Кожа каракатицы — многослойный экран, управляемый непосредственно мозгом. Нейроны от мозга выходят через тело в кожу, где они управляют мышцами. Мышцы, в свою очередь, управляют миллионами пигментных мешочков, подобных пикселям. Когда каракатица что-то чувствует или принимает решение, ее цвет меняется в мгновение ока.

Вот как это устроено. У кожи есть внешний слой, дерма, который служит оболочкой. Ниже располагается слой, содержащий хроматофоры — самый важный элемент управления цветом. В одном хроматофоре несколько различных типов клеток. Одна клетка содержит мешочек с пигментом. Вокруг нее — десяток или даже два мышечных клеток, которые придают мешочку разнообразные формы. Эти мышцы управляются мозгом. Они растягивают мешочек, чтобы цвет проявился, или расслабляют его, чтобы вызвать противоположный эффект.

Каждый хроматофор несет пигмент только одного цвета. У разных видов головоногих разные пигменты, и обычно у животного их по три типа. У гигантской каракатицы хроматофоры красные, желтые и черно-коричневые. Каждый в диаметре менее миллиметра.

Этот механизм объясняет некоторые цвета головоногих, но не все. Гигантская каракатица может получить красный или желтый цвет, активировав соответствующие хроматофоры, и оранжевый, скомбинировав оба. Но этот механизм не предусматривает возможности получить другие цвета, которые наблюдаются у каракатиц. Так невозможно получить синий, зеленый, фиолетовый или серебристо-белый. Эти цвета дает механизм, помещающийся в более глубоких слоях кожи. Там находятся несколько типов отражающих клеток. Эти клетки, в отличие от хроматофоров, не содержат постоянных пигментов, а отражают попадающий на них свет. И отражение не простое, не как в обычном зеркале. В иридофорах свет многократно отражается рикошетом и фильтруется сквозь микроскопические стопки пластинок. Эти пластинки разделяют и направляют разные световые волны, отражая цвета, иные, чем свет «на входе». Так, среди прочего, получаются зеленые и синие оттенки, которых не могут дать хроматофоры. Эти клетки не связаны напрямую с мозгом, но, по-видимому, отчасти управляются (медленнее) другими химическими сигналами. Сразу под иридофорами расположены лейкофоры, еще один тип отражающих клеток, — они не изменяют свет, а просто отражают его зеркально. Поэтому они чаще всего выглядят белыми, хотя могут отражать любой цвет. Поскольку хроматофоры располагаются выше отражающих клеток, то они накладывают свой отсвет на все эффекты, создаваемые отражающими клетками. Когда хроматофоры расширяются, изменяется свет, проходящий сквозь них к отражающим клеткам, а следовательно, и тот, который отражается.

Представьте себе кожу каракатицы сбоку в разрезе. Мы увидим верхний слой, затем слой, заполненный миллионами крошечных красочных мешочков, каждый из которых постоянно растягивается и сжимается, то показывая, то скрывая пигментное содержимое. Это происходит на огромной скорости, с помощью многочисленных мышц. Часть света проходит сквозь этот слой и попадает на следующий, где его отразят и отфильтруют стопки зеркал. Эти клетки тоже меняют форму, намного медленнее, когда получают откуда-нибудь химический сигнал. Еще дальше вглубь простые зеркальные клетки отражают любой свет, который до них дойдет.

Вот схема слоев:

Предположим, у гигантской каракатицы около 10 миллионов хроматофоров. Тогда, в грубом приближении, этот слой кожи животного — аналог экрана с разрешением в 10 мегапикселей. В грубом приближении — поскольку эти пиксели, очевидно, управляются не по отдельности, а локальными кластерами, и поскольку каждый хроматофор дает только один цвет. Некоторые пиксели, кроме того, располагаются поверх других, так что один и тот же участок кожи может давать разные цвета. Слои ниже хроматофоров еще усложняют картину.

Цветные слои кожи головоногих — тонкие и хрупкие. Каракатицы выглядят совсем иначе, когда их кожа слезает от старости или травмы. Они покрываются тусклыми белыми пятнами. Их волшебная кожа — лишь тонкая пленочка, само тело у них просто белое.

У животных, которых я наблюдаю, «основные» оттенки — красные, в том смысле, что их можно видеть чаще всего. Их диапазон — от бордового до алого, как пожарная машина. Нередко красный фон украшен узорами, которые под водой смотрятся серебристо-белыми. Они образуют точки и прожилки, вспыхивают мелкими зубчиками или жемчужными ожерельями. Другие цвета проявляются пятнами — желтые, оранжевые, оливково-зеленые. Их рисунок может быть неподвижен, но расцветка редко держится подолгу. Их «движущиеся» орнаменты — словно фильмы, которые каракатица проигрывает на экране своей кожи. Например, так называемые бегущие облака. Вдоль тела, от переднего конца к заднему или наоборот, ритмично пробегают чередующиеся волны темных и светлых пятен. Однажды я наблюдал сверху за крупной каракатицей и увидел, что она показала левым боком «бегущее облако» другой каракатице, сидевшей под камнем, тогда как правый бок, обращенный в море, имел неподвижную маскировочную окраску.

Смена цвета у каракатицы часто сопровождается сменой формы тела и фактуры кожи. Иногда они плавают, вздыбив на спине десятки «бородавок», образованных кожными складками. «Бородавки» напоминают уменьшенные до размеров в пару сантиметров пластины на хребте стегозавра. Но внутри них нет ничего твердого, и они могут появиться за одну секунду. Кожа вокруг глаз способна на искусное формирование мелких деталей. Многие каракатицы могут создавать кожные складки и тонкие жгутики над глазами. Они похожи на тщательно сконструированные накладные брови.

В состоянии покоя восемь щупалец каракатицы свисают спереди и смотрятся одинаково. Щупальцам головоногих принято давать номера от 1 до 4 слева и справа. Начиная с макушки идут правое первое и левое первое. Спереди они представляются «внутренними». Если считать наружу от них, следующими будут второе правое и второе левое, затем третья пара и, наконец, четвертая. У самцов гигантской каракатицы четвертая пара больше, чем у самок. Демонстрируя агрессию, самцы нередко сплющивают четвертые щупальца, так что те превращаются в широкие лезвия.

Еще один агрессивный жест — когда первая пара щупальцев поднята вверх, словно рожки. У некоторых каракатиц эти рожки принимают изящный волнообразный изгиб. Другие складывают щупальца в скрипичные завитки, крючья или клюшки. В особо замысловатых случаях каракатица может использовать три или четыре разных уровня расстановки щупалец. Первая пара поднята вверх и вытянута прямо, вторая пара опущена чуть ниже и изогнута в форме рожек, возможно с загнутыми кончиками, еще ниже третья пара и, наконец, четвертая — уплощенная, чтобы казаться как можно больше. Некоторых безобидных рыб каракатицы почему-то явно ненавидят и встречают их появление поднятыми щупальцами, сложенными в рожки и крючья.

Все эти формы поведения имеют индивидуальные отличия. Иногда я запоминал особь в течение долгого времени, иногда узнавал уже через неделю. Не так просто узнавать животных, которые умеют самовольно полностью менять цвет и форму, но иногда помогает приметный шрам. Потом я научился также запоминать белые пятнышки на оборчатом плавнике, которые, по-видимому, стабильны и неповторимы, как отпечатки пальцев. Разные особи реагируют на меня по-разному, даже будучи одного пола и размера, в одном и том же месте, в то же время года. Самый приветливый стиль взаимодействия — дружелюбное любопытство, о котором я упоминал выше. Некоторые особи подплывали, демонстрируя спокойную окраску, и наблюдали вблизи. Самые дружелюбные протягивали щупальце потрогать меня. Это случается довольно редко. Каракатица висит в толще воды, слегка шевеля плавниками или пуская невидимую водяную струю. Мы плаваем, она держится на определенном расстоянии, отодвигаясь, когда я приближаюсь, а порой приближаясь, когда я отодвигаюсь. Но в конце концов она позволяет расстоянию сократиться, и теперь нас разделяет меньше метра. Я протягиваю руку к ее щупальцам, но не дотрагиваюсь до них. Каракатица вытягивает кончики одного-двух щупальцев и трогает мою руку.

Всякий раз, когда это происходило, дело ограничивалось одним разом. После короткого соприкосновения каракатица отпрядывала и вновь держалась на исходном расстоянии. Ее любопытства хватало на то, чтобы дотронуться до меня, но, раз дотронувшись, она возвращалась на прежнее место. Одно из возможных истолкований такого поведения — каракатица проверяет, съедобен ли я. Но человек намного крупнее каракатицы, питающейся крабами и рыбой, которых можно схватить целиком. Не думаю, что я представлял для нее интерес как обед.

У некоторых особей, необязательно дружелюбных, узнаваемая манера менять окраску. Порой мне встречаются каракатицы, демонстрирующие цвета, которые словно бы не приходят в голову другим, или особо эффектные узоры. Одного самца я прозвал Матиссом. Дело было несколько лет назад. Он был из числа дружелюбных; я наблюдал его на протяжении нескольких дней. Все его узоры были необычайно изощренными, но отличался он не только этой особенностью. Он неспешно кружил, окрашенный в красно-белые цвета, и вдруг ни с того ни с сего вспыхивал ярко-желтым. Этот цвет заливал все его тело, не оставляя ни единого пятна, и держался долю секунды. Только что он был темно-красным, в полосах и прожилках — и вдруг в одно мгновение обратился в солнышко, имеющее форму каракатицы. Затем вспышка гасла, уже не так быстро. На желтом проступали оранжевые пятна, темнели. Возвращался рисунок. Секунд через десять Матисс снова становился темно-красным.

Пожелтение не сопровождалось поднятыми щупальцами и другими жестами; не было никаких признаков беспокойства. Мне встречались сведения, что у других головоногих «однотонный желтый» означает тревогу. Не исключаю, что Матисс был встревожен, но почему во всем остальном он выглядел настолько спокойно? Иногда он мигал желтыми узорами при появлении назойливой рыбы, но этот желтый цвет был более темным и сопровождался жестикуляцией щупалец. Наблюдаемые мною вспышки однотонного канареечно-желтого казались элементом какого-то другого поведения. Ему как будто просто нравились эти красочные фейерверки.

В последующие годы я не раз наблюдал эти «желтые вспышки» у других каракатиц, хотя никто из них не озарял подводный мир так, как Матисс. С учетом того, что я говорил о механизме смены окраски, несложно догадаться, как это происходит. У гигантской каракатицы часть хроматофоров желтая, так что они, очевидно, резко расширяют эти хроматофоры, сжимая остальные и отодвигая их на второй план.

Прошло уже немало времени после смерти Матисса, когда объявилась каракатица с такими артистическими способностями, каких я еще не встречал. Больше всего этому экземпляру подходило прозвище Кандинский.

У Кандинского были неизменные привычки и постоянное жилище. В отличие от Матисса, он не выделялся какой-то определенной окраской. Он играл теми же цветами и узорами, что другие каракатицы, но куда более экстравагантно. В течение недели в 2009 году, пытаясь заснять его как следует, я ходил к нему в гости. Каждый вечер я приплывал и дожидался его, лежа на поверхности воды над его гнездом, которое находилось на глубине около трех с половиной метров. В конце концов он вылезал и занимал место у верхушки своего камня, глядя в сторону океана. Два щупальца он поднимал вверх, а остальными шевелил снизу. Я нырял ему навстречу.

Когда я спускался к нему, его щупальца устраивали пляску, словно набор церемониальных копий. Иногда он завязывал пару щупалец в узел над головой. Поднятые щупальца обычно означают беспокойство и даже враждебность, но непохоже, чтобы это было применимо к Кандинскому, — он демонстрировал подобные сложные позы постоянно, даже когда я находился достаточно далеко от него. Его излюбленными расцветками были огненные сочетания красного и оранжевого, с добавлением бледных оранжево-зеленых тонов, и он нередко комбинировал эти цвета с «бегущими облаками», когда по коже пробегают волны темных пятен. Похожие на потоки слез узоры струились по его внутренней паре щупалец. Повисев немного в толще воды у своей любимой скалы, он отправлялся обходить дозором отмели. Он не принадлежал к числу дружелюбных особей, но подпускал меня к себе близко, петляя по рифам вокруг своего убежища.

Некоторые каракатицы выглядят дружелюбными и любопытными, однако есть и другая разновидность реакции на подводного исследователя — крайняя враждебность. К счастью, она встречается реже, чем дружелюбие. Самое большое впечатление на меня произвела встреча с крупным самцом в том месте, где мне неоднократно попадались очень дружелюбные каракатицы. Каждый раз, когда я оказываюсь у этого скалистого уступа, я вспоминаю о приятных встречах. Но в тот раз я столкнулся с идеальным выражением враждебности, которое буквально вытанцовывалось в красках и формах.

Подплывая, вначале я увидел под скалистым козырьком массу извивающихся щупалец. Они были красно-желто-коричневые. Животное выглядывало из колышущихся водорослей, размахивая щупальцами в разные стороны. Поначалу я решил, что это маскировочное поведение — что он машет щупальцами в такт колыханиям травы. Я приблизился и увидел, что в его расцветке появились новые краски — серебристо-белые полосы. Это были не обычные спокойные мерцания в области головы и щупалец, а более крупные участки, которые резко вспыхивали и гасли. Его нижние щупальца были расставлены веером, а остальные возвышались лесом рогов. Он мгновенно среагировал и тут же стремительно бросился на меня. Я поспешно отплыл назад. Некоторое время он преследовал меня, затем прервал погоню и вернулся в гнездо. Я подождал, затем снова осторожно подобрался поближе. Он вылетел на меня, словно средневековое стенобитное орудие, оснащенное реактивным двигателем.

Во время этих нападений он принимал облик, страшнее которого мне видеть не приходилось: пламенеющие оранжевые краски, щупальца в виде рогов и серпов, кожные складки, словно помятые железные доспехи. Порой его внутренние щупальца вздымались вверх и корчились. Раз он воздел вверх почти все щупальца и сплел их вместе, опущенной осталась только одна пара, а морда смотрела из середины этого обрамления. Я подумал: прямо жерло ада. Как будто бы он, на свой моллюсковый лад, понимал, что пугает людей, и старался воспроизвести образ вечного проклятия, нечто призванное поразить нас в самое сердце.

Я проявил настойчивость и продолжал осторожно возвращаться. Он продолжал отгонять меня, но вскоре я заметил, что он особо не старается меня достать, и он не сделал этого, когда я стал отступать медленнее. Мне стало любопытно, какая доля блефа в этих нападениях, а какая — настоящих злых намерений. Затем я попробовал новую тактику. Если он устрашающе машет щупальцами в мою сторону, почему бы самому на него не замахнуться? В следующий раз, когда он выскочил, я отступил не так далеко и выпростал перед собой руки, так что трубки акваланга разметались в стороны. Это привлекло его внимание. Он все еще как будто намеревался наскакивать, но почти не сдвинулся с места, и машущие движения щупалец стали затихать. Его демонстрации становились все скромнее и скромнее, и скоро щупальца успокоились, а колючие бородавки опали. Наконец я смог к нему приблизиться. Он стоял в воде прямо напротив меня и как будто косился в сторону, глядя поверх моего плеча, уже намного спокойнее. Когда я оказался перед ним, он внезапно наскочил на меня снова, сначала опустив голову, а потом зашевелив щупальцами. Я решил, что подружиться ближе вряд ли удастся.

Есть и еще одна примечательная форма общения человека с каракатицей, хотя слово «общение» в данном случае не очень подходит. Некоторые каракатицы относятся к нам с равнодушием, глубину которого трудно описать. И в некотором смысле это самое интересное поведение. Эти каракатицы словно вообще не воспринимают вас как живое существо. Когда они неподвижны, они обычно не смотрят на человека прямо (как часто делают другие особи), а косятся через его плечо. Если вы шевелитесь, они тоже корректируют свое положение. Они поддерживают отсутствие контакта.

Это глубокое равнодушие иногда наблюдается у каракатиц, когда они отправляются в свои петляющие походы по рифам. Во время таких походов каракатица может заглядывать под камни или просто блуждать. Основную долю времени они, вероятно, ищут еду или партнеров, но нередко это выглядит так, словно они не особо стараются. Затеявшая обход каракатица может проявить дружелюбие или по крайней мере любопытство, остановившись поглазеть на вас, перед тем как отправиться восвояси. Но некоторые игнорируют вас, как бы близко вы ни подплывали — даже если вы у них прямо перед глазами. Однажды на меня столь упорно не обращали внимания, что я заступил животному дорогу, просто чтобы посмотреть, что оно будет делать. Произошедшее затем напоминало экзистенциалистскую игру в «ястребов и голубей». Каракатица подплывала ближе и ближе, по-прежнему не признавая моего присутствия, пока между нами не осталось сантиметров тридцать. Тогда она подняла на меня глаза, посмотрела с совершенно неописуемым выражением — могу сказать только, что оно означало что-то вроде «да тут и смотреть не на что», — проскользнула мимо и уплыла.

Какую роль мы играем в таких случаях? Чем мы им представляемся? Мы, безусловно, воспринимаемся как огромные подвижные существа. Но ведь тогда мы явно должны представлять собой потенциальную опасность или как минимум интерес? Другие каракатицы нас так и воспринимают — как гостей, с которыми можно знакомиться или отгонять их устрашающими демонстрациями. Но иногда, похоже, мы вообще не воспринимаемся ими как живые существа. Столь полное игнорирование заставляет задаться вопросом, насколько реально ваше бытие в их подводном мире — словно вы одно из тех привидений, которые не осознают, что они привидения.