигантским каракатицам, которые достаточно крупны, так что большинство хищников на них не посягает.

Еще одна возможность связана со спекулятивными догадками о цветовых ощущениях, которые я излагал выше. Предположим, изменение окраски головоногого влияет на световые волны, попадающие на его кожные сенсоры. Тогда эти перманентные малозаметные изменения окраски могут отчасти быть инструментом восприятия цветовой среды.

Кроме того, я понимаю, что немалая доля озадачивших меня изменений окраски, возможно, была вызвана моим собственным присутствием. Наблюдая за подобными демонстрациями, я часто стараюсь держаться в стороне, на достаточном расстоянии. Я также устанавливал перед домиками осьминогов видеокамеры и уходил на несколько часов, чтобы узнать, что они делают, когда поблизости никого нет. Животные нередко демонстрируют загадочную череду сменяющихся красок даже тогда, когда, насколько мне известно, рядом нет других осьминогов. Возможно, в подобных случаях они адресуют свое послание камере. Не исключено. Но есть и другой вариант — больше доверять своим глазам. По моему мнению, дело в том, что у этих животных хитроумная система, предназначенная для маскировки и коммуникации, подключена к мозгу таким образом, что порождает всевозможные выверты в плане выражения — нечто вроде непрерывного цветового бормотания.