История, которую я пытаюсь рассказать, повествует о плавности изменений: по мере того как усложнялись чувства, действия и память, с ними усложнялось и переживание опыта. Наш собственный пример показывает, что субъективный опыт не подчиняется принципу «либо есть, либо нет». Нам известны полусознательные состояния различного рода — такие как пробуждение от сна. Эволюция подразумевает пробуждение в других временны́х масштабах.

Но, возможно, все эти рассуждения ошибочны. Постепенное развитие субъективности из простых древних форм — это лишь один вариант, причем самые достоверные данные, которые у нас имеются на этот счет, свидетельствуют как раз против этого варианта — данные о нашем собственном мозге. Одну из возможностей такой точки зрения открывает несчастный случай 1988 года — отравление женщины угарным газом из-за неисправного водогрейного котла в душе. У пациентки, известной лишь по инициалам Д. Ф., серьезно пострадал мозг. В результате отравления она почти ослепла. Она перестала воспринимать форму и расположение предметов в поле зрения. Она видела лишь смутные цветные пятна. И все же оказалось, что она сохранила способность вполне успешно оперировать предметами в пространстве вокруг себя. Например, она могла засовывать письма в почтовый ящик, причем щель ящика могла располагаться под разными углами. Однако она не могла описать расположение щели или указать на нее пальцем. С точки зрения субъективного опыта она вообще не могла различить, где у ящика щель, и все же письмо туда попадало.

Д. Ф. тщательно обследовали специалисты по зрению — Дэвид Мильнер и Мелвин Гудейл. Сопоставив ее случай с другими типами повреждений мозга и предыдущими анатомическими исследованиями, Мильнер и Гудейл выдвинули теорию, объясняющую, что происходит — как в норме, так и в особых случаях наподобие Д. Ф. Они утверждают, что существуют два параллельных «канала», по которым мозг пропускает информацию. Вентральный канал, проходящий в мозгу ниже, отвечает за категоризацию, распознавание и описание объектов. Дорсальный канал, проходящий над ним, ближе к макушке, отвечает за навигацию в пространстве в режиме реального времени (помогая обходить препятствия, просовывать письмо в ящик и т. д.). Мильнер и Гудейл полагают, что наш субъективный опыт зрения, визуальное восприятие мира, поступает только через вентральный канал. Дорсальный же выполняет свою функцию бессознательно, что у нас, что у Д. Ф. После отравления у Д. Ф. разрушился вентральный канал, и потому она чувствовала, что почти не видит, — несмотря на то что могла обойти препятствие.

Упрощенное понимание подобных случаев предполагает, что без вентрального канала вообще ничего нельзя увидеть глазами. Это, очевидно, перебор. Скорее всего, дорсальный канал дает какое-то зрительное восприятие, хотя и не очень похожее на «зрение» в привычном смысле. Не столь важны подробности механики двух «каналов», как ошеломляющий вывод, который вытекает из данного исследования. Получается, что сложный процесс обработки визуальной информации, поступающей от глаз через мозг к рукам или ногам, может происходить даже тогда, когда субъект вообще не понимает, что он видит. Мильнер и Гудейл объясняют это открытие тем, что выше я назвал объединением чувственной информации. Они считают, что визуальный опыт мы получаем благодаря деятельности мозга, строящего системную «внутреннюю модель» мира. Резонно думать, что построение такой внутренней модели отражается на субъективном опыте. Но возможен ли сам субъективный опыт в принципе, если такой модели нет?

Мильнер и Гудейл обсуждают различных животных, у которых восприятие мира не настолько целостное, как у нас. В 1960-е годы Дэвид Ингл проводил опыты по хирургическому изменению нервной системы лягушек (опыты облегчало то, что лягушачья нервная система отличается поразительной способностью к регенерации). Поменяв местами некоторые связи в мозгу, он сумел добиться того, что лягушка пыталась хватать добычу слева от себя, когда та на самом деле находилась справа, и наоборот. Она видела добычу в зеркальном отражении слева направо. Но эта частичная перенастройка зрительной системы отразилась не на всем поведении лягушки, связанном со зрением. Лягушки вели себя нормально, когда пользовались зрением для того, чтобы преодолевать препятствия. Они вели себя так, как будто одни части зримого мира были для них перевернутыми, а другие оставались нормальными. Вот что пишут по этому поводу Мильнер и Гудейл:

Если принять, что у лягушки нет единого образа мира, а есть множество отдельных каналов для обработки различных ощущений, нет смысла спрашивать, что видит лягушка: говоря словами Мильнера — Гудейла, «загадка рассеивается».

Но где рассеивается одна загадка, тут же возникает другая. Каково быть лягушкой, воспринимающей мир в подобной ситуации?

Мне кажется, Мильнер и Гудейл подразумевают, что «никаково». Опыту в данном случае нет места, поскольку механика зрения у лягушек не работает так, как у нас, и не делает того, что у людей порождает субъективный опыт.

Рассуждения Мильнера — Гудейла иллюстрируют идею, которую сейчас разделяют многие специалисты в этой области. Чувства могут выполнять свою основную функцию, а действия — осуществляться «молча», без участия переживаемого организмом опыта. Затем на определенной стадии эволюции появляются дополнительные возможности, из которых вырастает субъективный опыт: каналы сенсорного восприятия объединяются, возникает «внутренняя модель» мира, а затем осознание времени и себя.

С этой точки зрения переживаемый нами опыт — это и есть внутренняя модель мира, которую формируют и поддерживают сложные процессы внутри нас. Ощущение возникает здесь — или, по крайней мере, оно начинает зарождаться с зарождением этих способностей — в мозгу мартышек и человекообразных, дельфинов, может быть, других млекопитающих и некоторых видов птиц. Согласно этому мнению, размышляя о субъективном опыте более примитивных животных, мы наделяем их бледным подобием нашего собственного опыта. Но это неверно, поскольку наш опыт зависит от свойств организма, которых у этих животных просто нет.

Сходную точку зрения отстаивает нейрофизиолог Станислас Деан, в чьей лаборатории под Парижем проведен ряд самых передовых исследований по этой части за последние двадцать лет. Деан и его коллеги многие годы изучают восприятие на границе сознания — образы, которые появляются и исчезают слишком быстро, чтобы подопытный осознал, что он видит, или показанные в момент, когда внимание отвлекается, и тем не менее отражающиеся на мыслях и поступках. Оказывается, мы нередко обрабатываем эту «внеопытную» информацию довольно сложными методами. Например, некая последовательность слов может промелькнуть так быстро, что человек вообще не догадывается о том, что ему что-то показали. Но на последовательности с нелогичными смыслами — вроде «счастливая война» — мозг реагирует иначе, чем на сочетания слов более осмысленного характера («злосчастная война»). Казалось бы, для различения подобных смыслов необходимо сознание, но оказывается, что это не так.

Как полагает Деан, мы способны делать многое без участия сознания, но не всё. Мы не можем бессознательно справиться с новой, непривычной задачей, которая требует поэтапного решения — череды действий. Мы можем бессознательно обучиться ассоциации опыта — например, ожидать А при появлении Б, но только если А и Б близко соседствуют. Если они отстоят друг от друга достаточно далеко, мы можем научиться ассоциировать их лишь сознательно. Можно научиться моргать, когда зажигается лампочка, если вам после этого дуют в глаз, но только если дунут сразу. Если свет и дуновение разделены промежутком длиной около секунды, ассоциации уже нельзя обучиться бессознательно. Достижение последних трех десятилетий, как полагает Деан, — открытие определенного типа обработки информации, который мы применяем, когда дело касается времени, последовательностей и новизны. Он ведет к сознательности, тогда как большинство других сложных видов деятельности мозга обходятся без нее.

Еще в 1980-е годы, в рамках одной из первых попыток современной науки объяснить сознание, нейрофизиолог Бернард Баарс ввел теорию глобального рабочего пространства. Баарс предположил, что мы сознательно воспринимаем ту информацию, которая доставляется в централизованное «рабочее пространство» в мозгу. Деан усвоил и развил эту концепцию. Смежное теоретическое направление утверждает, что мы осознаем ту информацию, которая поступает в рабочую память, особый тип памяти, который хранит непосредственные запасы образов, слов и звуков, которыми мы оперируем и которые соотносим с проблемами. Мой коллега из Городского университета Нью-Йорка Джесси Принс отстаивает подобную точку зрения. Если предположить, что для субъективного опыта необходимо глобальное рабочее пространство, или особый тип памяти, или еще какой-то механизм в этом роде, из этого следует, что только сложный мозг, достаточно близкий к нашему, способен порождать самоощущение. Вероятно, такой мозг есть не только у человека, но выборка ограничится млекопитающими и птицами. В результате мы имеем то, что я называю теорией позднего пришествия субъективного опыта. Эта теория не считает, что озарение вспыхнуло внезапно, однако придерживается того мнения, что оно произошло поздно по эволюционным меркам и стало возможным благодаря особенностям, которые достоверно наблюдаются только у таких животных, как мы.

Излагая выше теории Баарса, Деана, Принса и прочих, я говорил о них как о теориях сознания. Я употреблял это слово потому, что его употребляют сами авторы. Порой непросто уловить, какое отношение эти теории имеют к моей собственной теме — субъективному опыту в самом широком смысле. Я понимаю субъективный опыт как общую категорию, а сознание — как его частный случай: не все, что животное ощущает, обязано быть сознательным. Читатель может в таком случае сказать, что «глобальное рабочее пространство» необходимо для сознания, но необязательно необходимо для простейших форм субъективного опыта. Это не только возможно, но, как я полагаю, примерно так дело и обстоит. Из литературы, которую я пересказываю здесь, зачастую трудно понять, что думают авторы на эту тему. Но некоторые из них определенно не видят различия между сознанием и субъективным опытом; они стремятся дать нам объяснение того, как переживается мыслительная деятельность.

Исследования, на которые опирается теория позднего пришествия, сыграли важную роль. Такие исследователи, как Деан, открыли метод проникновения внутрь человеческого сознания, путь, который еще не так давно показался бы фантастикой. Не следует цепляться за альтернативную точку зрения только потому, что она более нравственна или интуитивно кажется правильной. Но я считаю, что против теории позднего пришествия можно выдвинуть возражения и что альтернатива ей, безусловно, имеется. Я назову ее теорией трансформации. Она предполагает, что некая форма субъективного опыта предшествовала более поздним способностям вроде рабочей памяти, рабочего пространства, интеграции чувств и т. п. Когда эти сложные способности возникли, они трансформировали опыт переживания того, каково быть животным. Они преобразили опыт, но не создали его.

Лучший довод, который можно привести в пользу этой альтернативной точки зрения, основывается на том, какую роль в нашей жизни играют, по-видимому, архаичные формы субъективного опыта, которые вторгаются в более высокоорганизованные и сложные психические процессы. Возьмем, например, внезапную боль или чувства, которые физиолог Дерек Дентон называет первозданными эмоциями, — реакции на значимые для тела состояния или депривации, такие как жажда или нехватка воздуха. По словам Дентона, эти чувства играют «повелительную» роль, когда они есть, — они навязывают себя нашему опыту, и их нелегко проигнорировать. Неужели боль, удушье и т. д. переживаются только благодаря сложным когнитивным техникам млекопитающих, возникшим на поздних стадиях эволюции? Сомневаюсь. Скорее можно допустить, что животное способно чувствовать боль или жажду без всякой «внутренней модели» мира или развитых форм памяти.

Рассмотрим этот вопрос на примере боли. Первым побуждением, возможно, будет сказать: очевидно же, даже простые животные реагируют на боль, извиваясь и корчась в муках, а это говорит о том, что они ее чувствуют. Но реальность не столь прямолинейна. Многие реакции на телесные повреждения, которые со стороны представляются болевыми, на самом деле таковыми не являются. Например, крысы с перерезанным спинным мозгом, у которых сигнал от телесного повреждения не может поступить в головной мозг, могут проявлять некоторые признаки «болевого поведения» и даже формы научения в ответ на травму. Рефлекторные реакции животных могут, с нашей точки зрения, выглядеть как боль, потому что мы сопереживаем им. Нужно отличать видимость от реальности.

К счастью, это возможно. Самые красноречивые свидетельства дает болевое поведение, которое слишком ситуативно, чтобы отмахнуться от него как от рефлекторного, хотя животные, о которых идет речь, обладают мозгом, совсем непохожим на наш, и вряд ли отвечают требованиям теории «позднего пришествия». Например, аквариумные рыбки данио. Сначала исследователи предоставили им на выбор два варианта аквариумов с разной средой и установили, какую они предпочитают. Затем рыбкам впрыснули вещество, которое, как предполагали, вызывает боль, причем в часть аквариумов, не нравившихся рыбкам, на этот раз добавили болеутоляющее средство. Теперь рыбки стали предпочитать эти аквариумы, но только тогда, когда в них было добавлено обезболивающее. Они сделали выбор, которого не сделали бы в нормальных условиях, причем в ситуации, когда сама идея более болезненной или менее болезненной среды для них была новой: эволюция не могла предусмотреть рефлексов для реакции на подобный случай.

Аналогично при опытах на курах птицы с ранеными ногами выбирали корм, который обычно не был их любимым, если в него добавлялись обезболивающие. Сходные эксперименты проводил Роберт Элвуд на раках-отшельниках — мелких раках, которые живут в раковинах различных моллюсков. Раки-отшельники — членистоногие, родичи насекомых. Элвуд давал ракам слабые удары электрическим током и обнаружил, что так их можно выгнать из раковины. Но не всегда: им было труднее покинуть хорошую раковину, чем плохую, — удары током приходилось усиливать. Они также дольше терпели удары в присутствии запаха хищника, когда раковина была более насущной необходимостью для защиты.

Подобного рода опыты не означают, что все животные чувствуют боль. Насекомые принадлежат к тому же обширному типу животных, что и раки, — к членистоногим. Поведение насекомых выглядит нормальным, насколько это физически возможно, даже при достаточно тяжелых повреждениях. Они не трогают и не берегут поврежденные части тела, а продолжают заниматься своими делами. Крабы и некоторые виды креветок, напротив, чистят поврежденные места. Разумеется, можно и тут сомневаться, чувствуют ли что-нибудь эти животные. Но те же сомнения можно высказать в отношении своего соседа. Скептицизму всегда есть место, но в данном случае свидетельства набираются. Эти результаты подкрепляют точку зрения на боль как на базовую, повсеместно распространенную форму субъективного опыта, доступную животным, мозг которых значительно отличается от нашего.

В рамках этой картины существуют древние и примитивные формы субъективного опыта, которые затем преображаются, когда в ходе эволюции усложняется нервная система. Благодаря этой трансформации добавляются новые способности — такие как развитые виды памяти, — у которых есть субъективный аспект, в то время как другие элементы, из которых когда-то складывался опыт, могут отодвинуться на задний план. Как нам вообразить себе эти древние формы? Наверное, это невозможно, поскольку наше воображение ограничено рамками нашей современной сложной психики. И все же попробуем.

Название этой главы — цитата из статьи Симоны Гинзбург и Эвы Яблонки. Две израильских исследовательницы, работающие в разных областях биологии, написали когда-то совместную статью, в которой попытались набросать схему эволюционного происхождения субъективного опыта. В одном месте статьи они предлагают меткое определение переживания у древнего примитивного животного: белый шум. Представьте себе слабо дифференцированный гул, с которого все начиналось.

Я возвращаюсь к этой метафоре всякий раз, когда пытаюсь осмыслить эту тему. Это, конечно, метафора — самая настоящая. Это звуковой образ в применении к организмам, которые в большинстве своем, вероятно, вообще не обладали слухом. Не знаю, почему этот образ так ко мне привязался. Иногда он как будто наводит на правильный путь, напоминая о шумах биотоков, и вырисовываются очертания сюжета. По этому сюжету, опыт начинается с невнятного шума и затем становится более организованным.

В том, что касается нас самих, при ближайшем рассмотрении мы обнаружим, что субъективный опыт тесно связан с восприятием и контролем: мы используем ощущения, чтобы определить, что нам делать. Почему должно быть именно так? Почему бы субъективному опыту не быть связанным с чем-то другим? Почему он не насыщен основными физиологическими ритмами, делением клеток, самой жизнью? Некоторые могут сказать, что в нем все это присутствует — что он так или иначе шире сознательного восприятия. Я так не думаю и подозреваю, что тут-то и скрывается ключ к разгадке. Субъективный опыт возникает не из простого функционирования системы, а из управления ее состоянием, из фиксации значимых факторов. Эти факторы не обязательно внешние, они могут иметь внутреннее происхождение. Но они отслеживаются, поскольку они значимы и требуют реагирования. У чувствительности есть смысл. Это не просто погружение в жизнедеятельность.

Гинзбург и Яблонка представили свой «белый шум» как первую форму субъективного опыта. Но тогда, возможно, стадия белого шума соответствует отсутствию опыта, тому, что было до появления субъективных переживаний. Может быть, это разграничение — злоупотребление метафорой. Так или иначе, из подобного состояния выросли древние формы субъективного опыта — формы, связанные с первозданными эмоциями боли и удовольствия, чувствами, требующими действия.

Если так, можно набросать некоторые предварительные выводы о первых животных, наделенных нервными системами, о которых шла речь в главе 2. Предположим, основной функцией древних нервных систем и в самом деле было всего лишь поддержание целостности тела животного и скоординированности его действий. Современной иллюстрацией могут послужить ритмичные сокращения мышц колокола у плывущей медузы, и в ту же категорию попадают эдиакарские животные с их, вероятно, необщительным образом жизни. На этой стадии нервная система занята преимущественно тем, что порождает и поддерживает деятельность, а управление этой деятельностью играет куда менее заметную роль. Тогда, возможно, это и есть форма животной жизни, которая никак себя не ощущает. Следовательно, начало простейшего переживания опыта следует отсчитывать от кембрия, когда стал богаче репертуар форм взаимодействия с окружающим миром.

Это начало не было одномоментным событием и даже единым длительным процессом, протекавшим на одном пути эволюции. Скорее таких процессов было несколько и они происходили параллельно. К началу кембрия многие из разнообразных типов животных, которых я рассматриваю в этой главе, уже отделились друг от друга — разделения, по-видимому, произошли еще в эдиакарский период, в более мирных условиях. К этому времени будущие позвоночные уже вступили на свой путь (или пути), а членистоногие и моллюски — на свои. Предположим, и у крабов, и у осьминогов, и у кошек есть некая форма субъективного опыта. Тогда этот признак возникал независимо как минимум трижды, а возможно, и намного больше трех раз.

Позднее, с подключением механизма, описанного Деаном, Баарсом, Мильнером и Гудейлом, появляется целостная картина мира и более определенное ощущение себя. Мы приближаемся к сознанию. Мне этот переход не видится как одномоментный, четко различимый шаг. Скорее я рассматриваю «сознание» как путаное и затасканное, но все же полезное понятие для обозначения тех форм субъективного опыта, которые так или иначе обладают единством и связностью. В данном случае также весьма вероятно, что переживание подобного рода возникало в ходе эволюции независимо несколько раз: от белого шума через древние примитивные формы опыта к сознанию.