Акт второй
Глава 8
Инид Мерль любила повторять, что не умеет подолгу сердиться, однако теперь в этом правиле появилось исключение. Встречая в холле Минди Гуч, Инид демонстративно отворачивалась и смотрела в другую сторону, словно проходя мимо пустого места. В курсе новостей Инид держал швейцар Роберто, который знал все обо всех в доме. Именно он сообщил Инид, что Минди купила собаку, карликового коккер-спаниеля, и что Райсам потребовалось разрешение домового комитета на установку внутристенных кондиционеров — просьба, в которой Минди планировала отказать. И почему, удивлялась Инид, нынешняя молодежь первым делом кидается повсюду устанавливать кондиционеры?
До примирения с Минди было далеко, но неприязнь к новым жильцам испарилась, как лужица в августовскую жару, в основном потому, что Инид заинтриговала обладательница огненных волос Аннализа Райс. Несколько раз в день Инид наблюдала за тем, как новая соседка выходит на террасу в испачканной футболке и шортах передохнуть от распаковывания коробок с вещами, опирается на перила в надежде ощутить освежающий ветерок, на секунду распускает «конский хвост» и тут же снова собирает волосы на макушке. Во вторник, самый жаркий день того лета, Инид передала через Роберто записку «для миссис Райс».
Всегда готовый помочь, Роберто лично доставил конверт к двери триплекса и с плохо скрываемым любопытством попытался заглянуть внутрь через плечо хозяйки. Без мебели и ковров квартира казалась огромной и гулкой, как дворец, хотя Роберто удалось увидеть только холл и часть столовой. Аннализа поблагодарила Роберто, решительно закрыла дверь и распечатала конверт. Внутри оказалась голубая визитная карточка с лаконичным золотым тиснением «Инид Мерль», а внизу была приписка: «Пожалуйста, заходите ко мне на чай. Я дома с трех до пяти».
Аннализа тут же кинулась наводить красоту. Она тщательно подпилила ногти, вымылась со скрабом и надела бежевые брюки и белую рубашку, завязав полы на талии. Взглянув в зеркало, она осталась довольна своим видом — непринужденно, но элегантно.
Квартира Инид оказалась не такой, как представляла себе Аннализа. Она ожидала увидеть обитую цветастым ситцем мебель и тяжелые портьеры, как у Луизы Хотон, а попала в музей шика семидесятых, с белым пушистым ковром в гостиной и подлинником Уорхола над камином.
— У вас очень красиво, — похвалила Аннализа, поздоровавшись с Инид за руку.
— Спасибо, милая. Будете «Эрл Грей»?
— О, мне можно любой.
В ожидании хозяйки Аннализа присела на белый кожаный диван. Через несколько минут Инид вышла из кухни с подносом из папье-маше, который поставила на кофейный столик.
— Я очень рада наконец-то с вами познакомиться, — сказала она. — Обычно я первой знакомилась с новыми жильцами, но, к сожалению, в данном случае это оказалось невозможным.
Аннализа положила в чай ложку сахара.
— Все произошло так быстро, — улыбнулась она.
Инид махнула рукой:
— Вы тут ни при чем, это Минди Гуч спешила как на пожар. Впрочем, ее поспешность обернулась благом: здесь никому не нужна вереница потенциальных покупателей — это добавляет работы швейцарам и беспокоит жильцов. Но ваш случай — исключение. Обычно мы рассматриваем заявления основательно, не торопясь. Одному джентльмену пришлось ждать целый год.
Аннализа сидела с натянутой улыбкой, не зная, как реагировать. Она знала, кто такая Инид Мерль, но, учитывая ядовитые намеки на неправомерное проникновение четы Райс в славные ряды жильцов дома номер один по Пятой авеню, еще предстояло выяснить, друг перед ней или враг.
— Это был так называемый специалист по оплодотворению, — продолжала Инид, — и мы правильно сделали, что не поторопились. Выяснилось, что он оплодотворял пациенток своей собственной спермой. Я твердила Минди Гуч, что в нем есть что-то отталкивающее, хотя и не могла объяснить, что конкретно. Минди, бедняжка, лишена интуиции, не дано ей. Она тогда сама пыталась забеременеть и думала только об этом. А когда разразился скандал, ей пришлось признать, что я была права с самого начала.
— Минди Гуч показалась мне довольно приятной особой, — осторожно начала Аннализа, улучив момент наконец-то поговорить о Минди. Пол чуть ли не каждый день заводил разговор о парковке на Вашингтон-Мьюс, и Аннализа решила изыскать способ сделать мужу этот подарок. Ей казалось, данный вопрос может решить Минди Гуч.
— Она умеет быть приятной, — согласилась Инид, отпивая чай. — А иногда упирается как осел, она вообще твердолобая. К сожалению, ослиное упрямство не всегда приводит к желанной цели… — Инид подалась вперед и сказала, понизив голос: — Ей не хватает навыков работы с людьми.
— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — отозвалась Аннализа.
— С вами она поначалу будет покладистой, — заметила Инид. — Она всегда мила и любезна, пока не получит то, что хочет.
— А что она хочет? — поинтересовалась Аннализа.
Инид вдруг рассмеялась удивительно молодым смехом.
— Хороший вопрос, — сказала она. — Во-первых, ей хочется власти. А чего еще ей хочется, она и сама не знает. В этом-то и проблема с Минди — она никак не поймет, что ей нужно. Невозможно предугадать, на чем с ней поцапаешься. — Инид налила еще чаю. — Ее супруг, Джеймс Гуч, наоборот, мягкий, как тесто. Зато у них замечательный сынишка, Сэм. Компьютерный гений — впрочем, как многие дети. От повального увлечения компьютерами как-то даже не по себе становится, вы не находите?
— Моего мужа тоже можно назвать компьютерным гением, — пожала плечами Аннализа.
— Ну конечно, — кивнула Инид. — Он же работает в сфере финансов, а там все на компьютерах.
— Вообще-то он математик.
— Ах эти цифры, — подхватила Инид. — От них у меня глаза закрываются. Правда, я всего лишь глупая старуха, мало что помню из школьной премудрости. В мое время девочек не особо учили математике — так, сложение и вычитание, чтобы можно было отсчитать сдачу. А ваш муж, стало быть, преуспевает. Я слышала, он работает в хеджевом фонде?
— Да, его недавно сделали партнером, — согласилась Аннализа. — Только не спрашивайте меня, чем он занимается. Все, что я знаю, — его работа связана с алгоритмами и рынком акций.
Инид встала.
— Думаю, нам пора перестать притворяться, — заявила она.
— Что, простите? — переспросила Аннализа.
— Сейчас четыре часа пополудни. Я весь день работала, а вы распаковывали вещи. На улице тридцать пять градусов. Нам не чай нужен, а хороший джин с тоником.
Через несколько минут Инид уже рассказывала Аннализе о бывшей владелице пентхауса.
— Мужа Луиза не любила, — говорила она. — Рэндольф Хотон был негодяй. Но именно из-за этого брака они сюда и переехали. Луиза справедливо рассудила, что дважды разведенная женщина не будет принята в Верхнем Ист-Сайде, и убедила Рэндольфа перебраться на Пятую авеню. Это сочли очень богемным и оригинальным и сразу забыли, что Рэндольф — ее третий муж.
— А почему его считали негодяем? — вежливо поинтересовалась Аннализа.
— О, по самым классическим причинам, — улыбнулась Инид и допила коктейль. — Он пил и изменял. Конечно, и с такими мужьями всю жизнь живут, но Рэндольф был невыносим — грубый, высокомерный, не удивлюсь, если он давал волю рукам. Между ними случались ужасные ссоры. Мне кажется, он ее избивал. Точно не знаю — их слуги как в рот воды набрали…
— Отчего же она с ним не развелась?
— Не пришлось. Луизе повезло — Рэндольф умер.
— Понятно.
— В то время лекарств было куда меньше, чем сейчас, — продолжала Инид. — Он умер от сепсиса. Поехал в Южную Африку, чтобы влезть в бизнес по добыче алмазов, и, верите ли, порезал палец. По дороге в Штаты в порез попала инфекция. Домой его привезли еще живым, но через несколько дней здесь были похороны.
— Разве можно умереть от царапины на пальце?
Инид улыбнулась:
— Стафилококк смертельно опасен. У нас в доме когда-то была вспышка стафилококковой инфекции — много лет назад, от чьей-то ручной черепашки. Водные твари не должны содержаться в многоквартирных домах… В общем, Луиза получила роскошную квартиру и все деньги Рэндольфа и остаток жизни прожила свободной от брачных уз. В те времена брак считался для женщин чем-то вроде испытания. Если нашей сестре выпадало жить независимо, без матримониальных осложнений, это считалось подлинным благословением.
Вечером Аннализа купила бутылку вина и пиццу и устроила мужу пир на одноразовых тарелках.
— У меня был невероятно насыщенный день, — оживленно говорила она, сидя по-турецки в столовой на недавно покрытом новым лаком паркетном полу. В лучах заходящего солнца деревянные плашки отсвечивали глубоким алым цветом, словно тлеющие в камине угли. — Я познакомилась с Инид Мерль — она пригласила меня на чай.
— Она что-нибудь знает о парковке?
— Мы до этого дойдем, а пока давай по порядку. — Аннализа взяла кусок пиццы. — Сперва мы пили чай, потом джин с тоником. Оказывается, между Инид и Минди Гуч давно пробежала черная кошка. По словам Инид, чете Гуч удалось сюда пробраться только благодаря кризису на рынке недвижимости в начале девяностых. Тогда домовый комитет принял решение продать шесть маленьких комнат на первом этаже, где раньше располагались гардероб, комнаты для прислуги и чулан для хранения багажа — ведь это бывшая гостиница. Так вот, если бы не чужие чемоданы, даже духу семьи Гуч здесь бы не было, — сказала Аннализа, подражая голосу Инид Мерль. — Жаль, ты ее не видел, — очень интересная женщина.
— Кто? — спросил Пол.
— Инид Мерль! Пол, ты хоть пять минут меня внимательно послушай!
Пол покорно оторвался от пиццы и заметил:
— Все они интересные, а потом начинают вставлять нам палки в колеса.
— Зачем ей нам мешать?
— А зачем другим лезть в наши дела? Внизу меня подстерегла Минди Гуч и заявила, что мы не имеем права устанавливать внутристенные кондиционеры.
— Не имеем права? Чепуха, — усмехнулась Аннализа. — Но она хотя бы разговаривала вежливо?
— Что значит — вежливо?
Аннализа собрала грязные тарелки.
— Ты с ней не ссорься. Инид предупреждала, что с ней бывает трудно. Но достучаться до нее можно через сына, Сэма. Он компьютерный дока — налаживает компьютеры всему дому. Напишу-ка я ему е-мейл…
— Нет, — отрезал Пол. — Я не позволю какому-то мальчишке шарить в моем компьютере. Ты хоть знаешь, что у меня хранится на жестком диске? Финансовая информация ценой в миллиарды долларов! Это все равно что рисковать судьбой маленькой страны!
Аннализа обернулась и, нагнувшись, поцеловала мужа в лоб.
— Как же мальчишки любят играть в шпионов, — усмехнулась она. — Но я говорила не о твоем компьютере, милый, а о своем.
С этими словами она ушла в кухню. Пол чуть повысил голос:
— А нельзя решить проблему старым дедовским способом? Неужели в этом здании некому сунуть?
— Нет, Пол, — твердо сказала Аннализа. — Этого мы делать не станем. Мы не вправе ожидать особого отношения. Давай последуем совету Инид. Мы здесь новички и должны уважать сложившиеся правила.
На первом этаже, в маленькой душной кухоньке Минди Гуч резала овощи.
— Пол Райс послал меня в задницу, — пожаловалась она мужу.
— Вот прямо так и сказал — «Иди в задницу»? — поразился Джеймс.
— Нет, но надо было видеть его мину, когда я отказала ему в разрешении на установку внутристенных кондиционеров. Весь его вид безмолвно говорил: «Пошла ты в задницу!»
— Минди, у тебя развивается паранойя, — вздохнул Джеймс.
— Ничего подобного! — обиделась Минди. Скиппи, новый обитатель квартиры, поднялся на задние лапки, передними теребя хозяйкину ногу. Минди дала ему ломтик моркови.
— Нельзя давать собаке еду с нашего стола, — сделал замечание Джеймс.
— Морковь полезна, от нее никто не заболеет. — Минди подхватила щенка и нежно прижала к груди.
— Ты сама настояла на продаже триплекса Райсам, — напомнил Джеймс. — Вся ответственность за последствия ложится на тебя.
— Не смеши людей, — резко сказала Минди, отнесла собачку к двери и выставила на бетонную плиту их символического внутреннего дворика. Скиппи обнюхал края плиты, присел, раскорячась, и помочился. — Моя лапочка! — умиленно воскликнула Минди. — Джеймс, ты видел? Всего три дня у нас прожил — и уже не гадит в доме, умница моя!
— Кстати, ты полностью несешь ответственность и за Скиппи. Я не могу тратить время на прогулки с собакой, когда вот-вот выйдет моя книга. — Джеймс еще не определился в своем отношении к щенку. Его родители считали, что только в деревне держат животных в доме.
— Слушай, Джеймс, а можно, у меня будет что-нибудь свое? — вспылила Минди. — Пусть даже совсем маленькое? И чтобы ты не лез с критикой?
— Да пожалуйста, — махнул рукой мистер Гуч.
Щенок стрелой кинулся из кухни в гостиную. Джеймс пошел за ним.
— Скиппи! — строго прикрикнул он. — Ко мне!
Щенок не обратил на него внимания и прошмыгнул в комнату Сэма, где с разбегу прыгнул на кровать.
— Скиппи решил тебя проведать, — сказал Джеймс.
— Привет, Скипстер, чувак, — рассеянно сказал Сэм, не отрываясь от монитора. — Посмотри-ка, — обратился он к отцу.
— Что там? — спросил Джеймс.
— Только что пришел е-мейл от Аннализы Райс, жены Пола Райса, с которым мать сегодня поцапалась.
— Они не поцапались, — поправил сына Джеймс. — Они просто поспорили. — На этом Гуч ушел в свой тесный кабинет и закрыл дверь. В узкое высокое оконце был встроен кондиционер, издававший гнусавый звук, как ребенок с заложенным носом. Джеймс взял стул и сел под тепловатый воздушный поток, желая остыть.
«Тинк-тинк-тинк», — раздавалось наверху. В восемь утра Инид Мерль вышла на террасу посмотреть, что происходит; от увиденной картины у нее сразу же испортилось настроение. Снаружи возводили леса — Райсы начали ремонт. К вечеру все будет готово, но это лишь подготовка. Когда начнутся внутренние работы, какофония дрелей, шлифовальной машинки и молотков будет длиться неделями. Ничего не поделаешь, у Райсов есть право ремонтировать квартиру. До сих пор они неукоснительно соблюдали правила дома, в частности разослали уведомления другим жильцам, сообщая о начале работ и примерной продолжительности ремонта. В квартире планировалось заменить трубы и протянуть новую проводку для стиральной машины, сушки, кухонной техники ресторанного уровня и, согласно всезнающему Роберто, «компьютерного оборудования высокой мощности». Минди выиграла первый раунд борьбы с кондиционерами, но Райсы сдаваться не собирались. Сэм похвастался, что Аннализа наняла его для создания веб-сайта фонда Царь Давид, оплачивающего уроки музыки и рисования для детей из неимущих семей. Инид была знакома с благотворительной деятельностью Сэнди и Конни Брюэр. В прошлом году на праздничном вечере им, по слухам, удалось собрать двадцать миллионов долларов на специально устроенном аукционе: владельцы и совладельцы хеджевых фондов из кожи вон лезли, чтобы перекупить друг у друга лоты вроде живого концерта Эрика Клэптона. Значит, Аннализа прокладывает себе путь в новое общество, подумала Инид. Осень будет хлопотной и шумной.
В соседней квартире стук молотков разбудил Филиппа и Лолу.
— Что это за грохот? — капризно пожаловалась Лола, зажимая уши. — Если он не прекратится, я на стенку полезу!
Филипп повернулся к ней, думая, как мало это похоже на первые пробуждения рядом с новой любовью, когда ты не в силах поверить своему счастью.
— Сейчас ты перестанешь его замечать, — пообещал он, начиная ласкать ее соски. Груди у Лолы были твердыми из-за имплантатов, которые она получила в подарок от любящих родителей на восемнадцатилетие — традиция, грозящая превратиться в обязательный ритуал прощания с детством. По этому поводу устроили грандиозную вечеринку у бассейна, Лола гордо выставила новую грудь на обозрение одноклассникам.
Но сейчас Лола оттолкнула руку Филиппа.
— Я не могу сосредоточиться, — сухо сказала она. — Эти гады прямо по голове барабанят!
Филипп поморщился. Они были любовниками всего лишь месяц, но Окленд начал уставать от преувеличенного внимания Лолы ко всякого рода недомоганиям, как реальным, так и воображаемым. У нее часто «раскалывалась голова», или она «падала от усталости», или отчего-то «ныл большой палец руки». «Меньше эсэмэс надо набирать», — сказал тогда Филипп. Лекарство от всех ее хворей было универсальным — отдых или просмотр телевизора, причем желательно в его квартире, на что Филипп совсем не возражал — подобное лечение обычно заканчивалось сексом.
— Похоже, у тебя похмелье, малышка, — сказал Окленд, целуя Лолу в лоб. Он выбрался из постели и пошел в ванную. — Хочешь аспирина?
— А посильнее ничего нет? Викодина?
— Нет, — ответил Филипп, в который раз поразившись заморочкам молодого поколения. Лола была ребенком фармакологии, привыкшим к изобилию лекарств от всего, что могло болеть. — Разве у тебя ничего нет с собой? — Он уже знал, что Лола не выходит из дома без пачки таблеток, в которой, в частности, есть ксанакс, амбиен и риталин. ««Долина кукол», новая серия», — как-то укоризненно сказал он. «Чепуха, — отрезала тогда Лола, — эти лекарства даже детям выписывают. А в «Долине кукол» женщины были наркоманками?» Она передернула плечами, словно от ужаса. Теперь же она сказала:
— А, надо посмотреть. — И переползла на другую сторону кровати, соблазнительно свесившись с края и водя рукой в поисках сумки из змеиной кожи. Подтащив ее к себе, она начала рыться в обширных сумкиных недрах.
Вид юного обнаженного тела, покрытого бронзовым загаром (из баллончика) и прелестно сложенного (Лола скрыла, что делала еще и липосакцию на животе и бедрах), наполнял Окленда экстазом. С появлением Лолы к нему вернулась удача. Киностудия с восторгом приняла новый вариант «Подружек невесты» — начало съемок назначили на январь, а агент достал для него заказ на сценарий исторического фильма о малоизвестных страницах биографии Марии Кровавой, с гонораром в миллион долларов.
— Ну, поперло тебе, бэби, — восхитился агент, сообщив новость. — Чую, дело пахнет «Оскаром».
Этот разговор состоялся накануне: на радостях Филипп повел Лолу в «Уэверли инн». В тот вечер в ресторане яблоку негде было упасть — за столиками сидели знаменитости, в одиночестве или с друзьями. К их столу тут же начали подсаживаться жизнерадостные гламурные персонажи; те, кому не хватило места, смотрели на них с завистью. Лола представлялась как референтка Филиппа Окленда — обладательница неоценимых достоинств, добавлял тот. Филипп называл Лолу своей музой и, у всех на виду, брал ее за руку и подолгу задерживал в своей. Они пили красное вино бутылку за бутылкой и наконец, спотыкаясь, добрели до дома в два часа туманной, душной ночи; в рассеянном, смягченном свете фонарей Виллидж казался картиной эпохи Ренессанса.
— Вставай, соня, — сказал Филипп, подходя к кровати с двумя таблетками аспирина.
Лола, лежа в позе эмбриона, из-под простыни протянула руку за таблеткой.
— Можно мне сегодня полежать? — попросила она, нежно смотря на Филиппа. — У меня так болит голова…
— Нет, работа ждать не будет. Мне нужно писать, а тебе — идти в библиотеку.
— Неужели ты не можешь взять выходной? Нельзя же сразу садиться за сценарий! Тебе полагаются две недели отпуска, я точно знаю, — капризничала Лола, садясь в постели. — Пробежимся по магазинам, сходим в Barneys на Мэдисон-авеню…
— Ну уж нет, — весело сказал Окленд. Мелкие изменения в «Подружек невесты» придется вносить до самого начала съемок, и черновик сценария о Марии Кровавой нужно представить к декабрю. Исторические фильмы о королевских особах — последний писк моды, и руководство киностудии хочет приступить к съемкам как можно быстрее. — Мне необходима информация, — продолжал он, игриво потянув Лолу за палец ноги.
— Я закажу книги на Amazon.com и останусь с тобой на весь день.
— Тогда я точно ничего не сделаю, поэтому это не обсуждается. — Филипп натянул джинсы и футболку. — Схожу за бубликами. Тебе что-нибудь принести?
— Да, возьми мне минеральную воду «Вита» с зеленым чаем и яблоком. Только не перепутай, я терпеть не могу с манго, в нем масса калорий. И купи мне мороженое «Сникерс», я есть хочу.
Филипп только покачал головой — завтракать сладким батончиком!
На тротуаре он чуть не столкнулся с Шиффер Даймонд, которой как раз помогали выйти из белого грузового фургона.
— Привет! — воскликнул он.
— Ты в хорошем настроении, — отметила Шиффер, целуя его в щеку.
— Взял вчера заказ на сценарий о Марии Кровавой. Играть будешь ты.
— Ты видишь меня в роли коктейля?
— Да не коктейля, королевы! Старшей дочери Генриха Восьмого. Соглашайся, — настаивал Филипп. — Будешь рубить всем головы.
— А в конце голову отрубят мне? Нет уж, спасибо, — сказала Шиффер, направляясь ко входу. — И так всю ночь снималась на Мэдисон-авеню в чертовой церкви без кондиционера, так что сыта католиками по горло.
— Я серьезно! — Филипп вдруг сообразил, что Шиффер идеально подходит на роль королевы. — Обещай хотя бы подумать! Лично принесу тебе готовый сценарий на подносе с бутылкой Cristal и банкой черной икры!
— Только не Cristal, юноша. Принесешь двухлитровую Grande Dame, тогда подумаю, — бросила Шиффер через плечо, не замедляя шага. «Вечно она уходит от меня», — подумал Филипп. Хватаясь за соломинку, он спросил, какие у нее планы.
— Спать, — блаженно протянула она. — У меня съемка в шесть вечера.
— Ну, тогда до скорого, — сказал Филипп и пошел по своим делам. Вот поэтому у них с Шиффер ничего и не сложилось: ей вечно было не до него. Было и будет. В этом Лола выгодно отличалась от Шиффер Даймонд — она всегда была под рукой.
Наверху, в квартире Окленда, Лола с трудом встала с постели и прошлепала на кухню. У нее мелькнула мысль удивить Филиппа горячим кофе, но когда она увидела пакет с кофейными зернами рядом с маленькой кофемолкой, то раздумала — слишком много хлопот. Зайдя в ванную, она тщательно почистила зубы и улыбнулась, проверяя белизну улыбки. Вспомнив о предстоящем походе в библиотеку на Сорок второй улице по жаре, Лола ощутила раздражение: обязанности референтки ей уже изрядно надоели. Зачем ей теперь вообще работать? «Обязательно уволюсь, — решила Лола, — как только мы поженимся». Пока она не помолвлена, Битель не разрешит дочери болтаться в Нью-Йорке без работы — что подумают люди? Плывя в прихотливом потоке своих безалаберных мыслей, Лола сообразила — без этой должности она не познакомилась бы с Филиппом и не стала бы его музой. Роль музы известного писателя казалась ей очень романтичной: творческие люди обычно влюбляются в своих вдохновительниц, женятся на них и обзаводятся прелестными детьми.
Обладая безошибочным инстинктом в отношении социального статуса и круга общения, Лола уже поняла, что в мире Филиппа должности штатной музы недостаточно. Одно дело — общаться со знаменитостями, совсем другое — стать среди них своей. Ей вспомнилась вчерашняя стычка с известным актером, подсевшим вчера к их столику. Пик его известности пришелся на время, когда Лола еще не родилась. Конечно же, она не знала, как его зовут и в каких фильмах он играл, но присутствующие относились к нему с огромным пиететом, ловя каждое слово, словно перед ними сидел сам Иисус, так что Лола решила не выделяться. Волею случая актер сидел рядом с ней, и когда он закончил длинный монолог о невыразимой красоте фильмов семидесятых, Лола прощебетала:
— А вы давно живете в Нью-Йорке?
Он очень медленно повернул голову и уставился на Лолу. Лола даже задалась вопросом, не хотел ли он запугать ее. Она и глазом не моргнула. Если актер думал усмирить взглядом Лолу Фэбрикан, пусть на ходу меняет планы.
— Ты кто? — спросил он, передразнив ее интонацию. — Только не ври, что актриса.
— Я референт Филиппа Окленда, — ответила она резким тоном, обычно заставлявшим стушеваться назойливых незнакомцев. Но актер перевел взгляд на Филиппа, снова на Лолу и ухмыльнулся.
— Референт? — фыркнул он. — Ой, забыл представиться: Санта-Клаус!
Оглушительный взрыв смеха за столом привлек всеобщее внимание. Понимая, что сейчас не время для демонстрации оскорбленной гордости, Лола игриво засмеялась вместе со всеми, но про себя решила — это слишком, она не привыкла к такому обращению. В этот раз она не станет устраивать скандал и ставить нахала на место, но только в этот. Она твердо решила прибрать Филиппа к рукам, но дело требовало тщательной подготовки. Жаловаться мужчине на его друзей — гиблое дело. Это может задеть его чувства, и девушка будет вызывать у него негативные эмоции.
Значит, подумала она, нужно придумать какое-нибудь средство, чтобы тебя воспринимали всерьез. Мужчина не женится на девушке с репутацией дурочки; если вдуматься, библиотека не так уж плоха.
Однако, когда Филипп вернулся, он увидел, что Лола снова улеглась в постель и притворяется крепко спящей. Он прошел в кабинет и быстро набрал пять страниц сценария. Из комнаты доносилось негромкое похрапывание. Она такая естественная, умилился он. Перечитав готовые страницы, которые оказались превосходными, он решил, что Лола — его талисман.
Интерьер в квартире Райсов постепенно начал вырисовываться. В долго пустовавшей столовой появились изысканно-вычурный стол и шесть стульев в стиле королевы Анны, которые Билли удалось, как по волшебству, достать с частного склада приятеля в Верхнем Ист-Сайде. Стол одолжили на время, пока Райсы не подберут что-то лучшее (то есть большее); сейчас он был завален книгами по декору, образцами тканей и красок и распечатками с разных мебельных сайтов. Взглянув на стол, Аннализа улыбнулась, вспоминая разговор с Личфилдом несколько недель назад.
— Дорогая моя, — пожурил он Аннализу, когда она проговорилась, что не хочет отказываться от своего призвания — юриспруденции. — Как вы собираетесь управляться на двух работах?
— Не поняла.
— У вас уже есть работа, — наставительно сказал Билли. — Отныне вашей профессией стала супружеская жизнь. Это даже больше чем работа, — добавил он, — это карьера. Ваш муж зарабатывает деньги, вы создаете атмосферу. А это потребует немалых усилий, уверяю вас. Каждое утро вы будете заниматься йогой — не просто с целью хорошо выглядеть, но чтобы привить себе выносливость. Затем вы оденетесь, уточните расписание дел на день и разошлете необходимые е-мейлы. Потом вы зайдете на благотворительную выставку, или к арт-дилеру, или к именитому фотографу. После ленча вас ожидают встречи с декораторами, обслуживающими мероприятия компаниями и стилистами. Вам предстоит подкрашивать волосы дважды в месяц, ходить на укладку трижды в неделю и пользоваться услугами визажиста. Вы будете заказывать индивидуальные экскурсии по музеям и читать, смею надеяться, три газеты в день: The New York Times, The New York Post и The Wall Street Journal. Вечер вы встретите во всеоружии и посетите две-три коктейльных вечеринки и ужин. На официальных мероприятиях следует появляться в вечерних платьях и ни в коем случае не надевать один наряд дважды. Вам придется планировать отпуск и поездки по выходным. Возможно, вы купите коттедж за городом, где тоже придется все организовать и обставить. Вы познакомитесь с нужными людьми и научитесь их обхаживать в утонченной и одновременно бесстыдной манере. А потом, дорогая, у вас родятся дети. В общем, миссис Райс, — заключил Билли, — принимайтесь за работу.
Очень скоро Аннализе и вправду пришлось засучить рукава. Каждая мелочь требовала внимания: вручную изготовленная в Южной Каролине плитка для ванной комнаты, подходящая к мраморным полам (в квартире было пять ванных комнат, и все были оформлены в разном стиле), ковры, замена окон, даже дверные ручки. Большую часть дня Аннализа проводила в мебельных салонах Восточной и Западной Двадцатых улиц, а предстояло еще разведать антикварные магазины на Мэдисон-авеню и посетить аукционы. Ремонт в триплексе продолжался. Помещения одно за другим разбирали, обдирали, меняли проводку, шпаклевали и снова собирали. Первый месяц Аннализа и Пол кочевали из комнаты в комнату на надувном матрасе, освобождая строителям место, но сейчас спальня была уже закончена, и Аннализа, по выражению Билли, «начала собирать себе какой-никакой гардероб».
Интерком зажужжал ровно в полдень.
— К вам пришли, — сообщил швейцар Фриц.
— Кто? — спросила Аннализа, но Фриц уже отключился. Интерком находился в кухне, на первом уровне квартиры. Пробежав через почти пустую гостиную, миссис Райс кинулась по лестнице в спальню, где попыталась в ускоренном темпе закончить процедуру одевания.
— Мария! — позвала она, высовывая голову из двери спальни, прислушиваясь к доносившимся из соседней комнаты шорохам.
— Да, миссис Райс? — отозвалась Мария, выходя в коридор. В обязанности нанятой через агентство домработницы входило готовить, убирать, выполнять поручения и даже выгуливать собаку, если бы у Райсов был друг человека, но Аннализа с непривычки не решалась давать Марии задания, не имея опыта общения с проживающей в доме прислугой.
— Ко мне кто-то пришел, уже поднимается, — на ходу объясняла Аннализа. — Наверное, это Билли Личфилд. Вы не могли бы открыть ему дверь?
Через спальню она прошла в гардеробную. Как говорил Билли, «гардероб — это не шкаф, а его содержимое». По словам Личфилда, Аннализе предстояло обзавестись десятками туфель, сумок, ремней, джинсов, белых блузок, а также костюмами для деловых обедов, коктейльными и вечерними платьями, одеждой для отдыха как в горах, так и на островах и экипировкой для всех мыслимых и немыслимых видов спорта: гольфа, тенниса, верховой езды, парасейлинга, скалолазания, рафтинга и даже хоккея. О составлении гардероба Билли договорился с известной стилисткой Норин Нортон, которая сама выбирала клиентам одежду и приносила на дом. Норин была занята по горло и назначила новой клиентке встречу лишь через две недели, но Билли был в восторге. «Норин как эксклюзивный пластический хирург: запись за полгода, и это только на консультацию!»
Тем временем одна из шести помощниц Норин подобрала Аннализе кое-что на первое время: на нижней полке выстроились в ряд несколько обувных коробок с фотографией каждой пары, наклеенной на крышку. Аннализа выбрала шикарные черные туфли на шпильках. Она терпеть не могла днем ходить на каблуках, но Билли настаивал, что это необходимо.
— Люди хотят увидеть Аннализу Райс, так покажите им Аннализу Райс.
— Но кто же эта Аннализа Райс? — шутливо спросила она.
— А вот это, моя дорогая, мы и собираемся узнать. Интересно, правда?
Однако сейчас пришел не Билли Личфилд, а специалист по аквариумам. Аннализа провела его наверх, в бальный зал, с сожалением бросив взгляд на итальянскую причудливо расписанную люстру — на воздушных розовых облаках сидели пухлые херувимы. Когда выдавалась свободная минутка, Аннализа поднималась сюда передохнуть. Она ложилась на пол, выбрав солнечное пятно побольше, и чувствовала, что больше ей от жизни ничего не нужно. Но Пол объявил верхний уровень своей приватной территорией и планировал устроить в бальном зале «генеральный штаб», откуда, подтрунивала Аннализа, он будет править миром. Стекла в балконных дверях он планировал заменить специальным новым электрическим компаундом, который за долю секунды становится непрозрачным, стоит лишь нажать кнопку. Это позволит пресечь попытки сфотографировать комнату или находящихся в ней людей — например, длиннофокусным объективом с вертолета. Над камином появится трехмерный экран. На крыше специальная антенна будет фиксировать звонки по мобильной и спутниковой связи. Здесь же разместится огромный аквариум, сделанный по последнему слову техники, и Пол сможет любоваться коллекцией редких и дорогих рыб (таким вот новым хобби обзавелся мистер Райс). Аннализе до слез жалко было разрушать бальный зал, но Пол не желал ничего слушать.
— С остальными помещениями делай что хочешь, — заявил он. — А эта комната моя.
Аквариумный специалист начал измерять и записывать, попутно интересуясь у хозяйки напряжением в электрической сети и возможностью укрепить полы, чтобы перекрытия выдержали вес аквариума. Аннализа отвечала как могла, но в конце концов позорно сбежала вниз.
Пришел Билли Личфилд, и через пять минут они сидели на заднем сиденье новенького «линкольна», направлявшегося в центр.
— У меня для вас приятный сюрприз, дорогая, — сказал он. — Мне показалось, что после хлопот с мебелью вам захочется переключиться. Сегодня мы посмотрим предметы искусства. Вчера вечером меня посетила блестящая идея, — он сделал паузу, — для вас я считаю подходящим феминистское искусство.
— Понятно.
— Вы же феминистка?
— Конечно, — невозмутимо ответила Аннализа.
— Впрочем, это не имеет значения. Я, например, позволю себе усомниться, что вы поклонница кубизма. Но подумайте, сколько сейчас стоят кубисты, — это же недоступные цены!
— Не для Пола, — отмахнулась Аннализа.
— Даже для Пола, — настаивал Билли. — Кубизм по карману только мультимиллиардерам, а вы с Полом пока принадлежите к категории мультимиллионеров. В любом случае кубизм — это не шикарно. Не очень подходит для молодых супругов. Будущее за феминистским искусством: оно вот-вот войдет в моду, а пока большинство лучших работ можно приобрести за умеренные деньги. Сегодня мы посмотрим фотографию. Автопортрет художницы, нянчащей своего ребенка. Восхитительная эпатажность! Поразительные краски! И никто пока не перебил цену.
— А мне казалось, это хорошо, когда покупатели дерутся из-за произведения, — нерешительно сказала Аннализа.
— Список желающих — это замечательно, — согласился Билли. — Особенно если туда трудно попасть и нужно платить наличными за картину, которую вы никогда не видели. Со временем мы дойдем до этого. А сейчас нам нужны одно-два эффектных произведения, которые вырастут в цене.
— Билли, — начала Аннализа. — А что вы с этого будете иметь?
— Удовольствие, — улыбнулся Билли. Повернувшись к Аннализе, он похлопал ее по руке: — Не стоит обо мне беспокоиться, дорогая. Я эстет. Если бы я мог провести остаток жизни в любовании произведениями искусства, я был бы счастлив. Каждая работа уникальна, сделана художником с неповторимым мировоззрением и складом ума. В нашем промышленном мире единственное утешение — это искусство.
— Я не об этом спрашиваю, — заметила Аннализа. — Как вам платят?
Билли улыбнулся:
— Дорогая, я не обсуждаю мои финансовые дела.
Аннализа уже несколько раз поднимала этот вопрос, но всякий раз Личфилд менял тему.
— Мне нужно знать, Билли, а то несправедливо получается — вы тратите на меня столько времени! Всякий труд должен быть оплачен.
— За произведения искусства я получаю два процента комиссионных. От дилера. — Билли недовольно поджал губы.
Аннализа вздохнула с облегчением. Билли однажды упомянул миллионную сделку, в которой выступал посредником, и Аннализа тут же подсчитала, что ему перепало двадцать тысяч долларов.
— Вы, должно быть, купаетесь в деньгах, — пошутила она.
— Дорогая моя, — с чувством сказал Билли. — У меня едва хватает средств жить на Манхэттене.
В галерее Билли немного отошел от стены с экспозицией, скрестил руки на груди и медленно, одобрительно кивнул.
— Очень современная, но композиция классическая — мать и дитя, — важно сказал он.
Фотография стоила сто тысяч. Аннализа с чувством невольной вины — ей до сих пор было немного неловко от их огромного состояния — купила автопортрет по карте «Мастеркард», с помощью которой, по словам Билли, совершаются все крупные покупки — ради бонуса в виде частично оплаченных авиабилетов. Скидки на перелеты обладателям «Мастеркард» были абсолютно не нужны — большинство из них летали частными самолетами. Тем не менее, отъезжая от галереи с фотографией, аккуратно завернутой во вспененную пленку и уложенной в багажник лимузина, Аннализа напомнила себе, что теперь в карман Билли попадет две тысячи долларов. Это было самое меньшее, что она могла для него сделать.
Сидя за длинным столом у окна в «Старбаксе», Лола продиралась через убористый текст распечатки из Интернета. В библиотеку она так и не пошла; по мнению Лолы, это в любом случае означало бы потерю времени — в Интернете предостаточно информации. Поправив небрежным жестом очки, Лола приготовилась читать. По пути в «Старбакс» она для солидности купила очки в черной оправе. Уловка явно помогала: пока Лола читала о Марии Кровавой и ее фанатичной приверженности католицизму, напротив уселся молодой рыжий хлюпик, открыл ноутбук и принялся что-то печатать, то и дело бросая в ее сторону заинтересованные взгляды. Лола игнорировала заигрывания, опустив голову и притворившись поглощенной чтением. В статье говорилось, что королева Мария, которую современники описывали как «хрупкую и болезненную», что в переводе Лолы на современный английский означало «хилую анорексичку», была своего рода средневековой законодательницей мод. Королева всегда появлялась на людях увешанная драгоценностями стоимостью в миллионы долларов, дабы служить наглядным напоминанием о могуществе и богатстве католической церкви. Лола подняла голову, осмысливая новую информацию, и встретилась с нескромным взглядом рыжего незнакомца. Она опустила глаза и некоторое время читала, но любопытство взяло верх и ее предположение оправдалось: владелец ноутбука не сводил с нее глаз. Несмотря на светло-рыжие волосы и веснушки, парень выглядел не таким некрасивым, как показалось вначале. Наконец он нарушил молчание:
— Ты хоть в курсе, что они мужские?
— Что? — опешила Лола, уколов нахала взглядом.
— Твои очки, — пояснил ботаник. — Оправа-то мужская. Неужели еще и с простыми стеклами?
— Еще чего, — возмутилась Лола. — Они с диоптриями.
Наглец саркастически кивнул:
— Может, у тебя и рецепт имеется? Или ты их для солидности нацепила?
— Не твое дело, — зло отрезала Лола. — Ты что, на неприятности нарываешься?
— Сейчас все девушки очки носят, — ничуть не смутившись, продолжал юнец. — Сразу видно, что для понта. Прямо все слепые в двадцать два года. Очки — это для стариков. Словом, очередной обман со стороны женского пола.
Лола откинулась на спинку стула.
— И что с того?
— Вот я и заинтересовался — ты тоже фальшивая, как остальные? Выглядишь фальшивкой, но можешь оказаться и настоящей.
— Тебе-то что?
— Да вот подумал, что ты симпатичная, — усмехнулся рыжий. — Может, скажешь свое имя, а я оставлю тебе послание на Facebook?
Лола улыбнулась с холодным превосходством:
— Спасибо, у меня уже есть бойфренд.
— А кто сказал, что я набиваюсь тебе в дружки? Господи, как же девицы в Нью-Йорке любят задирать нос!
— Ты просто жалок, — бросила Лола.
— На себя посмотри, — сказал он. — Сидишь в «Старбаксе» в дизайнерском прикиде, с укладкой и искусственным загаром… Скорее всего City Sun в аэрозоле. Только он дает такой бронзовый оттенок.
Лола удивилась, что такое ничтожество хорошо разбирается в разновидностях автозагара.
— А сам-то ходишь в клетчатых штанах! — уничижительно бросила она.
— Винтажная вещь, — сообщил рыжий. — Это большая разница.
Лола собрала листки и встала.
— Уходишь? — огорчился юнец. — Так скоро? — Он встал, запустил пальцы в задний карман безобразных клетчатых штанов — даже не шотландка от Burberry, с отвращением подумала Лола — и выудил визитную карточку. «Тайер Кор», — прочитала Лола. В правом нижнем углу был указан телефон с кодом двести двенадцать. — Теперь, когда ты знаешь мое имя, скажи свое! — попросил он.
— С какой стати? — фыркнула Лола.
— Нью-Йорк — коварный город, — сказал Тайер Кор. — А я здешний джокер.
Глава 9
Несколько недель спустя Джеймс Гуч сидел в кабинете своего издателя.
— Книги теперь как фильмы, — размышлял Редмон Ричардли, пренебрежительно махнув рукой. — Делаешь масштабную рекламу, и первую неделю продажи идут прекрасно, а затем начинается спад. Нет хорошего разгона. Все изменилось. Читателям каждую неделю подавай что-нибудь новенькое. Опять же крупные корпорации интересует только чистая прибыль. Они пытаются диктовать издателям, сколько новых книг выпускать в год, — создают, понимаешь, видимость бурной деятельности, чтобы оправдать свое существование. Это чудовищно — корпорации контролируют творчество! Хуже правительственной пропаганды.
— Угу, — согласился Джеймс, тоскливо оглядывая новый офис Редмона. Прежде издательство размещалось в таунхаусе в Уэст-Виллидже, а просторный кабинет директора был завален рукописями, книгами и устлан старыми восточными коврами, привезенными Редмоном из дома бабушки-южанки. В углу стоял мягкий желтый диван для посетителей, на котором Джеймс провел немало времени, листая журналы и глазея на симпатичных девушек, мелькавших в приемной. Редмон тогда считался чуть ли не флагманом книжной индустрии: он издавал новых авторов — острые, подчас скандальные произведения. Ричардли обладал потрясающей профессиональной интуицией — писатели, с которыми он заключал контракты, впоследствии становились культовыми. Редмон Ричардли был воплощением надежности и незыблемости книгоиздания вплоть до 1998 года, когда Интернет начал брать верх.
Джеймс смотрел мимо Редмона, в большое панорамное окно. Из кабинета открывался красивый вид на Гудзон, но это не спасало холодное, безликое помещение.
— Издаем исключительно развлекательное чтиво, — продолжал Редмон, верный неистребимой привычке разглагольствовать на пустом месте, что раздраженно отметил про себя Джеймс. — Взять хотя бы Окленда. Он давно уже не в первой когорте, но его все равно раскупают, хотя и меньше. И так со всеми. — Редмон патетически воздел руки: — Искусства больше нет! Литература, прежде вид искусства, перестала им быть. Хорошая книга, плохая — никого не волнует, главное — тема. «Это о чем?» — спрашивают читатели. «Какая разница?» — отвечаю я. О жизни. Все великие книги объединяет общая тема — жизнь. Но люди разучились это понимать, им тему подавай. Если книга о модных туфлях или похищенных младенцах, все кинутся ее читать. Но мы не станем потакать вкусам толпы, Джеймс. Мы не сможем, даже если захотим.
— Разумеется, нет, — поддакнул Гуч.
— Конечно, нет, — повторил Ричардли. — Но я пытаюсь сказать о другом. Безусловно, ты написал прекрасную книгу, Джеймс, актуальный роман, но я не хочу тебя разочаровывать. Мы наверняка создадим сенсацию, но сколько мы продержимся на этой волне…
— Меня это не интересует, — перебил Гуч. — Я писал ее не для того, чтобы продать побольше экземпляров. Я просто хотел рассказать эту историю… — «И я не опущусь до твоего цинизма», — чуть не добавил он вслух. — Публика не дура, Редмон. Хорошая книга найдет своего читателя. — В его голосе послышались упрямые нотки.
— Не хочу разбить тебе сердце, — повторил Редмон.
— Мне скоро пятьдесят, — сказал Джеймс. — За последние сорок лет с моим сердцем ничего такого не случалось.
— Это хорошо, — медленно проговорил Редмон. — Это очень хорошо. Мы с твоим агентом договорились, что я сам тебе скажу. Я предлагаю тебе аванс в миллион долларов за следующую книгу, Джеймс. Корпорации, они ведь, с одной стороны, зло, а с другой — благо. У них есть деньги, и я их трачу.
От изумления Гуч не мог выговорить ни слова. Не в силах шевельнуться, он гадал, не ослышался ли.
— Треть получишь при подписании договора, — как ни в чем не бывало продолжал Редмон, словно каждый день раздавал миллионные авансы. — С этой суммой и деньгами, которые мы получим от интернет-магазинов, твой финансовый год можно считать удачным.
— Замечательно, — ответил Джеймс, не зная, как реагировать. Может, в таких случаях авторы от радости буйно отплясывают качучу?
Но Редмон воспринял отсутствие реакции как должное.
— На что потратишь денежки? — поинтересовался он.
— Отложу для Сэма на хороший университет, — отозвался Джеймс.
— Да, на это, пожалуй, все и уйдет, — согласился Редмон. — Шестьсот — семьсот тысяч — сколько там останется после уплаты налогов? Иисусе, а всякие воротилы с Уолл-стрит платят по пятьдесят миллионов за Пикассо! — воскликнул Редмон. — Думаешь, новый мировой порядок подкрался незаметно?
— Наверное, — согласился Джеймс. — Если что, можно осуществить голубую детскую мечту — купить яхту и исчезнуть на несколько лет в Карибском море.
— Это не по мне, — отказался Ричардли. — Мне все осточертеет за два дня. Я даже в отпуск не люблю ездить. Я городской житель.
— Понятно, — сказал Джеймс, глядя на Редмона. Везет человеку, знает, чего хочет. Редмон всегда был доволен собой, тогда как сам Гуч, оказывается, плохо себя знал.
— Пойдем, я тебя провожу, — предложил Редмон, вставая. Вдруг он сморщился и схватился за щеку. — Проклятый зуб, — простонал он. — Наверное, придется лечить еще один канал. У тебя как с зубами? Старость — это хуже нет, доложу я тебе, правильно люди говорят. — Выйдя из кабинета, они попали в лабиринт выгородок, разделявших рабочие места. — Но есть и свои плюсы, — продолжал Редмон. Боль, видимо, отпустила, и к Ричардли вернулась обычная самоуверенность. — Например, опыт. Все уже знаешь, все видел, ничто не ново под луной. Ты, кстати, замечал? Прогресс возможен только в сфере технологий.
— Еще бы в них что-нибудь понимать, — съязвил Джеймс.
— Чепуха, — самоуверенно сказал Редмон. — Это всего лишь набор кнопок, весь вопрос в том, на какую нажимать.
— На главную красную, чтобы взорвать наш шарик ко всем чертям.
— По-моему, эту систему давно отключили, — сказал Редмон. — Кстати, отчего бы нам не начать новую холодную войну? Сэкономим массу живой силы и техники… — Он нажал кнопку вызова лифта.
— Человечество движется в обратном направлении, — сказал Джеймс, заходя в лифт.
— Передавай семье привет от меня, — попрощался Редмон, когда двери закрывались.
Последняя фраза окончательно деморализовала Гуча: десять лет назад Редмон и слова «семья» не знал. Каждую ночь он проводил с новой женщиной из издательства и имел привычку пить до рассвета и нюхать кокаин. Многие годы ему предрекали, что он плохо кончит, ибо нарвется — загремит в реабилитационную клинику или вообще загнется. Но с Ричардли не случилось ничего плохого. Вместо этого он с ловкостью слаломиста перешел к жизни женатого человека, счастливого отца и корпоративного работника. Джеймс, хоть убей, не мог понять природу такого перерождения, утешаясь мыслью, что если Редмон смог измениться, то он, Гуч, и подавно сможет.
«У меня же теперь есть деньги», — вдруг понял Джеймс. Он вздрогнул от порыва свежего сентябрьского ветра — в Нью-Йорк наконец пришла настоящая осень. Погода, соответствующая времени года, стала редкостью, которую Гуч очень ценил: это доказывало, что все еще может наладиться.
Но когда же он получит гонорар? На Пятой авеню Джеймс рассматривал товары, выставленные в больших стеклянных витринах — недостижимая мечта покупателя со средним достатком, — и напоминал себе, что сумма не так уж велика: не хватит даже на крохотную однокомнатную квартиру в этом гигантском дорогом метрополисе. Но все же у него есть деньги, он больше не неудачник — во всяком случае, на какое-то время.
На Шестнадцатой улице Гуч по привычке остановился перед витриной бутика Paul Smith. Одежда от Paul Smith — это символ статуса, выбор делового человека с утонченным вкусом. Много лет назад на Рождество Минди купила ему здесь рубашку, тогда она гордилась своим мужем и решила немного разориться. Сейчас, рассматривая вельветовые брюки на витрине, Джеймс впервые в жизни подумал, что может позволить себе одеваться именно здесь. Окрыленный этой мыслью, Гуч толкнул стеклянную дверь бутика.
Буквально в ту же секунду зазвонил мобильный. Это оказалась Минди.
— Чем занимаешься? — поинтересовалась она.
— Хожу по магазинам.
— По магазинам? — переспросила жена с наигранным удивлением, к которому примешивалась толика презрения. — И что ты присмотрел?
— Я в Paul Smith.
— Надеюсь, ты не собираешься там что-нибудь покупать?
— Отчего же?
— Даже не думай об этом, там слишком дорого, — заметила Минди.
Джеймс собирался сразу позвонить жене, когда решится вопрос с авансом, но, к своему удивлению, предпочел наслаждаться новостью без нее.
— Когда придешь?
— Скоро.
— Как все прошло у Редмона?
— Отлично, — сказал Гуч и с силой нажал «отбой».
У них с Минди выработалось нелепо пуританское отношение к деньгам — словно они вот-вот кончатся, словно капиталы не для того, чтобы их тратить. Бережливость, как и склонность к мотовству, передается по наследству: если родители тряслись над каждым центом, значит, и дети будут избегать любых трат. Минди происходила из семьи коренных жителей Новой Англии, где жить на широкую ногу считалось вульгарным. Джеймс был потомком иммигрантов, работавших с утра до вечера, чтобы заработать на еду и образование. Оба выжили в Нью-Йорке, потому что умели экономить и не оценивали по одежке ни себя, ни других. Впрочем, в чем-то эта доктрина была ошибочной — ни он, ни Минди так и не научились уважать себя.
Джеймс побродил по магазину, задержался у стойки с пиджаками, пощупал тонкое кашемировое пальто. Он не знал, каково это — иметь собственные деньги. Гуч привык находиться у жены под каблуком. Он много лет жил с этим ощущением, отрицал это, рационализировал свое отношение к этому, стыдился, но хуже всего — никогда не старался изменить такое положение вещей. Джеймс Гуч гордился высоким полетом собственной мысли и преданностью литературе и радостно жертвовал мужской гордостью во имя высших идеалов, черпая поддержку в звании почетного трудоголика.
Но теперь-то у него есть деньги! Гуч с наслаждением вдохнул характерный запах дорогой кожи и мужского одеколона. Магазин со стенами, обшитыми деревом, напоминал сценические декорации — рог изобилия мужских желаний, скорректированных утонченностью и стилем. Посмотрев на ярлычок с ценой, где значилась тройка с тремя нулями, Гуч не без иронии подумал, сколько же стоит хорошее отношение.
Он с вызовом снял пиджак с вешалки и понес в примерочную. Сбросив свой практичный пиджак темно-синей шерсти, купленный на распродаже в Barneys пять лет назад, Джеймс внимательно оглядел себя в зеркало. Он был высокого роста, но впечатление портили широкие бедра и рыхлое брюшко. Ноги выглядели крепкими, но ягодицы стали совсем плоскими, а грудь дряблой (кажется, это называется «мужские сиськи», подумал Гуч). Однако под прекрасно скроенной одеждой эти недостатки можно было скрыть. Джеймс с удовольствием надел новый пиджак и аккуратно застегнул пуговицы. Из зеркала на него смотрел мужчина, стоящий на пороге больших перемен.
Выйдя из примерочной, Джеймс Гуч наткнулся на Филиппа Окленда. Уверенность в себе мгновенно испарилась. Paul Smith ему не по средствам, это клановый бутик, а Гуч не является частью этого клана. Филипп Окленд сразу даст это понять. Гуч часто встречал соседа у лифтов или на улице неподалеку от дома, но Окленд его никогда не замечал. Интересно, проявит ли он учтивость в этих стенах и к этому пиджаку, который сам Окленд носил бы с удовольствием? Магия места подействовала: Филипп обернулся от стопки пуловеров и совершенно по-свойски бросил:
— Привет.
— Привет, — ответил Джеймс.
На этом они бы и разошлись, но в дело вмешалась девушка, красивая девушка, которая пришла с Филиппом. Джеймс несколько раз сталкивался с ней в доме — она приходила и уходила в неурочное время, в середине дня, — и давно хотел узнать, кто она. Теперь все стало ясно: это любовница Окленда.
Пристально глядя на Гуча в обновке, она сказала:
— Смотрится хорошо.
— Правда? — переспросил Джеймс, не в силах оторвать от нее взгляд. В юной женщине чувствовалась абсолютная уверенность в себе, которая возникает только у красивых с самого раннего детства девочек.
— Об одежде я знаю все, — щебетала она. — Все подруги говорили, что я обязательно должна стать стилистом.
— Лола, прекрати, — поморщился Филипп.
— Но это правда! — возмутилась Лола, повернувшись к Окленду. — Ты выглядишь гораздо лучше с тех пор, как я помогаю тебе выбирать одежду.
Филипп пожал плечами и перевел взгляд на Джеймса, как бы говоря: «Женщины, что с них взять».
Джеймс не упустил возможности представиться.
— Я вас уже видела, — заметила Лола.
— Да, — согласился Гуч. — Я тоже живу в доме номер один на Пятой авеню. Я писатель.
— В этом доме ну просто все писатели, — высокомерно-пренебрежительно сказала Лола, чем неожиданно рассмешила Джеймса.
— Нам пора идти, — сказал Филипп.
— Но мы же ничего не купили! — запротестовала Лола.
— Слышал это «мы»? — обратился Окленд к Гучу. — Ну почему шопинг с женщиной всякий раз превращается в командную игру?
— Не знаю, — ответил Джеймс, поглядывая на Лолу и гадая, как другим удается подцепить таких штучек. Девушка была смелой, дерзкой и красивой. Его забавляло, как она перечит знаменитому Окленду, и хотелось посмотреть, как Филипп это проглотит.
— Потому что мужчины не знают, что покупать, — не растерялась Лола. — Моя мать однажды отпустила отца по магазинам, так он вернулся с акриловым свитером, представляете! А что вы пишете? — без паузы спросила она Джеймса Гуча.
— Романы, — ответил Джеймс. — Новый выйдет в феврале. — Ему было очень приятно невзначай объявить эту новость в присутствии Филиппа. «На тебе», — злорадно подумал Гуч.
— У нас один издатель, — пояснил Филипп. «Наконец-то сообразил», — усмехнулся Джеймс. — Какой тираж у вашей книги?
— Точно не знаю, — ответил Джеймс. — Но в интернет-магазины в первую неделю поступит двести тысяч экземпляров.
— Интересно, — с притворной скукой сказал Окленд.
— О да, — согласился Джеймс. — Говорят, за ними будущее книгоиздательства.
— Если мы здесь ничего не покупаем, пожалуйста, давай пойдем в Prada! — взмолилась Лола, томясь от скуки.
— Пошли, — легко согласился Филипп. — Еще увидимся, — бросил он Джеймсу.
— Конечно, — ответил тот.
Уходя, Лола обернулась:
— Обязательно купите этот пиджак. Отлично сидит и очень вам идет.
— Куплю, — пообещал покоренный Джеймс Гуч.
На кассе продавец начал укладывать покупку в фирменный пакет, но окрыленный Джеймс остановил его:
— Не нужно, я пойду домой прямо в нем.
В тот день к Аннализе пришла Норин Нортон. Это был уже третий визит знаменитой стилистки. В присутствии этой женщины с наращенными волосами, подправленным хирургом-пластиком лицом и якобы энциклопедическими знаниями о самых модных сумках, туфлях, дизайнерах, предсказателях судьбы, тренерах и косметических процедурах Аннализа чувствовала себя неловко. В первую же встречу стилистка неприятно поразила ее своей болтливостью; позже Аннализа узнала прозвище Норин — Бани Энерджайзер — и не без оснований предположила, что неиссякаемая энергия в немалой степени подогрета наркотой. Слушая стилистку, Аннализа напоминала себе, что Норин Нортон — обычная женщина из плоти и крови, но той всякий раз удавалось посеять сомнения в душе миссис Райс.
— Сейчас такое покажу — с руками оторвете, — пообещала Норин и щелкнула пальцами, подзывая ассистентку Жюли. — Золотую ламе, пожалуйста.
— Золотой костюм? — уточнила Жюли, щуплая девица с жидкими светлыми волосами и глазами провинившегося щенка.
— Да, — сказала Норин так, словно ее терпение было на исходе. С помощницей стилистка обращалась как с нашкодившей собакой, зато с Аннализой она была сама забота, мгновенно преображаясь в почтительную приказчицу, показывающую товар знатной даме.
На вытянутой руке Жюли подняла вешалку с прозрачным пакетом, в котором были крошечная золотая блузка и мини-юбка.
Во взгляде Аннализы появилось смятение.
— Боюсь, Полу это не понравится.
— Слушайте, дорогая. — Норин присела на край кровати с плиссированным шелковым балдахином, недавно доставленным из Франции, и приглашающе похлопала по покрывалу рядом с собой. — Нам нужно поговорить.
— Вы так считаете? — холодно осведомилась Аннализа. Она не испытывала ни малейшего желания садиться рядом с Норин, а тем более слушать очередную лекцию. Раньше она кое-как терпела нотации, но сегодня у нее не было настроения.
Но, взглянув на Жюли, неподвижно застывшую с вешалкой в вытянутой руке, как девушка с призом в игровом шоу, Аннализа невольно почувствовала жалость — рука помощницы, наверное, уже затекла. Буркнув «ладно», она направилась в ванную примерять наряд.
— Вы удивительно скромная! — крикнула ей вслед Норин.
— А? — Аннализа высунула голову.
— Я говорю, вы очень скромная. Переодевайтесь здесь, чтобы я могла что-то скорректировать, — говорила Норин. — Вряд ли у вас есть что-нибудь, чего я не видела.
— Понятно, — сказала Аннализа и захлопнула дверь. Повернувшись к зеркалу, она поморщилась. Как она оказалась в такой ситуации? Идея нанять стилиста поначалу казалась правильной. Билли заявил: «Сейчас у всех есть стилисты» — в смысле, у всех людей с деньгами или статусом, которых много фотографируют на бесчисленных тусовках, — и заверил, что это единственный способ обзавестись приличной одеждой. Однако процесс вышел из-под контроля. Норин то и дело звонила или присылала е-мейлы с прикрепленными фотоснимками одежды, аксессуаров и бижутерии, увиденных во время шопинга или в мастерских дизайнеров. Раньше Аннализа и подумать не могла, что существует столько коллекций одежды — не только весенняя и осенняя, но и для курортов, круизов, лета и Рождества. Каждый сезон диктовал новый облик, для создания которого требовалось не меньше стратегического планирования, чем для иного военного переворота. Одежду надлежало выбирать и заказывать за несколько месяцев, иначе ее раскупали.
Аннализа на секунду приложила вешалку с золотым комплектом к подбородку. Нет, подумала она, это переходит всякие границы.
Впрочем, слишком далеко зашло практически все. Ремонт и отделка квартиры под присмотром Аннализы шли споро и гладко, однако Пол ходил мрачный как туча. Парковку на Вашингтон-Мьюс разыграли в лотерею, и Райсы вытянули пустую бумажку. К этому добавился обескураживающий официальный ответ за подписью Минди Гуч, извещавшей, что просьба разрешить установку внутристенных кондиционеров отклонена.
— Ничего, без них обойдемся, — бодро сказала Аннализа, желая поднять настроение мужа.
— Я не обойдусь.
— Придется, они не оставляют нам выбора.
Пол бросил гневный взгляд на жену:
— Это заговор! Нам завидуют, что у нас есть деньги, а у них нет!
— У миссис Хотон были деньги, — пыталась Аннализа урезонить Пола. — Но она без проблем прожила здесь несколько десятилетий.
— Она была одной из них, — возразил Пол. — А нас воспринимают как чужаков.
— Пол, — терпеливо начала Аннализа. — К чему ты клонишь?
— Я сейчас зарабатываю реальные деньги и не собираюсь терпеть пренебрежительного отношения.
— А мне казалось, реальные деньги ты зарабатывал полгода назад, — шутливо удивилась Аннализа, желая разрядить ситуацию.
— Сорок миллионов — этого недостаточно. Вот сто миллионов — это уже разговор.
Аннализе чуть не стало дурно. Она знала, что Пол уже сколотил неплохой капитал и не собирается останавливаться на достигнутом, но ей и в голову не приходило, что это может осуществиться так быстро.
— Но это безумие, Пол, — запротестовала она, проклиная себя за невольное волнение — словно рассматриваешь грязные картинки, хотя возбуждения не наступает, а интереса стыдишься. Возможно, избыток денег сравним с переизбытком секса: переходя границы, физическая любовь становится порнографией.
— Перестаньте ребячиться, Аннализа. Откройте дверь, покажитесь мне, — послышался из спальни голос Норин.
В этом Аннализе тоже чудилось нечто скабрезное — стоять полуголой перед посторонней женщиной, слышать постоянные приказы повернуться или переменить позу. Аннализа чувствовала неловкость, как на приеме у гинеколога.
— Ну, я не знаю, — с сомнением в голосе сказала она, выходя из ванной.
Золотой костюм состоял из юбки длиной до середины бедра и блузки покроя рубашки-поло (когда Аннализа была маленькой, в моду вошли мужские сорочки от Lacoste; она называла их «крокодиловыми рубашками» — яркое свидетельство того, в каком блаженном неведении относительно моды росла будущая миссис Райс), соединенных широким ремнем, низко сидевшим на бедрах.
— И какое белье сюда надевать? — спросила она.
— Никакого, — ответила Норин.
— Но как же без трусов?
— Называйте их трусиками, дорогая. Если хотите, можете надеть золотистые. Или серебристые, для контраста.
— Пол никогда мне этого не позволит, — твердо сказала Аннализа, надеясь положить конец дискуссии.
Норин игриво ухватила Аннализу за щеки, как младенца, и, выпятив губы, проворковала визгливым голоском:
— Нельзя, нельзя такое говорить! Какое нам дело до вкусов папаши Пола? Повторяйте за мной: «Я сама выбираю себе одежду».
— Я сама выбираю себе одежду, — нехотя повторила Аннализа, уступая. Норин упорно не понимала очевидного: если клиентка заявляет, что мужу это не понравится, наряд не нравится ей самой, просто жаль обижать стилистку.
— Молодец, — похвалила Норин. — Я занимаюсь подбором гардероба уже давно — может, даже слишком давно, — но одно я знаю точно: мужья не запрещают женам носить то, в чем жена выглядит счастливой. И красивой. Лучше, чем жены других.
— А если не лучше? — в отчаянии воскликнула Аннализа.
— Тогда приглашают меня, — с безграничной самоуверенностью сказала Норин. Щелкнув пальцами, она приказала Жюли: — Фото, пожалуйста.
Жюли взяла сотовый телефон и сфотографировала Аннализу.
— Ну как? — спросила Норин.
— Хорошо, — дрожащим от ужаса голосом ответила Жюли, передавая телефон начальнице, которая впилась глазами в крошечное изображение.
— Очень хорошо, — подтвердила она, поднося Аннализе телефон под нос.
— Безвкусица, — не удержалась Аннализа.
— А я нахожу, что это прекрасно, — возразила Норин. Вернув сотовый Жюли, она скрестила руки на груди и завела новую лекцию: — Слушайте, Аннализа, ведь вы богаты. Вы можете делать все, что захотите, и за углом не прячется страшный призрак с воздаянием наготове.
— Надо же, а мне казалось, воздаяние идет от Бога, — буркнула Аннализа.
— Бог? — переспросила Норин. — Никогда не слышала. Духовность — это шоу для других. Астрология — да. Таро — да. Столоверчение, сайентология, даже сатанизм — да. Но настоящий Бог — нет. С ним как-то несподручно.
Сидя в офисе, Минди Гуч упоенно печатала: «Отчего мы мучаем наших мужей? Это объективная необходимость или закономерный результат врожденного разочарования противоположным полом?» Откинувшись на спинку стула, она удовлетворенно посмотрела на почти готовую еженедельную статью. Ее блог быстро приобрел популярность: за два месяца Минди получила восемьсот семьдесят два письма с поздравлениями смелой писательнице, отважившейся говорить на темы, считавшиеся табу, — например, нужен ли женщине муж после рождения ребенка. Подавшись вперед, Минди продолжила: «Это экзистенциальный вопрос, а нам, женщинам, не позволено задавать вопросы бытия. Нам полагается благодарить небо за то, что имеем; недовольных записывают в неудачницы. Нельзя ли взять передышку от навязываемого счастья и признать, что абсолютно нормально чувствовать себя опустошенной, несмотря на то что у тебя есть? Абсолютно нормально чувствовать, что жизнь проходит мимо и давно стала бессмысленной. Отчего бы не признать это нормальным и не впадать в отчаяние?»
Дав такую же несентиментальную оценку мужчинам и брачным отношениям, Минди заключила, что брак напоминает демократический строй — несовершенный, но ничего лучше пока не придумали.
Минди перечитала незаконченное предложение, обдумывая, как продолжить мысль. Ведение блога немного напоминало сеансы у психоаналитика — приходилось анализировать свои ощущения, но лучше созерцать свой пуп перед десятитысячной аудиторией, чем перед одним мозговедом, который, как Минди помнила из собственного опыта, при этом спит с открытыми глазами и интересуется только гонораром. «На этой неделе я подсчитала, что почти тридцать минут в день трачу на упреки и шпынянье мужа. Интересно, с какой целью? Все равно ничего не меняется», — напечатала Минди, подняла глаза и увидела, что перед столом стоит ее помощница.
— Вы назначали Полу Райсу? — спросила она, словно Райс был вещью. При виде удивления на лице Минди секретарша заторопилась: — Я так и думала. Сейчас скажу охране, чтобы его вывели.
— Нет, — чуть более поспешно, чем нужно, сказала Минди. — Это мой сосед. Пусть его пропустят.
Она сунула ступни в туфли и встала, расправив юбку и одернув блузку, поверх которой носила довольно убогий шерстяной жилет: она все собиралась его выбросить, но никак не решалась. Сообразив, что Райсу незачем знать, что она целый день ходит в жилете, Минди сняла его. Усевшись за стол, она поправила прическу, порылась в верхнем ящике стола, отыскала завалявшуюся старую помаду и потыкала в губы высохшим стерженьком.
На пороге кабинета появился Пол Райс в прекрасном дорогом костюме и белоснежной крахмальной рубашке. Он выглядел скорее утонченным европейцем, чем гениальным математиком с перепачканными чернилами руками… Хотя сейчас уже никто не пачкает рук чернилами. Математики делают расчеты на компьютерах.
Минди встала и перегнулась через стол, протянув руку.
— Здравствуйте, Пол, — улыбнулась она. — Какой сюрприз! Присаживайтесь. — Она показала на маленькое кресло.
— Я ненадолго, — отказался Пол, посмотрев на часы — винтажный золотой Rolex. — На семь минут, если быть точным. Именно столько уйдет у моего водителя, чтобы объехать вокруг здания.
— Сейчас полпятого, — слегка растерянно напомнила Минди. — Везде пробки, он проездит четверть часа.
Пол Райс молчал, не сводя с нее пристального взгляда.
Минди ощутила приятный жар в груди.
— Чем могу помочь? — спросила она.
Познакомившись с Полом на достопамятном заседании домового комитета, она нашла его сексуальным и мало-помалу серьезно им увлеклась. Минди всегда питала слабость ко всему гениальному, а Пола Райса многие считали гением. Плюс мультимиллионер. Платоническая страсть Минди Гуч была свободна от меркантильного компонента, но ведь люди, умеющие зарабатывать огромные деньги, всегда интересны.
— Мне нужны кондиционеры, — сказал Пол Райс.
— Слушайте, Пол, — начала Минди учительским, как показалось даже ей самой, тоном. Опустившись в кресло, она скрестила ноги под сиденьем, представила себя в роли миссис Робинсон и невольно улыбнулась. — Я же все объяснила в письме. Наш дом — это памятник архитектуры. Правила запрещают жильцам изменять экстерьер здания.
— А какое отношение ваши правила имеют ко мне? — недобро прищурившись, спросил Пол.
— А такое, что вы не имеете права устанавливать внутристенные кондиционеры. И никто не имеет, — заметила Минди.
— Сделайте для меня исключение.
— Не могу, это незаконно.
— У меня много дорогостоящего компьютерного оборудования, поэтому необходимо поддерживать в помещении определенную температуру.
— Какую? — поинтересовалась Минди.
— Восемнадцать градусов по Цельсию.
— Мне хотелось бы вам помочь, Пол, но я не в силах.
— Сколько это будет стоить?
— Вы предлагаете мне взятку?
— Называйте как хотите, — отмахнулся Пол. — Мне нужны кондиционеры и парковочное место на Вашингтон-Мьюс. Давайте сделаем все для обоюдного удовлетворения сторон. Назовите вашу цену.
— Пол, — медленно произнесла Минди. — Дело не в деньгах.
— Верно, не в деньгах, а в их количестве.
— В вашем мире — возможно, но не в нашем доме, — надменно сказала Минди. — Речь идет о сохранении памятника архитектуры. Не все продается и покупается.
Пол остался бесстрастным.
— Я заплатил за квартиру двадцать миллионов долларов, — спокойно сказал он. — И вы дадите мне разрешение на установку кондиционеров. — Он снова взглянул на часы и встал.
— Не бывать этому, — отрезала Минди.
Пол сделал шаг вперед:
— Тогда война.
У Минди перехватило дыхание. Она знала, что должна была направить Райсам официальное письмо с отказом в установке кондиционеров еще когда они в первый раз представили план ремонта, но ей хотелось увидеться с Полом в приватной обстановке. Но теперь игры, похоже, кончились.
— Вы мне угрожаете? — ледяным тоном спросила она.
— Я никогда не трачу время на угрозы, миссис Гуч, — все так же спокойно ответил Пол. — Я просто констатирую факты. Если вы не дадите разрешения на кондиционеры, будет война, которую выиграю я.
