Глава 4

В воскресенье к шести вечера Билли Личфилд вернулся в город и пересел в такси, довольный на удивление плодотворным уик-эндом. Конни Брюэр согласилась купить маленькую картину Дибенкорна за триста тысяч долларов — Билли полагались два процента комиссионных, но больше всего он думал об Аннализе Райс. В наши дни такие женщины стали редкостью — своеобразная, ни на кого не похожая, с огненным «конским хвостом» и светло-серыми глазами, в которых светится острый ум. С приятной дрожью жгучего интереса Билли думал, что под умелым руководством у нее есть все шансы стать одним из его шедевров.

Билли жил на Пятой авеню между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами. Узкий кирпичный дом, бывшее пристанище незамужних леди, съежился и совершенно потерялся, стиснутый с двух сторон прекрасными новыми башнями из красного кирпича. В здании не было швейцара — правда, при необходимости носильщика можно было вызвать звонком. Билли забрал почту и пошел по лестнице к себе на четвертый этаж.

В этом доме все квартиры были одинаковые: по четыре «двушки» на этаже, каждая площадью шестьсот квадратных футов. Билли называл здание «домом преждевременно престарелых» для холостяков вроде него. В его квартире тесно от всякой всячины, сброшенной с барского плеча богатыми леди, но это было скорее приятно, чем неудобно. Последние десять лет он обещал себе сделать косметический ремонт и найти близкого человека, но пока не преуспел ни в том, ни в другом. Время шло, и постепенно эти мысли отошли на второй план — к Билли годами никто не заходил.

Первым делом он разобрал почту, в которой оказалось несколько приглашений, пара глянцевых журналов, отчет по балансу «Мастеркард» и большой конверт с написанным от руки адресом, который Билли отложил в сторону, выбирая самое солидное на вид приглашение. Сочный кремовый оттенок одного из них показался ему знакомым; перевернув конверт, он прочитал обратный адрес: «Пятая авеню, дом один». Такие канцтовары продавались только в магазине Mrs. Strong's, и Билли знал лишь одного человека, который до сих пор ими пользовался, — Луизу Хотон. В конверте лежала открытка с золотым тиснением: «Закрытая поминальная служба по миссис Луизе Хотон, церковь Святого Амброзия» — и датой «двенадцатое июля, среда», каллиграфически написанной внизу от руки. Как это похоже на Луизу, умилился Билли, заранее заказать поминальную службу по себе и составить список приглашенных…

Он положил карточку на почетное место — в центр узкой каминной полки над маленьким камином — и сел разбирать остальную почту. Взяв большой конверт, Личфилд увидел адрес управляющей домом компании. С растущим неприятным предчувствием он распечатал конверт.

«Мы счастливы сообщить… Сделка успешно заключена… дом станет кооперативным с первого июля 2009 года… вы можете выкупить свою квартиру по рыночной стоимости… это не касается жильцов, чей договор найма истекает до указанной даты…» Тупо и болезненно закололо под нижней челюстью. Куда он пойдет? Рыночная стоимость его квартиры — около восьмисот тысяч долларов. Потребуется двести — триста тысяч на начальный взнос плюс ипотечные взносы и коммунальные платежи. Это несколько тысяч в месяц. А сейчас он платит всего тысячу сто. Перспектива поисков другого жилья и переезда повергла Личфилда в шок. Ему пятьдесят четыре года. Не старик, напомнил себе Билли, но в этом возрасте уже нет сил для подобных подвигов.

Он пошел в ванную комнату, открыл аптечку, взял оттуда три таблетки антидепрессанта вместо прописанных двух, улегся в ванну и открыл кран, глядя, как вода медленно поднимается и покрывает его тело. «Я не могу переехать, — подумал он. — Я слишком устал. Значит, нужно придумать, где взять деньги на выкуп квартиры».

Через пару часов, очистив тело и немного успокоив дух, Билл позвонил в «Уолдорф-Асторию» и попросил соединить с номером Райсов. Аннализа взяла трубку на третьем звонке.

— Да? — с любопытством сказала она.

— Аннализа? Это Билли Личфилд. Мы познакомились у Брюэров, помните?

— А, Билли… Как поживаете?

— Прекрасно.

— Слушаю вас.

— Позвольте спросить, — начал Билли, — доводилось ли вам слышать выражение, что настоящая леди должна упоминаться в газетах три раза в жизни — по случаю появления на свет, бракосочетания и похорон?

— Этого требует этикет?

— Требовал сто лет назад.

— Ух ты! — восхитилась Аннализа.

— Так вот, я звоню спросить: не желаете ли сходить со мной в среду на похороны?

В понедельник, сидя на работе после выходных, проведенных в доме Редмона и Кэтрин Ричардли в Хэмптонс, Минди открыла новый файл. Как большинство профессий в так называемом гламурном творческом бизнесе, ее работа становилась все менее творческой и гламурной, приобретая все новые прозаические черты. Значительная часть рабочего дня Минди уходила на то, чтобы оставаться в курсе событий или оделять других инсайдерской информацией; оригинальность в корпоративном мире встречалась со снобистской вежливостью. Однако не в последнюю очередь благодаря необычным выходным у Минди возник план, который она была намерена осуществить. Идея родилась во время поездки во взятой напрокат машине, которую вел Джеймс, а Минди читала материалы на своем блэкберри или молча смотрела вперед. Она решила вести блог, рассказывать в Сети о своей жизни.

А почему нет? Как она не додумалась до этого раньше? Если уж честно, то Минди давно этого хотелось, просто гордость мешала выложить нескладные отрывочные мысли в Интернет на всеобщее обозрение под собственным именем. А ведь в этом нет ничего необычного или предосудительного. Так все делали и делают. Ведение блогов превратилось в почетную обязанность вроде рождения детей; через Интернет многие люди могут поделиться своим мнением с широкой аудиторией.

Минди набрала заглавие будущего блога: «Все и сразу — зачем?» Не верх оригинальности, но все же неплохо; она была уверена, что еще никто так точно не формулировал этот специфический женский вопрос.

«Эпизоды моего уик-энда», — написала она и, скрестив ноги под стулом, подалась вперед, уставившись на маняще пустой экран монитора. «Глобальное потепление ничуть не испортило выходные в Хэмптонс», — напечатала она. Погода и вправду порадовала — двадцать шесть градусов, деревья в темно-красных или желтых ореолах осенней листвы, по-летнему сочная зеленая трава, сплошным покровом расстилавшаяся по двухакровым владениям Редмона Ричардли. Пахло торфяными испарениями; в неподвижном воздухе висел запах тления, от которого, как показалось Минди, даже время замедляло бег.

В пятницу Минди, Джеймс и Сэм уехали из Нью-Йорка поздно вечером, чтобы не стоять в пробках, и в полночь прибыли к Ричардли, где их встретили красным вином и горячим шоколадом. Сынишка Редмона и Кэтрин, Сидни, одетый во все голубое, мирно спал в голубой кроватке в своей голубой детской: синеву немного разбавлял лишь бордюр в желтых уточках, наклеенный под потолком. Подобно младенцу, дом Ричардли появился на свет недавно, но был уже весьма многообещающим. В этой обстановке Минди вспомнила о том, чего у нее нет, — малыша и дома в Хэмптонс, места воскресного отдыха и уединения в старости. С недавних пор Минди становилось все труднее объяснять себе, почему у них с Джеймсом нет многого, что давно перестало быть привилегией богачей, перейдя в разряд престижных приобретений у людей среднего достатка. Зависть к легкости бытия семейства Ричардли усилилась, когда в задушевном разговоре с Минди на кухне (восемьсот квадратных футов), ставя грязные тарелки в посудомоечную машину, Кэтрин призналась что Сидни был зачат естественным путем, без помощи современных технологий. Между тем молодой мамаше уже стукнуло сорок два. С болью в сердце Минди отправилась спать и, когда Джеймс заснул (как всегда, едва коснувшись головой подушки), долго ломала голову, почему одним достается все, а другим ничего.

В сорок лет, в связи с появлением неясного внутреннего дискомфорта, Минди начала ходить к психотерапевту, специалисту в области новой психоаналитропической концепции «упорядочивания жизни». Психотерапевт оказалась красивой зрелой женщиной лет тридцати восьми, с гладкой кожей фанатичного адепта красоты. Она носила коричневую юбку-карандаш, блузку с леопардовым принтом и лодочки Manolo Blahnic с открытым мыском. Минди знала, что врачиха недавно развелась и осталась с пятилетней дочкой.

— Чего вы хотите, Минди? — спрашивала она ровным деловым тоном, какой принят в крупных корпорациях. — Если бы вы могли что-то получить, чего бы пожелали? Не размышляйте, отвечайте сразу.

— Ребенка, — вырвалось у Минди. — Второго ребенка, маленькую девочку. — Пока слова не прозвучали, Минди даже не подозревала, как болезненно они отзовутся в душе.

— Почему? — спросила психотерапевт.

Минди немного подумала.

— Я хочу кому-то себя посвятить.

— Но у вас есть муж и сын, разве не так?

— Сэму уже десять лет.

— Значит, вам нужна страховка, — последовал вывод.

— Не понимаю, при чем тут…

— Вам требуется гарантия, что через десять лет, когда ваш сын закончит колледж и станет взрослым, вы будете кому-то нужны.

— О-о! — засмеялась Минди. — Сыну-то я всегда буду нужна.

— Ну, а если нет?

— То есть вы хотите сказать, что у меня ничего не получится?

— Получится. Любой добьется своего, если знает, чего хочет, и направит на это усилия. И возможно, пойдет на жертвы. Я всегда говорю своим клиентам, что бесплатных туфель не бывает.

— Вы хотели сказать — пациентам? — уточнила Минди.

— Клиентам, — отрезала психотерапевт. — Все они вполне здоровые люди.

Минди прописали ксанакс по одной таблетке перед сном от чувства беспокойства и нарушений сна (проспав часа четыре, Минди просыпалась и долго лежала без сна, охваченная беспричинной тревогой), а потом направили к лучшему на Манхэттене специалисту по проблемам бесплодия, всех подряд не лечившему, но принимавшему иногда по рекомендации врачей своего уровня. Для начала он выписал витамины для беременных и пожелал удачи. Можно было даже не надеяться — Минди знала, что она невезучая. И она, и Джеймс.

Через два года, пройдя множество сложных процедур, Минди сдалась — подсчитав потраченные деньги, она поняла: продолжать не получается.

«Дни, когда я была всем довольна, можно пересчитать по пальцам, — печатала она в блоге. — А это маловато для страны, где погоня за счастьем является основным правом, записанным в конституции. Впрочем, может, в этом и кроется разгадка — погоня становится самоцелью, а собственно счастье выпадает из приоритетов».

Минди вспомнила воскресенье в Хэмптонс, как утром все вышли погулять по пляжу и она несла Сидни, меся ногами мягкий песок вдоль полосы прибоя. За дюнами поднимались дома, огромные, триумфальные свидетельства чьих-то успехов, вечно недоступных, ускользающих от других людей. Вернувшись в дом, Редмон затеял игру в тач-футбол.

Кэтрин и Минди сидели на крыльце, наблюдая за своими мужьями.

— Прелестный день, не правда ли? — в десятый раз заметила Кэтрин.

— Поразительный, — согласилась Минди.

Кэтрин, прищурившись, всматривалась в играющих на лужайке.

— Сэм очень красивый мальчик, — сказала она.

— Да, он у меня симпатичный, — с гордостью подтвердила Минди. — Джеймс тоже был красив в молодости.

— Он и сейчас хорош собой, — вежливо произнесла Кэтрин.

— Вы очень добры, но это не так, — возразила Минди. Кэтрин оказалась настолько шокирована этими словами, что Минди сочла необходимым пояснить: — Я из тех людей, которые не лгут себе. Стараюсь жить, глядя правде в глаза.

— А это нормально? — вырвалось у Кэтрин.

— Наверное, нет.

Некоторое время они сидели в молчании. Мужчины неуклюже бегали по лужайке, отдуваясь и тяжело дыша — сказывался возраст, однако Минди завидовала их свободе и готовности побегать за радостью.

— Вы счастливы с Редмоном? — спросила она.

— Скорее, мне весело, — ответила Кэтрин. — Когда мы ждали ребенка, я сильно нервничала, не зная, какой из моего мужа получится папаша. Это был самый тревожный период наших отношений.

— Неужели?

— Почти каждый вечер Редмон уезжал развлекаться, как привык. Я думала — он что, намерен так продолжать и после появления малыша? Неужели я опять фатально ошиблась в человеке? Чтобы узнать мужчину, надо родить ему ребенка. Вот тогда он раскрывается, и становится видно, добрый он, терпеливый, любящий или незрелый эгоист. Став матерью, либо начинаешь любить мужа еще сильнее, либо теряешь к нему всякое уважение. А в отсутствие уважения возврата к прежним отношениям не будет. Я хочу сказать, если Редмон когда-нибудь ударит Сидни, накричит на него или пожалуется, что ребенок плачет, не знаю, что с ним сделаю.

— Он никогда не позволит себе ничего подобного. Редмон так гордится своей культурой и воспитанием…

— Все верно, но мать не может не думать о подобных вещах, когда у нее маленький ребенок. Это на уровне инстинкта. А Джеймс хороший отец?

— О, Джеймс с самого начала заделался образцовым папашей. Конечно, он не идеал…

— Да где ж они, идеалы?

— Но он уделял Сэму максимум внимания. Когда я была беременна, он прочел все книги для родителей. Он немного зануда…

— Как все журналисты.

— У него привычка утопать в деталях. Но Сэм получился очень удачным.

Минди откинулась на спинку стула, наслаждаясь теплым летним днем. Сказанное ею о Джеймсе было лишь полуправдой. У мужа в отношении Сэма развился настоящий невроз. Особенно он дергался насчет того, что младенец ест и какие подгузники носит, — однажды они с Минди разругались из-за этого прямо в магазине Duane Reade. Их взаимная обида постоянно тлела и чуть что вспыхивала как магний. Кэтрин права, думала Минди. Семена разлада между ней и Джеймсом проросли в первые месяцы после появления Сэма. Новоявленный отец был так же напуган, как и молодая мамаша, в чем упорно не хотел признаваться, но Минди воспринимала его поведение как вызов ее материнским талантам. Она боялась, что муж считает ее плохой матерью, и пыталась доказать обратное, критикуя любые его решения. Но это подогревало и чувство вины в ней самой. В отпуске по уходу за ребенком Минди пробыла ровно шесть недель, после чего вернулась на работу. Втайне она вздохнула с облегчением, вырвавшись из домашней каторги и буквально сбежав от младенца, который требовал столько внимания, что это пугало, и пробудил в ней такую любовь, что это приводило ее в ужас. В конце концов они как-то приспособились, подобно большинству родителей, а младенец, появившийся на свет благодаря их общим усилиям, занял в их жизни такое огромное место, что вытеснил всякую вражду между ними. Впрочем, Джеймс до сих пор трясся над Сэмом как над фарфоровой вазой.

«Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться, — печатала Минди. — Пожалуй, я смогу с этим смириться. Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем. Кем я стану, если позволю себе просто быть собой?»

Минди разместила свой блог на веб-сайте. Вечером, вернувшись домой, она поймала свое отражение в потемневшем зеркале возле лифта и, занятая своими мыслями, подумала в первое мгновение — кто эта уже не молодая женщина?

— У меня для вас пакет, — сказал ей швейцар Роберто.

Пакет оказался большим тяжелым свертком, адресованным Джеймсу. Минди изо всех сил удерживала его локтем, возясь с ключами. Зайдя в спальню переодеться, она бросила сверток на неубранную постель. Увидев, что он прислан из офиса Редмона Ричардли, она решила, что это может быть важно, и открыла пакет. Внутри оказались три экземпляра гранок новой книги Джеймса, причем в переплетах.

Она открыла первый, пробежала два абзаца и отложила, чувствуя себя виноватой. Прочитанное оказалось гораздо лучше, чем она ожидала. Два года назад она одолела половину чернового варианта романа Джеймса и испугалась так, что не смогла продвинуться дальше: ей показалось, что книга неудачная. Не желая задеть чувства мужа, она объяснила, что не любит произведений на такие темы. Джеймс поверил, поскольку он писал исторический роман о Дэвиде Бушнелле, историческом лице, изобретателе подводной лодки. Минди подозревала, что Дэвид Бушнелл — гей, раз он так никогда и не женился. Бушнелл жил в восемнадцатом веке, а тогда холостяков обоего пола многие считали гомосексуалистами. Минди спросила Джеймса, собирается ли он рассказать о подлинной ориентации Дэвида Бушнелла, но Джеймс неодобрительно посмотрел на нее и отрезал — нет. Дэвид Бушнелл был эрудитом. Деревенский мальчишка оказался математическим гением, поступившим в Йель и разработавшим не только субмарину, но и подводные мины, которые, впрочем, срабатывали через раз.

— Другими словами, — подытожила Минди, — он был террористом.

— Так и знал, что ты это скажешь, — огрызнулся Джеймс. Больше они о книге не говорили.

Однако если вы обходите молчанием какую-то тему, это не означает, что вопрос рассосется сам собой. Книга Джеймса, все восемьсот рукописных страниц, несколько месяцев кирпичом лежала между супругами, пока Джеймс не отвез наконец рукопись издателю.

Минди нашла Джеймса в бетонной «берлоге» в конце квартиры с бутылкой скотча. Усевшись рядом с мужем в кресло с металлическими подлокотниками и плетеным пластиковым сиденьем, купленное по онлайн-каталогу несколько лет назад, когда подобный шопинг был в новинку («Я купила это по Интернету!» — «Нет!» — «Да! Это так просто, ты не представляешь…»), Минди с трудом стянула туфли и сказала, глядя на стакан в его руке:

— Прислали гранки твоего романа. Не рано напиваешься?

Джеймс поднял бокал:

— Есть повод. Мою книгу хочет продавать Apple. Роман появится в их магазинах в феврале. У них какие-то эксперименты с книгами, первым выбрали мой роман. Редмон говорит, можно твердо рассчитывать на двести тысяч экземпляров, поскольку люди доверяют марке Apple. Заметь, не имени автора. Автор не важен, главное — компьютер… Это принесет мне полмиллиона долларов… — Он замолчал. — Что ты думаешь? — спросил он через секунду.

— Я потрясена, — честно призналась Минди.

Вечером Инид перешла Пятую авеню и оказалась перед домом своей мачехи, Флосси Дэвис. Инид ненавидела эти визиты, но Флосси было девяносто три, и Инид казалось жестоким совсем не навещать старуху — по идее, что уж ей там осталось. С другой стороны, Флосси, по ее выражению, стояла на пороге смерти последние пятнадцать лет, но «девушка с косой» отчего-то не спешила стучаться в ее дверь.

Флосси, по своему обыкновению, лежала в кровати. Она редко выходила из своей трехкомнатной квартиры, но каждый день непременно накладывала гротескный грим, к которому привыкла в бытность артисткой кордебалета. Редкие белые волосики она подкрашивала в блеклый желтоватый цвет и укладывала на макушке. В молодости Флосси щеголяла пышной шапкой осветленных «химических» кудряшек, напоминавших сахарную вату. В связи с этим у Инид возникла теория, что постоянное вытравливание волос не лучшим образом повлияло на мозг мачехи — она все понимала как-то очень по-своему и сварливо отстаивала свою правоту даже при очевидных доказательствах в пользу обратного. Однако в отношении мужчин Флосси обладала поразительной интуитивной проницательностью. В девятнадцать лет она подцепила отца Инид, Багси Мерля, нефтеразведчика из Техаса, а когда в пятьдесят пять лет он умер от сердечного приступа, вышла замуж за пожилого вдовца Стэнли Дэвиса, владельца нескольких газетных издательств. Имея много денег и мало дел, Флосси большую часть жизни потратила на завоевание титула королевы тусовщиц Нью-Йорка, но ей так никогда и не удалось выработать в себе достаточно самоконтроля или дисциплины. Сейчас Флосси, у которой неважно работало сердце, гноились глаза и которую донимала одышка, доживала свои дни в обществе верного телевизора, развлекаясь нечастыми визитами Инид и Филиппа. Можно сказать, мачеха Инид служила живым напоминанием о том, как ужасна — и неизбежна — старость.

— Вот Луиза и померла, — торжествующе сказала Флосси. — Плакать по ней не стану. Никто не заслуживал смерти больше, чем эта. Я знала, что рано или поздно она доиграется.

Инид вздохнула. Флосси была все та же, с патологической нелогичностью суждений. Инид считала это результатом отсутствия работы и достойных увлечений.

— Смерть леди Хотон трудно связать со словом «доигралась», — сдержанно сказала она. — Ей было девяносто девять. Все когда-нибудь умирают. Смерть — это не наказание. С момента рождения человек следует по известному маршруту.

— Зачем ты мне об этом говоришь? — возмутилась Флосси.

— Просто нужно смотреть правде в лицо.

— Всю жизнь терпеть не могла смотреть правде в лицо, — скривилась Флосси. — Что в ней хорошего, в правде? Если все посмотрят правде в лицо, это ж будет волна самоубийств!

— Может, ты и права, — пожала плечами Инид.

— Но тебя это не затронет, Инид, — сказала Флосси, приподнимаясь на локтях и приготовившись к словесной атаке. — Ты не вышла замуж, не родила детей. Любая женщина от такого в петлю полезет, но только не ты. Живешь, и ничего тебе не делается. Я тобой восхищаюсь. Вот я нипочем не смогла просидеть свой век в девках.

— Теперь говорят «остаться незамужней».

— С другой стороны, невозможно тосковать по тому, чего никогда не имела, правда? — радостно подколола падчерицу Флосси.

— Не смеши меня, — сказала Инид. — Будь это правдой, с лица земли исчезли бы зависть и ощущение собственной обездоленности.

— Я не завидовала Луизе, — возразила Флосси. — Все говорили, что завидовала, но это не так. С какой стати мне ей завидовать? У нее и фигуры-то никогда не было. Фу, плоскодонка!

— Флосси, — не удержалась Инид, — если ты не завидовала Луизе Хотон, зачем же обвинила ее в воровстве?

— Потому что это правда, — ответила старуха. Одышка усилилась, и она взяла с кофейного столика ингалятор. — Эта женщина, — выговорила она, задыхаясь, — воровка! И даже хуже.

Инид поднялась и принесла Флосси стакан воды:

— Попей. И оставим эту тему.

— Ну тогда где он? — не унималась Флосси. — Где крест Марии Кровавой?

— Нет никаких доказательств, что крест вообще существовал, — отмахнулась Инид.

— Как это — нет доказательств? — выпучила глаза Флосси. — Да вон он, на картине Гольбейна! Крест у нее на шее! А еще есть документы, где говорится о подарке папы Юлия Третьего королеве Марии за ее усилия сохранить Англию католической страной.

— Не документы, а документ, — возразила Инид. — Причем его подлинность не подтверждается.

— А фотография?

— Сделана в 1910 году. Не более достоверна, чем снимок лохнесского чудовища.

— Не знаю, почему ты мне не веришь. — Флосси обиженно смотрела на Инид. — Я видела крест собственными глазами, в подвале Метрополитен-музея. Эх, не надо мне было уходить, но я спешила на модное шоу Полин Трижер. А Луиза в тот день точно была в «Мет»!

— Флосси, дорогая, — решительно начала Инид, — разве ты не понимаешь, что с тем же успехом и тебя можно обвинить в краже креста, если он вообще существовал?

— Но я-то знаю, что не брала! — упрямилась Флосси. — Это Луиза стянула!

Инид вздохнула. Флосси била в этот барабан добрых полстолетия. Обвинение миссис Хотон в краже исторической реликвии стало настоящим идефиксом Флосси и причиной ее исключения из комитета Метрополитен-музея. Председательствовавшая там Луиза шепнула на ушко паре-тройке членов комитета, что Флосси страдает легким умственным расстройством. В это все поверили — Луиза победила, а Флосси так никогда и не простила той предполагаемой кражи и предательства, из-за которого она сама постепенно утратила влияние в нью-йоркском обществе.

Все еще можно было поправить, но Флосси цепко держалась за свою гипотезу, что Луиза Хотон, эта леди без страха и упрека, украла крест Марии Кровавой и спрятала у себя в триплексе. Даже сейчас Флосси, тыча пальцем в окно и задыхаясь, твердила:

— Вот послушай меня, крест лежит у нее дома! Его только нужно отыскать!

— Да с какой стати Луизе Хотон брать его домой? — всплеснула руками Инид.

— Она католичка. Все католики такие, — ответствовала Флосси с умным видом.

— Слушай, брось все это, — посоветовала Инид. — Пора бы уже. Луиза умерла. Нужно взглянуть в лицо фактам.

— Это еще зачем?

— Подумай о том, какой тебя запомнят люди. Неужели тебе хочется сойти в могилу с репутацией сумасшедшей старухи, возводившей поклеп на Луизу Хотон?

— Плевала я на то, что люди думают, — гордо сообщила Флосси. — Меня никогда не волновало чужое мнение. А вот что мне непонятно, так это почему моя падчерица продолжала водить знакомство с воровкой.

— Ах, Флосси, — сокрушенно покачала головой Инид, — если бы в Нью-Йорке все принимали чью-то сторону в каждой мелкой сваре, ни у кого бы друзей не осталось.

— Я сегодня прочитала забавный рассказец, — сказала гримерша. — «Все и сразу — зачем?»

— «Все и сразу»? — переспросила Шиффер. — Да это же просто моя тема!

— Подруга сбросила по «мылу». Могу переслать вам, если хотите.

— Конечно, — ответила Шиффер. — Обожаю такие вещи.

Гримерша отступила назад и осмотрела актрису, глядя в длинное зеркало.

— Как вам?

— Отлично. Мы же остановились на естественном облике — вряд ли настоятельницы пользуются косметикой.

— А после того, как она в первый раз займется сексом, сделаем ее покрасивее.

В гримерку заскочил Алан.

— Все готово, только вас ждем, — сказал он Шиффер.

— Иду. — Она встала с кресла.

— Шиффер Даймонд уже идет, — сообщил он кому-то в микрофон.

Они прошли по короткому коридору, затем миновали строительный отдел. Две высокие металлические двери вели на одну из съемочных площадок. На выходе из лабиринта серых фанерных стен был натянут белый экран, а перед монитором составлены складные парусиновые стулья. К Шиффер приблизился режиссер Аза Уильямс, сухопарый бритоголовый мужчина с татуировкой на левом запястье, снявший, как она знала, множество телесериалов и два популярных полнометражных фильма. Прокладывая себе путь в привычной толчее съемочной площадки, Уильямс едва сдерживал любопытство: что за штучка эта Шиффер — капризная дамочка или настоящий профессионал? Она же держалась приветливо, но слегка отстраненно.

— Вы знаете, что надо делать? — спросил Аза. Шиффер пригласили в кадр. Попросили пройтись перед камерой. Повернуться направо. Повернуться налево. У камеры села батарея. Пока ее меняли, все четыре минуты ждали. Шиффер отошла в сторону и остановилась за складными стульями, откуда был слышен разговор исполнительных продюсеров с руководителями канала:

— Все еще есть на что смотреть.

— Да, она выглядит прекрасно.

— А по-моему, бледновата.

Ее послали обратно в гримерную сделать лицо поярче. Сидя в кресле, она вспоминала тот далекий день, когда Филипп постучался в дверь ее трейлера, не в силах пережить, что его фильм назвали паршивым.

— Если вы считаете мой фильм плохим, зачем согласились на роль? — спросил он.

— Я не говорила, что он плохой. Я назвала его паршивым. Это большая разница. Нельзя быть таким чувствительным, если хочешь выжить в Голливуде.

— Кто это сказал, что я хочу выжить в Голливуде? И почему вы считаете меня чувствительным?!

— Что вы вообще знаете? — пренебрежительно говорил он позже, когда они сидели в открытом гавайском баре у отеля. — Это только второй ваш фильм!

— Я быстро учусь, — отозвалась Шиффер. — А ты?

Он заказал две текилы, затем еще две. Потом был стол для пула у дальней стены бара, где они под любым предлогом старались якобы случайно коснуться друг друга. И вскоре — первый поцелуй, возле туалета, расположенного в маленькой хижине. Когда она вышла, Филипп ее ждал.

— Я все думаю над вашими словами о Голливуде.

Шиффер прислонилась спиной к грубой деревянной стене хижины и засмеялась:

— Не нужно считать все, что я скажу, святой истиной. Иногда я болтаю всякий вздор, просто чтобы послушать, как это прозвучит. Разве это преступление?

— Нет, — согласился Филипп, упершись рукой в стену над ее плечом. — Но я никогда не буду знать, когда ты говоришь серьезно.

Она смотрела на него снизу вверх, откинув голову назад, хотя Филипп был ненамного выше — максимум дюймов на шесть. И как-то само собой получилось, что его рука скользнула ей за спину и они слились в поцелуе. Его губы были удивительно мягкими. Вздрогнув, они отпрянули друг от друга, вернулись в бар и выпили еще текилы, но, раз перейдя границу, вскоре уже целовались, не в силах оторваться друг от друга, пока бармен не сказал:

— Сняли бы номер, как люди.

Шиффер засмеялась:

— О, у нас уже есть номер!

У нее в комнате начался долгий восхитительный процесс взаимного познания. Когда они стянули верхнюю одежду и прижались друг к другу, прикосновение кожи к коже стало как откровение. Некоторое время они лежали в обнимку вроде школьников, у которых впереди все время мира и незачем торопиться, затем начали прелюдию — его пенис касался ее тайных мест через белье. Всю ночь они гладили друг друга и целовались, дремали и просыпались, счастливые оттого, что лежат рядом, и вновь начинали целоваться, и уже на заре нового дня, когда им показалось, что они давным-давно знакомы, он наконец вошел в нее. Первое проникновение было таким поразительным и волнующим, что Филипп замер, и оба медленно осознавали чудо слияния двух тел, идеально подходящих друг другу.

В семь утра начинались съемки, но в десять, во время перерыва, Филипп уже был в ее трейлере, и они занимались любовью на маленькой кровати с простынями из полиэстра. В тот день они уединялись еще трижды, а во время обеда со съемочной группой Шиффер сидела, перекинув ногу через его колени, а Филипп запустил руку ей под футболку и поглаживал восхитительную кожу тонкой талии. Вся съемочная группа уже была в курсе, но романы в их кругу считаются нормой в обстановке интимной напряженной работы, когда рождается новый фильм. Обычно интрижки заканчиваются одновременно со съемками, но Филипп приехал в Лос-Анджелес и поселился в бунгало Шиффер. Как любая молодая пара, они играли «в домик», открывая для себя прелесть партнерства, когда обыденное казалось новым и даже поход в магазин становился приключением.

Однако их тайное счастье длилось недолго, потому что фильм вышел на экраны и имел огромный успех. Их роман неожиданно стал достоянием общественности. Шиффер и Филипп сняли больший дом с видом на Голливудские холмы, но не могли предотвратить вторжение внешнего мира в их тихий рай, и вскоре это стало проблемой.

Первый раз они поссорились из-за статьи в журнале, на обложке которого красовалась Шиффер. Там цитировались ее слова: «Я не воспринимаю съемочный процесс всерьез — слишком уж он похож на детский маскарад. Словно маленькая девочка наряжается и крутится перед зеркалом». Вернувшись с деловой встречи, Шиффер увидела номер на кофейном столике, а Филипп, мрачный как туча, кружил по комнате.

— Значит, вот как ты относишься к моей работе? — спросил он.

— Брось, не принимай это на свой счет.

— О да, — съязвил он, — это останется на твоем счету. Ты хоть задумывалась на минуту, что речь идет о моем фильме?

— Не воспринимай себя как гения — комично выглядит!

Своей неосторожной фразой она, как оказалось, нанесла серьезную травму драгоценному эго Филиппа Окленда. После этого они недолго жили вместе — вскоре он уехал в Нью-Йорк. Прошел невыносимо трудный для обоих месяц, прежде чем он позвонил:

— Я много думал… Мне кажется, дело не в нас. Это все Голливуд. Может, переедешь в Нью-Йорк?

Ей, в ту пору двадцатичетырехлетней, любое приключение казалось особенным. Но ведь это было больше двадцати лет назад, напомнила себе Шиффер, глядя на себя в зеркало гримуборной. При резком свете голых ламп нельзя было отрицать очевидного: она давно уже не та бесшабашная девчонка. Из зеркала на нее смотрела зрелая женщина. Лицо заострилось, черты стали резче. Пусть роли инженю уже не для нее, зато теперь она точно знает, что ей нужно от жизни.

Но знает ли это Филипп? Подавшись к зеркалу поправить грим, Шиффер гадала, что он подумал во время встречи в лифте. Счел ли он ее по-прежнему привлекательной? А может, подумал, что она постарела?

Они не виделись десять лет. Как-то Шиффер была в Нью-Йорке проездом, в рамках рекламной кампании очередного фильма, и наткнулась на Филиппа в холле их дома. Они не созванивались больше года, однако поболтали самым непринужденным образом и вели себя совершенно как прежде. Закончив последнее интервью, Шиффер Даймонд поехала в «Да Сильвано», где Филипп ждал ее с ужином. В одиннадцать вечера началась сильнейшая гроза, выйти на улицу было невозможно. Официанты сдвинули столы и включили музыку, посетители танцевали.

— Я люблю тебя, — шепнул Филипп. — Ты мой лучший друг.

— А ты — мой.

— Мы понимаем друг друга, поэтому всегда будем друзьями.

Из ресторана они поехали к ней. У Шиффер была старинная кровать с балдахином, которую она привезла из Англии: в тот год она два месяца провела в Лондоне, репетируя пьесу, и влюбилась в английские сельские дома. Филипп склонялся над ней, и его волосы щекотали ее лицо. Они занимались любовью неистово и серьезно, изумляясь, как хорошо им вместе, и вновь встал вопрос о том, чтобы воссоединиться. Филипп спросил о ее графике. Шиффер улетала в Европу, откуда должна была сразу вернуться в Лос-Анджелес, но она могла сделать крюк и провести несколько дней в Нью-Йорке. Однако в Европе она задержалась на две недели и вынуждена была лететь прямо в Город Ангелов. Вскоре начались съемки нового фильма, и она полгода разрывалась между Ванкувером и Индией. В один прекрасный день Шиффер от кого-то услышала, что Окленд женится. Бросив все, она села на самолет и примчалась в Нью-Йорк.

— Ты не можешь жениться, — заявила она.

— Это еще почему?

— А как же мы с тобой?

— Между нами ничего нет.

— Только потому, что ты этого не хочешь.

— Хочу или не хочу — между нами ничего нет.

— Кто она? — возмущенно спросила Шиффер. — И чем занимается?

Ее звали Сьюзен, и работала она учительницей в частной школе на Манхэттене. Уступив напору Шиффер, Филипп показал фотографию. Милая двадцатишестилетняя девушка, хорошенькая и совершенно пресная.

— После всех женщин, с которыми ты был, почему именно она?

— Я люблю ее. Она милая, — ответил Филипп.

Шиффер устроила бурный скандал, затем принялась умолять:

— Что такого есть у нее, чего нет у меня?

— Стабильность.

— Я тоже могу ее обеспечить.

— Она никуда не ездит, постоянно рядом.

— И это все, что тебе нужно? Серая мышка, которая будет прыгать перед тобой на задних лапках?

— Ты не знаешь Сьюзен. Она очень независимая.

— Она несамостоятельная, поэтому тебе и хочется на ней жениться. Имей мужество это признать.

— Свадьба двадцать шестого сентября.

— Где?

— Не скажу. Очень нужно, чтобы ты заявилась на церемонию.

— Почему ты так испугался? Я не собираюсь портить тебе праздник. Готова поспорить, венчание состоится во дворе дома твоих родителей.

— Возле их загородного дома в Ист-Хэмптоне, если быть точным.

Шиффер, естественно, приехала и видела венчание от начала до конца. Билли Личфилд помог ей спрятаться в живой изгороди, окружавшей владение, и она видела и слышала, как Филипп, одетый в белый льняной костюм, сказал «да» другой женщине. Несколько месяцев Шиффер оправдывала свою эскападу, называя свадьбу Филиппа чем-то вроде похорон: ей требовалось лично увидеть труп, чтобы поверить в смерть человека.

Через год с небольшим от своего агента она узнала, что Филипп разводится: его брак просуществовал четырнадцать месяцев. Но было уже поздно — Шиффер обручилась с английским маркизом, стареющим мажором, при ближайшем рассмотрении оказавшимся еще и наркоманом. Когда он погиб при крушении моторного катера в Сен-Тропезе, она вернулась в Лос-Анджелес заново начинать актерскую карьеру.

Агент твердил, что для нее работы нет — слишком долго она была не у дел и ей уже не тридцать пять. Он уговаривал Шиффер последовать примеру других актрис и начать рожать детей. Одиночество в Лос-Анджелесе, отсутствие работы, которая могла бы отвлечь от мыслей о смерти мужа, ввергли Шиффер в глубокую депрессию, и однажды она перестала подниматься с постели, валяясь в кровати неделями.

Филипп приезжал в Лос-Анджелес, но она нашла предлог, чтобы с ним не встречаться. Она никого не могла видеть. Она почти не выходила из дома в Лос-Фелисе. Поездка до ближайшего магазина вызывала у нее упадок сил. Несколько часов уходило на то, чтобы собраться, сесть в машину и выехать из гаража. Проезжая по серпантину, Шиффер присматривала место, где можно было бы сорваться с шоссе и полететь в пропасть, однако она опасалась, что после аварии не погибнет, а останется инвалидом.

Однажды агент вытащил Шиффер на ленч в клуб «Поло». Она почти ничего не говорила, нехотя ковыряя еду.

— Что с тобой? — допытывался агент.

— Не знаю, — качала головой она.

— Я не могу посылать тебя на пробы в таком состоянии. Голливуд — жестокий город. Там скажут, что ты отработанный материал. Может, уже говорят. Почему бы тебе не съездить куда-нибудь отдохнуть — в Мексику, да хоть в Малибу, Господи Иисусе?! Возьми недельку или месяц. Когда вернешься, я попробую добыть тебе роль чьей-нибудь мамаши.

Когда невыносимый ленч закончился и Шиффер ехала домой по бульвару Сансет, с ней случилась истерика: она разрыдалась и не могла успокоиться несколько часов. Ее охватило жуткое отчаяние и чудовищный стыд. Люди ее склада обычно не подвержены депрессии, но она была морально сломлена и не представляла, как заставить себя собраться. Из жалости агент прислал ей сценарий телесериала. Шиффер отказалась встречаться со сценаристом в ресторане, но разрешила ему прийти к ней домой. Автора идеи звали Том. Это был совсем молодой человек, увлеченный, энергичный, но деликатный. Его не оттолкнула ее слабость. Том сказал, что хочет помочь, и Шиффер позволила ему это сделать. Вскоре они стали любовниками, и Том переехал в Лос-Фелис. За ту роль Шиффер не взялась, но сериал получился удачным и принес сценаристу много денег. Том остался с Шиффер, они поженились. Она снова начала работать и снялась в трех полнометражных картинах, одну даже номинировали на «Оскар», — словом, актриса напомнила о себе. У Тома дела тоже шли хорошо — его новый сериал вновь стал хитом, но ему приходилось очень много работать, и вскоре они с Шиффер начали раздражать друг друга. Она хваталась за любую роль, которую ей предлагали, лишь бы не видеть Тома и не вспоминать о своем браке. Так продолжалось три года, а потом выяснилось, что у Тома роман, и дальше все было просто. Они прожили вместе шесть лет, на протяжении которых Шиффер сотни раз пыталась не вспоминать о Филиппе и не думать, как повернулась бы жизнь, если бы они с ним были вместе.

Глава 5

В последнее время Минди часто думала о сексе. Они с Джеймсом слишком редко занимались любовью, вернее, вообще не спали друг с другом. По самым оптимистическим подсчетам, они делали это раз или два в год. Это было чудовищно, неправильно и заставляло Минди чувствовать себя плохой женой, не выполняющей своих обязанностей, но в то же время приносило огромное облегчение — как гора с плеч.

Дело в том, что с возрастом во время секса Минди начала ощущать сильную боль. Она слышала, что подобная проблема возникает иногда у зрелых женщин, но думала — чаще это бывает после климакса. Вначале, когда они с Джеймсом только начали встречаться, и даже на четвертый-пятый год брака, Минди откровенно гордилась своей сексуальностью и навыками в постели. Несколько лет после рождения Сэма они с Джеймсом занимались сексом раз в неделю, устраивая настоящую ночь любви и давая волю своим желаниям и фантазиям. Минди любила лежать связанной, а иногда связывала мужа (у них для этого были специальные путы — старые галстуки от Brooks Brothers, которые Джеймс носил в колледже). Привязав супруга к кровати, она прыгала наездницей на его пенисе, как неистовая баньши. Спустя какое-то время сексуальная жизнь начала затихать, что нормально для давно женатых пар, но они все еще спали друг с другом раз или два в месяц. А два года назад начались боли. Минди пошла к гинекологу, но та не обнаружила ничего тревожного, заверила, что это не начало климакса, и выписала крем. В кремах и смазках Минди разбиралась не хуже врача, но они ей не помогали. Тогда она купила вибратор. Никаких излишеств, простая тонкая трубка из бледно-голубой пластмассы (Минди не могла бы вразумительно объяснить, почему выбрала именно этот цвет, — просто он показался ей пристойнее розовых и красных). Как-то раз в воскресенье, когда Джеймс ушел гулять с Сэмом, она попыталась ввести себе вибратор, однако продвинулась не больше чем на дюйм и ей сразу стало очень больно. С тех пор Минди вообще избегала секса. Джеймс никогда не заговаривал об этом, но отсутствие интимной жизни еще больше отдалило супругов друг от друга. Минди сгорала от стыда и ощущала свою вину, хотя и уговаривала себя, что раздувает проблему из ничего.

Теперь, когда все шло к тому, что Джеймс вновь станет известным и состоятельным, проблема секса вновь выдвинулась на первый план. Минди не была дурой и знала: вокруг успешных мужчин всегда вьется рой поклонниц; в отсутствие секса с женой Джеймс сможет легко найти его на стороне. Вернувшись домой во вторник, Минди была твердо настроена заняться с мужем любовью. Любой ценой. Однако жизнь, как известно, вносит в планы свои коррективы.

— Вы пойдете на церемонию? — спросил Роберто, едва Минди вошла в холл внизу.

— На какую церемонию? — спросила она, занятая своими мыслями.

— Служба по миссис Хотон. Завтра в церкви Святого Амброзия, — засмеялся вечно улыбавшийся Роберто. — Говорят, церемония будет закрытой.

— Поминальные службы не бывают закрытыми, это не судебные слушания.

— Точно вам говорю, пускать будут только по приглашениям.

— Где вы это слышали? — нахмурилась Минди.

— Не помню, говорил кто-то, — рассмеялся Роберто.

Минди затрясло. Не заходя к себе, она поднялась к Инид Мерль.

— Что там с похоронами миссис Хотон? — спросила она.

— С поминальной службой, милая. Миссис Хотон уже упокоилась с миром.

— Вы пойдете?

— Конечно.

— Почему меня не пригласили? Я же глава домового комитета!

— О, у Луизы было столько знакомых… Это же Нью-Йорк, нельзя пригласить всех.

— Можете достать мне приглашение? — попросила Минди.

— Не понимаю, с какой стати вам туда рваться, — отрезала Инид и закрыла дверь. Ей совершенно не хотелось общаться с Минди, не поддержавшей ее план продать триплекс поэтажно.

Минди увидела Джеймса за письменным столом.

— Мне нанесли огромное оскорбление, — заявила она, плюхнувшись в старое кожаное кресло. — Все в этом доме приглашены на поминальную службу по миссис Хотон, кроме меня.

— Наплюй на это, — ответил муж тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Это было неожиданно и очень не похоже на Джеймса. Минди поинтересовалась, что случилось.

— Почему ты не сказала мне, что пишешь блог? — спросил он.

— Я говорила.

— Нет, не говорила.

— Говорила, ты забыл.

— Ну, поздравляю, ты попала в Snarker.

— Это хорошо или плохо?

— Сама-то как думаешь?

Минди встала и, подойдя к столу, замерла, уставившись на монитор из-за плеча мужа. В глаза бросился заголовок: «Интернет-царица («Не-е-ет!») и корпоративная медиашлюха Минди Гуч насилует мир своими химерами», а ниже помещалась отвратительная цветная фотография, сделанная в момент, когда она выходила с работы. На снимке Минди выглядела неухоженной, растрепанной и чуть ли не оборванкой в своем старом черном тренчкоте с практичной коричневой сумкой на плече. Рот был некрасиво приоткрыт, а нос и подбородок из-за выбранного фотографом ракурса казались карикатурно заостренными. У Минди промелькнула мысль, что снимок уничтожает ее полностью, он хуже любой статьи. Большую часть жизни она всячески избегала греха тщеславия, презирая тех, кто слишком трясется над своей внешностью, и считала ухоженность признаком ограниченности. Но эта фотография перевернула все ее представления. Невозможно продолжать считать себя хорошенькой и надеяться, что выглядишь не старше двадцати пяти, когда убедительное доказательство обратного красуется на мониторе каждого любопытного. Причем оно доступно всем и каждому двадцать четыре часа в сутки, отныне, ежедневно и навсегда — в лучшем случае пока не истощатся мировые запасы нефти, не растают полярные льды и/или мир не погибнет в ядерной войне, от столкновения с метеоритом или его смоет мегацунами.

— Кто это написал? — с трудом произнесла она, вглядываясь в две короткие строчки текста под снимком. — Тайер Кор. Кто это такой, черт побери?

— Даже не начинай, — сказал Джеймс.

— С какой стати я должна ему спускать? Как он смеет?!

— Да какая разница? — повысил голос Джеймс.

— Большая, — заявила Минди. — На карту поставлена моя репутация и имидж. Я не такая, как ты, Джеймс. Когда меня оскорбляют, я не отсиживаюсь в уголке, а что-нибудь делаю!

— Что тут можно сделать? — посмотрел на супругу он.

— Я добьюсь, чтобы этого типа уволили.

Джеймс лишь презрительно хмыкнул в ответ.

— Ты просто не в курсе, что все сайты принадлежат каким-то корпорациям, — горячилась Минди. — Или скоро будут принадлежать. А у меня есть связи в этом мире. Я не позволю называть меня «корпоративной медиашлюхой». Нет, я должна включить Моцарта.

С недавних пор Минди находила музыку Моцарта успокаивающей — еще один признак приближающейся старости, считала она.

Удалившись в свой кабинет — в соседнюю комнату, из груды дисков Минди выбрала «Волшебную флейту». При звуках увертюры — рокот огромных барабанов и пение гобоев, а потом нежные звуки струнных — ей на секунду стало легче. Но тут же она невольно взглянула на свой монитор — на рабочем столе фотография Сэма, наряженного динозавром на Хэллоуин, — сыну тогда было три года, и он обожал динозавров. Минди отвернулась, но компьютер будто притягивал ее. Snarker бросил ей вызов. Она открыла веб-сайт и перечитала статью.

— Минди, — укоризненно произнес Джеймс, входя в комнату. — Чем ты занимаешься?

— Работаю.

— Неправда. Ты сидишь и читаешь о себе. — И он разразился тирадой: — Настоящий невроз третьего тысячелетия! Это уже не просто эгоцентризм, это какая-то зависимость от собственной особы! Вот поэтому, — он сбился на скороговорку, — вот поэтому я написал книгу о Дэвиде Бушнелле.

— Да? — рассеянно отозвалась Минди.

— Дэвид Бушнелл думал не только о себе, — говорил Джеймс, присаживаясь на диван. О своих романах он мог распространяться часами. — В отличие от подонков, заполонивших мир, всех этих публицистов, брокеров, адвокатов, которые так и пытаются заработать лишний доллар за счет других…

Минди смотрела на мужа, не понимая, к чему он ведет, и решила сменить тему, вновь переключив разговор на себя.

— Я не могу это так оставить, — перебила она. — Как они посмели?! Почему я? Почему именно меня надо было выставить на посмешище?

И снова Джеймс отметил, что Минди не хочет говорить о его книге. Обычно он не настаивал, но сегодня ему не хотелось щадить чувства супруги. Поднявшись, он небрежной рукой развалил груду компакт-дисков.

— А почему над тобой нельзя смеяться? — спросил он, рассматривая «Лучшие хиты «Роллинг стоунз»», где значился неизвестный ему «Маленький мамин помощник». Взять послушать, что ли…

— Что?!

— Потому что ты особенная и лучше других? — небрежно спросил Джеймс.

— Но меня чудовищно унизили, меня это задевает, — повысила голос Минди, испепеляя мужа взглядом.

— Неужели за двадцать лет работы журналистом ты не задела чьих-то чувств?

— По-твоему, это мне такое воздаяние? — уточнила Минди.

— А что, вполне может быть. Законы кармы.

Минди насмешливо фыркнула:

— Скорее, нынешняя молодежь испорченна, завистлива и никого не уважает! Что я им сделала?

— Тебя можно отнести к разряду людей, чего-то достигших в жизни. По крайней мере многим так кажется, — ответил Джеймс. — Ты что, до сих пор не поняла, Минди? Мы давно стали частью истеблишмента. — Сделав паузу, он направил на супругу указательный палец и добавил: — Мы. Ты и я. Так называемые взрослые люди. Те, кого молодежи положено ниспровергать. В двадцать лет мы были точно такими же.

— Ничего подобного!

— Помнишь очерки, которые ты писала о том миллиардере? Ты еще издевалась над его руками? «Короткопалый парвеню» — так ты его пригвоздила?

— Это не одно и то же!

— Да то же, Минди, то же. Тебе кажется, что другое, поскольку те статьи писала ты. Всякий раз, припечатывая очередную жертву, ты говорила: «Так им и надо, они разбогатели, значит, они козлы и негодяи». Все считали тебя очень умной, ты грелась в лучах всеобщего внимания. Это же самый простой способ засветиться, Минди, — высмеивать лучших. Облей грязью известных людей — и попадешь в фокус их славы. Так просто, даже примитивно.

По мнению Джеймса, любой нормальный человек был бы уничтожен подобной тирадой. Но только не Минди.

— А ты, значит, в белом фраке?

— Ну, такого, как ты, я никогда не делал.

— Нет, Джеймс, — возразила Минди, — тебе просто не приходилось этого делать. Ты мужчина. Ты писал нескончаемые длинные статьи о… гольфе. На создание одной уходил целый год, кажется? А я работала, Джеймс. Приносила в семью деньги. Это было моей работой!

— Правильно, — согласился он. — А теперь такая же работа у этих сосунков.

— Браво, Джеймс! — сказала Минди. — Я просила тебя о поддержке, а ты на меня ополчился. На свою родную жену! И ты, Джеймс!

— Я хочу, чтобы ты увидела ситуацию в целом, — возразил Гуч. — Как ты не понимаешь, сегодняшняя молодежь — это мы два десятка лет назад! Они еще не знают, что через двадцать лет проснутся и поймут: они стали нами, хотя никак этого не ожидали! О, сейчас они запротестуют, будут кричать, что с ними этого никогда не случится, что они пробьются, не изменив себе, не превратятся в уставших посредственностей, апатичных пессимистов. Но жизнь их не спросит. И тогда они поймут, что превратились в таких, как мы. И это будет их наказанием.

Минди вытянула вперед длинную прядь и принялась внимательно ее рассматривать.

— К чему ты все-таки клонишь? Тебе кажется, с нами что-то не так?

Но Джеймс уже выдохся. Он тяжело опустился на диван.

— Не знаю, — буркнул он.

— Что случилось? — раздался мальчишеский голос. Минди и Джеймс обернулись. В дверях стоял Сэм. Ни отец, ни мать не слышали, как он вошел в квартиру.

— Мы разговариваем, — ответила Минди.

— О чем?

— Про твою маму написали в Snarker, — сказал Джеймс.

— Я в курсе, — пожал плечами Сэм.

— Сядь, — сказал Джеймс. — Что ты чувствуешь в связи с этим?

— Ничего, — ответил мальчик.

— Ты не чувствуешь себя… травмированным?

— Нет.

— Твоя мама оскорблена в лучших чувствах.

— Таковы все взрослые. Дети не думают об оскорблении чувств. Это же просто шум, спецэффекты. Каждый ведет свое реалити-шоу. Чем больше шума, тем больше зрителей, вот и все.

Джеймс и Минди Гуч переглянулись, думая об одном: их сын гений! Откуда у тринадцатилетнего мальчика столь глубокое знание человеческой натуры?

— Инид Мерль просит помочь ей с компьютером, — сказал Сэм.

— Нет, — ответила Минди.

— Почему?

— Я сердита на нее.

— Не впутывай в это Сэма, — велел Джеймс.

— Так я пойду? — спросил мальчик.

— Да, — позволил Джеймс. Когда сын вышел, он продолжил: — Реалити-шоу, блоги, комментарии — вся эта паразитирующая субкультура… — Джеймс осекся, задумавшись, отчего у него нет желания приветствовать все новое, «младое и незнакомое» — хомо сапиенса с ярко выраженными чертами эгоцентриста и оголтелого потребителя.

Сэм Гуч воплощал в себе брутальные приметы созревающей юности и невидимые шрамы от жизни в мегаполисе. Он не был наивным, растеряв цветную пыльцу с крылышек в возрасте от двух до четырех лет, когда его не по годам умные замечания встречались дружными аплодисментами. Минди часто повторяла сыновние афоризмы коллегам по работе, всякий раз завершая их одной и той же репликой с подобающим случаю придыханием: «Откуда он все это знает? Ему всего лишь…» Далее следовало указание на возраст Сэма.

Теперь, в тринадцать лет, Сэму начинало казаться, что он действительно знает слишком много. Порой он ощущал какую-то усталость и часто задумывался о будущем. Разумеется, в его жизни будут важные этапы, потому что в Нью-Йорке у детей без судьбоносных этапов не обходится, но вместе с тем он отлично понимал, что лишен многого из того, что есть у его друзей-сверстников. Сэм жил в Виллидже в одном из лучших домов, но в самой худшей квартире; его никогда не забирали из школы, чтобы всей семьей съездить на три недели в Кению; его день рождения не отмечали на Челси-Пирсе; он никогда не видел, как его отец солирует на гитаре на рок-концерте в «Мэдисон-сквер-гарден». Когда Сэму случалось выбраться отдохнуть, он всегда жил в загородных домах более богатых товарищей. Джеймс Гуч настаивал, чтобы сын набирался жизненного опыта, верный старомодным представлениям о том, что писательская профессия требует знаний во всех сферах (самому Гучу-старшему в основном удалось счастливо избежать приобретения подобного «опыта»). И Сэм действительно получил кое-какой опыт, которого лучше бы не было, в основном насчет девчонок. Они хотели чего-то, что он не умел им дать. А хотели они, как казалось Сэму, постоянного внимания. Когда он уезжал на выходные в чей-нибудь коттедж, вся компания, как правило, была предоставлена сама себе — родители считали деток вполне самостоятельными. И начинался форменный бедлам — мальчишки корчили из себя невесть что, девчонки тоже не отставали, и в какой-то момент начинались слезы. Домой Сэм возвращался совершенно вымотанным, словно отсутствовал два года, а не два дня.

Дома его встречала мать, которая через час или два обязательно спрашивала:

— Сэм, ты написал открытку с благодарностью?

— Мам, это как-то неудобно.

— Нет ничего неудобного в том, чтобы поблагодарить хозяев в письменной форме.

— Ну, мне неловко.

— Почему?

— Потому что больше никто не пишет письма с благодарностями.

— Остальные не так хорошо воспитаны, как ты, Сэм. Вот подожди, однажды кто-нибудь вспомнит тебя как мальчика, не поленившегося поблагодарить за гостеприимство, и даст тебе работу.

— Я не собираюсь быть у кого-то на побегушках.

Тут мать всегда обнимала его и сюсюкала:

— Ты у меня такой умница, Сэмми! Когда-нибудь ты будешь править миром!

Сэмми действительно подавал большие надежды и уже стал крутым компьютерщиком, чем заслужил глубокое уважение родителей и других жителей Земли, появившихся на свет до 1985 года.

— Сэм разбирался в Интернете, когда еще говорить не умел! — хвасталась Минди.

Поступив в шесть лет в одну из самых престижных нью-йоркских школ — бонус, обеспеченный твердой и нередко бесцеремонной материнской решимостью направить сына на верный путь (про таких, как Минди Гуч, говорят: «Легче убить, чем отказать»), Сэм понял, что ему придется самому заботиться о карманных деньгах, чтобы выжить и соответствовать своему новому, искусственно завышенному статусу, и в десять лет открыл собственный компьютерный бизнес — в доме, где жил.

Дело Сэм поставил жестко, но справедливо. С жильцов вроде Филиппа Окленда, солидных врачей, юристов и менеджера рок-группы он брал по сто долларов в час, а швейцарам и носильщикам помогал бесплатно, как бы извиняясь за свою мать. Швейцары недолюбливали тех, кто скупился на чаевые в Рождество, а уж Минди была настоящей миссис Скрудж. Когда перед праздником она отрывала от сердца двадцати- и пятидесятидолларовые банкноты, уголки ее губ опускались, придавая лицу несчастное выражение. Она проверяла и перепроверяла конверты с двадцатью пятью долларами по списку швейцаров и носильщиков и, если выясняла, что ошиблась и сняла в банкомате лишнюю двадцатку или полтинник, прилюдно выхватывала банкноту из конверта и прятала в бумажник. Усилия Сэма не пропали даром: в доме его любили, и к Минди тоже начали относиться сносно, сойдясь во мнении, что она не так плоха, как кажется.

— В конце концов, у нее прекрасный сын, а это многое говорит о женщине, — твердили швейцары.

Сейчас Сэму предстояло выступить в роли буфера между Минди и Инид Мерль.

В холле он увидел девушку — она стояла у лифтов, уткнувшись в свой айфон. Сэм знал всех жильцов и разглядывал незнакомку, соображая, кто это может быть, к кому и зачем она пришла. Девушка, одетая в зеленый топ на бретельках, темные джинсы и босоножки на шпильках, отличалась своеобразной красотой. В его школе были красивые девочки, и на улицах Манхэттена Сэм тоже встречал моделей, актрис и просто хорошеньких студенток, но эта девушка с чувственными, почти до неприличия, губами, словно готовыми к поцелую, выделялась из общей массы. Дорого и модно одетая, незнакомка выглядела, пожалуй, даже слишком лощеной. Взглянув на Сэма, она сразу опустила глаза.

Это была Лола Фэбрикан, явившаяся на собеседование к Филиппу Окленду. Сэму довелось наблюдать редкое явление — присмиревшую Лолу. Дорога по Пятой авеню к дому номер один уязвила мисс Фэбрикан до глубины души. Обладая скальпельно острым чувством статуса, она с одного взгляда улавливала как очевидные, так и тончайшие различия между домами, продуктами и провайдерами услуг и не могла не заметить вопиющий контраст между Пятой авеню и своей Одиннадцатой улицей. От прежнего ощущения привилегированности и собственной крутизны не осталось и следа. Пятая авеню гораздо лучше Одиннадцатой улицы. Ну почему она живет не здесь? Приблизившись к благородно-серой величественной громаде дома номер один с двумя парадными входами, обшитым настоящим деревом холлом (как в мужском клубе) и тремя швейцарами в форме и белых перчатках (словно форейторы из сказки), Лола вновь подумала с обидой: «Ну почему я живу не в этом доме?»

Стоя у лифта, она твердо решила придумать способ перебраться сюда. Она заслуживает этого, как никто другой!

Слева Лола вдруг заметила мальчишку, разглядывающего ее во все глаза. Неужели в этом доме и дети есть? Отчего-то Нью-Йорк казался ей местом, где живут только взрослые.

Мальчик вошел в лифт вместе с ней. Нажав на кнопку тринадцатого этажа, он спросил:

— Вам какой?

— Тринадцатый, — ответила она.

Сэм кивнул. Значит, девица едет к Филиппу Окленду. Так он и думал. Его мать всегда говорила, что Окленду удача сама плывет в руки и что в жизни нет справедливости.

Незадолго до того как Лола пришла на собеседование, Филиппу позвонил его агент:

— Ох, ну что за люди… — начал он.

— В чем дело? — спросил Филипп. Несмотря на трудности со сценарием, накануне он все-таки добил «Подружек невесты».

— Никто не знает, какого черта им нужно, — сказал агент. — Звоню предупредить — сегодня на студии срочное совещание.

— Чтоб их черт побрал! — буркнул Филипп. — Это похоже на демонстрацию силы.

— Так и есть. Если бы в наши дни умели снимать хорошее кино, мы бы сейчас не вели этот разговор.

Агент нажал «отбой», и тут же позвонила помощница начальницы киностудии. Филиппу пришлось битых десять минут слушать музыку, ожидая, пока освободится ее величество бизнес-леди. У главы киностудии было два образования — бизнес и юриспруденция, которые, по идее, мало чем могли помочь в постижении законов творческого процесса, однако при нынешней расстановке сил ее дипломы автоматически приравнивались к Пулитцеровской премии за художественную прозу.

— Филипп, — начала начальница, не извинившись за то, что заставила себя ждать. — Последний вариант сценария сильно отличается от предыдущего.

— Это называется переработка, — просветил ее Филипп.

— Мы что-то потеряли в главной героине. Она перестала вызывать симпатию.

— Правда? — удивился он.

— Исчезла ее индивидуальность, — заявила начальница студии.

— Это потому, что вы настояли, чтобы я убрал все, придающее героине хоть какую-то индивидуальность, — пояснил Филипп.

— Мы должны думать о зрительской аудитории. Женщины очень субъективны в оценках и беспощадны к представительницам своего пола.

— Как жаль! — прицокнул языком Филипп. — Иначе они правили бы миром.

— Мне нужен новый вариант через две недели. Просто поправьте по тексту, Филипп, — сказала начальница и повесила трубку.

Филипп набрал номер своего агента.

— Слушай, а могу я отказаться от этого проекта? — спросил он.

— Лучше забудь о самомнении и сделай то, что просят. А там — хоть потоп.

Филипп повесил трубку, меланхолически размышляя о том, куда исчезла его былая смелость.

В этот момент зазвонил интерком.

— К вам мисс Лола Фэбрикан, — сообщил швейцар Фриц. — Пропустить?

Филипп мысленно чертыхнулся. За разборками с киностудией он совершенно забыл, что назначил встречу кандидатке, приславшей е-мейл с просьбой о собеседовании. Он просмотрел уже десять соискательниц, но все его разочаровали. Это собеседование наверняка обернется очередной потерей времени, но она уже пришла… Ладно, он уделит ей десять минут, чтобы не показаться грубияном.

— Пропустите, — сказал он швейцару.

Через несколько минут Лола паинькой сидела на диване Филиппа. Знаменитый сценарист был уже не так молод, как на фотографии с обложки ее зачитанного до дыр «Летнего утра», но и не стар — значительно моложе ее отца, который не носил вылинявшей черной футболки, кроссовок Adidas и не заправлял за уши пряди волос. Положив ноги на письменный стол, Филипп постукивал ручкой по стопке бумаг, то и дело поправляя волосы. Девушка, давшая Лоле электронный адрес, не обманула: Окленд действительно был еще хоть куда.

— Расскажите о себе, — попросил Филипп. — Я хочу знать все.

Он уже не спешил избавиться от мисс Фэбрикан, которая, к счастью, оказалась долгожданным утешением в конце на редкость паршивого дня, почти ответом на его молитвы.

— А вы видели мою страницу в Facebook? — спросила Лола.

— Не доводилось.

— Я пыталась вас найти, — сказала Лола, — но у вас нет контакта.

— А что, нужно завести?

Она озабоченно посмотрела на него, словно обеспокоенная его благополучием.

— Сейчас у каждого есть страница в Facebook. Как иначе с друзьями общаться? — Она проворно набрала что-то на айфоне и протянула его Филиппу: — Это я на Майами.

Филипп уставился на фотографию Лолы в бикини на маленькой яхте. Интересно, это намеренная или неосознанная попытка соблазнить его? Впрочем, разве это важно?

— А вот моя анкета, — сказала она, встав сзади и что-то нажимая через его плечо на маленьком экране. — Видите? Любимый цвет — желтый, любимое выражение — «По-моему или никак», медовый месяц мечтаю провести в круизе вокруг греческих островов на собственной яхте… — Лола откинула свесившиеся вперед длинные волосы. Одна прядь задела Филиппа Окленда по лицу. — Ой, извините, — хихикнула Лола.

— Очень интересно. — Он передал гостье айпод.

— Да, — подтвердила она. — Все мои подруги считают, что мне суждено высоко взлететь.

— Насколько высоко? — поинтересовался Филипп, исподтишка разглядывая ее гладкую, безупречную кожу. «Присутствие этой девицы превращает меня в идиота», — констатировал он мысленно.

— Не знаю, — пожала плечами Лола, думая, как не похож Филипп Окленд на всех, кого она знала. Он казался обычным человеком, но был лучше других, потому что знаменитость. Лола снова села на диван. — Я понимаю, что пора это знать, ведь мне уже двадцать два, но я не знаю.

— Вы еще ребенок, — улыбнулся Филипп. — У вас целая жизнь впереди.

Она скептически усмехнулась:

— Так многие говорят, но это неправда. В наши дни нужно все решать сразу, иначе ничего не успеешь.

— Да что вы? — проявил интерес Филипп.

— Да-да, — сказала она, кивая прелестной головкой. — Жизнь изменилась. Если ты чего-то хочешь, этого же хотят миллионы других людей. — Она замолчала, вытянула ногу в босоножке и наклонила голову, любуясь безукоризненным черным лаком на ногтях. — Но это меня не пугает. Я не боюсь конкуренции. Люблю побеждать и побеждаю всегда.

Филиппа, как говорится, захлестнула волна вдохновения: вот чего не хватает его героине из «Подружек невесты» — необузданной самоуверенности молодости!

— А что входит в обязанности референта? — спросила Лола. — Чем нужно заниматься? Мне хоть не придется носить грязную одежду в химчистку?

— Хуже, — усмехнулся Филипп. — Я буду просить вас подбирать для меня кое-какую информацию. Мне нужна помощница. Когда я на телефонной конференции, вы будете слушать по второй линии и делать записи. Когда я правлю рукопись, вы будете вносить в файл правку. Еще я попрошу вас читать каждый сценарий перед сдачей, искать опечатки и отслеживать последовательность событий. А иногда я буду использовать вас как звуковой экран.

— Это как? — удивилась Лола, склонив голову набок.

— Ну, например, — начал Филипп, — я работаю над сценарием под рабочим названием «Подружки невесты встречаются вновь», и мне интересно, на что пойдет двадцатидвухлетняя девушка ради замужества…

— Вы что, «Брайдзиллы» не смотрите? — изумилась Лола.

— А что это?

— Боже мой! — вырвалось у Лолы, почуявшей возможность поговорить на свою любимую тему. — Это реалити-шоу о женщинах, которые так хотят замуж, что у них буквально едет крыша.

Филипп побарабанил ручкой по бумагам.

— Но почему? — спросил он. — Что их так сильно привлекает в замужестве?

— Сейчас все девушки хотят замуж, и чтобы свадьбу устроили как можно скорее.

— А мне казалось, они в первую очередь думают о карьере и к тридцати годам мечтают завоевать мир.

— Так это другое поколение, те, кто немного старше, — снисходительно пояснила Лола. — А все мои подруги мечтают выйти замуж и сразу нарожать детей. Они не хотят повторить судьбу своих матерей.

— Но что не так с их матерями?

— Они несчастливы, — сказала Лола. — Девушки моего возраста не хотят мириться с отсутствием счастья.

Филипп ощущал рабочий зуд в кончиках пальцев. Ему не терпелось сесть за компьютер. Он снял ноги со стола и встал.

— Мы закончили? — спросила Лола.

— Пока да, — кивнул он.

Она подхватила сумку из светло-серой змеиной кожи, настолько большую, что, по мнению Филиппа, на нее пошла кожа целого боа-констриктора, и спросила:

— Ну так что, вы меня берете?

— Давайте все обдумаем и поговорим завтра, — предложил Филипп.

Лола заметно расстроилась.

— Я вам не нравлюсь? — огорченно спросила она.

Филипп уже открывал дверь.

— Нравитесь, — сказал он. — Очень нравитесь. В этом-то и проблема.

Проводив Лолу, Окленд вышел на террасу. Окна его квартиры выходили на юг, открывая глазу рельефный облагороженный пейзаж в средневековом стиле всех оттенков серо-синего и терракотового. Прямо у дома начинался Вашингтон-сквер-парк — зеленый островок, наводненный крошечными людьми, спешившими по делам.

«Не смей этого делать, — предостерег он себя. — Не смей ее нанимать. Если примешь ее на работу, не удержишься и переспишь с ней, а это будет катастрофа».

Но Филипп наконец-то понял, каким будет его сценарий. Быстро собравшись, он ушел в маленькую библиотеку на Шестой авеню, чтобы поработать без помех.

* * *

Съемки закончились в семь вечера. По пути в город Шиффер Даймонд читала записи из блога Минди, присланные гримершей ей на блэкберри: «Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться… Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем».

Нет, человек не должен сдаваться, подумала Шиффер и вышла у своего дома с твердой решимостью подняться на тринадцатый этаж и позвонить в дверь Окленда. Она так и сделала, но его в квартире не оказалось. Когда Шиффер вернулась к себе, трезвонил телефон. Поднимая трубку, она надеялась, что это Филипп — ее нью-йоркский номер мало кто знал, но звонил Билли Личфилд.

— Птичка на хвосте принесла, что ты в городе, — проворчал он. — Почему мне не звонишь?

— Я хотела, но работаю с утра до вечера и…

— Если ты уже освободилась, приходи в «Да Сильвано». Вечер изумительный.

Вечер и вправду выдался прекрасный. «Действительно, почему я должна сидеть дома? — пожала плечами Шиффер. — Встречусь с Билли, а к Филиппу загляну позже. Может, он уже вернется».

Приехав в «Да Сильвано» первой, она заказала бокал вина. Шиффер очень любила Билли — впрочем, его все любили, — но она считала, что их связывают особые отношения. Билли был одним из первых ньюйоркцев, с кем она познакомилась.

Если бы не Билли, не было бы и Шиффер Даймонд.

В Колумбийском университете Шиффер изучала французскую литературу и фотодело и после второго курса поступила на летнюю стажировку к знаменитому фотографу, работавшему с моделями. Знакомство с Билли, в ту пору независимым редактором Vogue, состоялось в фотостудии сомнительного толка, размещавшейся в лофте. Шампанское и кокаин в те дни считались чуть ли не основными продуктами питания, а опоздавшая на три часа модель средь бела дня уединилась с фотографом в спальне, сделав погромче записи группы Talk Talk.

— Знаешь, а ведь ты красивее этой модели, — сказал Билли, когда они с Шиффер ждали, пока фотограф закончит съемку.

— Знаю, — пожала плечами Шиффер.

— А ты от скромности не умрешь.

— Почему я должна врать насчет своей внешности? Я ее не выбирала, такая родилась.

— Ты должна быть перед объективом, — сказал Билли.

— Я слишком стеснительная.

Тем не менее, когда Билли настоял, чтобы Шиффер встретилась с его приятелем, режиссером по кастингу, она преодолела стеснительность. На пробах она вела себя совершенно раскованно, и когда ей предложили роль, не отказалась. Шиффер играла испорченную богатую девчонку из пригорода и на экране была неотразимой красавицей. Затем она появилась на обложке Vogue, стала лицом новой косметической линии и порвала с бойфрендом, симпатичным парнем из Чикаго, собиравшимся на медицинский, подписала контракт с самым авторитетным агентом ICM и по его настоянию переехала в Лос-Анджелес, сняв маленький домик неподалеку от бульвара Сансет. Именно тогда Шиффер получила культовую роль трагической инженю в фильме «Летнее утро».

И встретила Филиппа, напомнила она себе.

А теперь Билли Личфилд, ее милый старый Билли в полосатом костюме, спешил к ней между столиками. Шиффер встала, чтобы обнять его.

— Даже не верится, что ты приехала и решила остаться в Нью-Йорке, — говорил Билли, усаживаясь и жестом подзывая официанта. — Труженики Голливуда обещают поселиться в Нью-Йорке, но не выполняют обещаний.

— Я никогда не считала Голливуд своим домом, — возразила Шиффер. — Всегда знала, что живу и буду жить в Нью-Йорке. Только это помогло мне так долго выдержать в Лос-Анджелесе.

— Нью-Йорк изменился, — сказал Билли траурным тоном.

— Мне очень жаль бедную миссис Хотон, — сказала Шиффер. — Я знаю, вы дружили.

— Луиза была очень старой. Кажется, я смогу найти хороших покупателей — молодую пару — на ее квартиру.

— Прекрасно, — кивнула Шиффер, не желая, впрочем, углубляться в квартирный вопрос. — Билли, — начала она, подавшись вперед, — ты общаешься с Филиппом Оклендом?

— Вот это я и имел в виду, говоря, что Нью-Йорк изменился, — ответил Личфилд. — Сейчас я его практически не вижу. С Инид встречаюсь иногда на пати, а с Филиппом сто лет не пересекался. Говорят, у него сейчас не лучшие времена и полная неразбериха в личной жизни.

— Ну, это же Филипп Окленд, — усмехнулась Шиффер.

— Рано или поздно все налаживается. Даже Редмон Ричардли женился. — Билли смахнул пылинку с полосатых брюк. — Вот чего я не понимаю, так это почему вы расстались.

— Я тоже задаю себе этот вопрос.

— Тебе он был не нужен, — предположил Билли. — А мужчины вроде Филиппа такого не терпят. Ты талантливая актриса…

— Я никогда не отличалась особым талантом, — возразила Шиффер. — Пересмотрела недавно «Летнее утро» — ну и чушь!

— Ты сыграла изумительно, — сказал Билли.

— И не напоминай мне! — воскликнула Шиффер. — Знаешь, что Филипп Окленд однажды мне сказал? Что мне никогда не стать великой актрисой, поскольку я слишком толстокожая.

— Ну, это он завидовал, дураку ясно, — отозвался Билли.

— Неужели лауреат Пулитцеровской премии и «Оскара» может кому-то завидовать?

— Конечно. Зависть, ревность, самомнение — вот три слагаемых успеха. Я постоянно вижу эти качества в молодых людях, приезжающих покорять Нью-Йорк. В этом отношении город не меняется. — Билли отпил вина. — Тем хуже для Окленда, потому что он действительно талантлив.

— Мне даже как-то грустно стало, — усмехнулась Шиффер.

— Дорогая, — проникновенно произнес Билли, — не трать ты время, волнуясь за Филиппа Окленда. Через пять лет ему стукнет пятьдесят, и он пополнит ряды мышиных жеребчиков, которые клеят молоденьких девушек, причем чем дальше, тем девушки глупее и качеством пониже. А ты скорее всего получишь три «Эмми» и забудешь Окленда как сон.

— Но я люблю его.

Билли пожал плечами:

— Все мы любим Филиппа, но я бы не взялся его перевоспитывать.

По дороге домой из «Да Сильвано» Шиффер собиралась еще раз подняться к Окленду, но, помня разговор в ресторане, поняла, что это бесполезно. Кого она обманывает? Билли прав: Филипп уже не изменится. Решительно направившись к своей двери, Шиффер мысленно поздравила себя с тем, что в кои-то веки поступает разумно.

Глава 6

— Зачем идти на похороны женщины, с которой ты даже не была знакома? — допытывался в тот же вечер Пол Райс.

Они с Аннализой ужинали в знаменитом французском ресторане «Ла Гренуй», который Пол любил не за хорошую кухню, а за невероятную дороговизну (шестьдесят шесть долларов за камбалу) и близость к отелю: ему нравилось называть ресторан «столовкой».

— Миссис Хотон была необычной женщиной, — возразила Аннализа. — Она считалась самой известной светской львицей Нью-Йорка. Меня пригласил Билли Личфилд. Это совершенно эксклюзивная поминальная служба…

Пол читал карту вин.

— Напомни, кто такой Билли Личфилд?

— Друг Конни, — терпеливо повторила Аннализа, начиная уставать от разговора. — Помнишь, мы с ним на уик-энде познакомились?

— А, да, — вспомнил Пол. — Тот лысый голубой?

Аннализа улыбнулась неуклюжей остроте мужа.

— Мне кажется, тебе лучше воздержаться от подобных замечаний.

— А что, я не прав? Он же гомик!

— Тебя могут услышать и неправильно понять.

Пол оглядел ресторан.

— Кто меня услышит? — удивился он. — Здесь, кроме нас, никого!

— Билли говорит, он сможет помочь нам с покупкой квартиры миссис Хотон. Якобы это настоящее чудо — три уровня, открытая терраса вокруг каждого этажа, в одном из лучших в городе домов.

К столу подошел сомелье.

— Бордо, — коротко сказал Пол, отдал карту вин и продолжил: — Я все равно не понимаю — неужели нужно идти на похороны, чтобы купить квартиру? Разве в таких вопросах все решают не добрые старые наличные?

— В Нью-Йорке так дела не делаются, — сказала Аннализа, отщипывая кусочек хлеба. — Здесь все решает круг твоих знакомств. Вот почему я должна пойти и познакомиться с другими жильцами. Рано или поздно тебе тоже придется с ними знакомиться, и Боже тебя упаси назвать кого-нибудь гомиком.

— Сколько он берет? — спросил Пол.

— Кто?

— Этот твой Билли Личфилд.

— Не знаю.

— Ты пользуешься его услугами, не спросив цены?

— Он же не вещь, Пол, а человек. Я не хотела его оскорбить.

— Все эти личфилды вроде домашней прислуги, — отрезал Пол.

— Ну, деньги зарабатываешь ты, тебе с ним и говорить, — сказала Аннализа.

— Прислуга — это епархия жены, — отказался Пол.

— Мы что, разделили обязанности?

— Разделим, когда пойдут дети.

— Не дразни меня!

— Я не шучу.

Сомелье вновь подошел к столу и устроил целое представление, торжественно откупорив бутылку и налив вина в бокал Пола, который попробовал и одобрил. Потом он снова обратился к жене:

— Я всерьез подумываю о детях. По-моему, сейчас самый подходящий момент начинать.

Аннализа отпила вина.

— Вау, — сказала она. — Я не готова к таким переменам.

— Ты же хочешь детей?

— Хочу, просто не планировала рожать прямо сейчас.

— А почему нет? Денег хватает, ты не работаешь…

— Не исключено, что снова буду работать.

— В нашем кругу никто из жен не работает, — возразил Пол. — Это очень обременительно.

— И кто же так считает?

— Сэнди Брюэр.

— Козел твой Сэнди Брюэр, — констатировала Аннализа, отпив еще вина. — Не то что я не хочу детей, но ведь у нас даже квартиры пока нет!

— Это не проблема, — заверил Пол. — Если тебе приглянется триплекс этой миссис Хотон, значит, ты будешь там жить. — Взяв меню, глава семьи углубился в чтение, рассеянно похлопывая жену по руке.

— Ты сегодня не пойдешь на работу? — спросил Джеймс Гуч у своей супруги на следующее утро.

— Я уже говорила: иду на поминальную службу по миссис Хотон.

— У тебя же нет приглашения!

— А когда это меня останавливало?

Наверху Филипп Окленд постучал в дверь своей тетки. Инид открыла в черных слаксах и расшитой стеклярусом черной блузке.

— Вчера я видела Сэма Гуча, — сказала она, когда они спускались в лифте. — Он доложил, что к тебе пришла молодая леди.

Филипп засмеялся:

— Ну и что, если пришла?

— Кто она? — спросила Инид.

— Молодая леди, — комически серьезно ответил Филипп. — Я проводил с ней собеседование.

— О, Филипп, — вздохнула Инид, — тебе уже пора отказаться от подобных собеседований. В твоем возрасте к девушкам надо относиться рационально.

Двери лифта разъехались, и в холле они увидели Минди Гуч. Инид сразу забыла свои тревоги по поводу любовных авантюр племянника. Минди тоже была в трауре — не иначе нахалка собралась испортить поминальную церемонию. Инид решила вести себя так, словно ничего не замечает.

— Здравствуйте, Минди, — сказала она. — Печальный день, не правда ли?

— Ну, если вам хочется так считать… — отозвалась Минди.

— Не появились ли новые покупатели на квартиру? — ласково осведомилась Инид.

— Пока нет. Но я уверена, ждать недолго.

— Не забудьте о наших интересах, — сладко сказала Инид.

— Да разве вы позволите? — буркнула Минди и вышла на улицу первой, кипя от злости.

Поминальная служба должна была состояться в церкви Святого Амброзия на углу Бродвея и Одиннадцатой. Перед входом образовалась грандиозная пробка; какофонию разноголосых сигналов разрезала пронзительная полицейская сирена — стражи порядка безуспешно пытались восстановить движение.

Минди зажала уши руками.

— Молчать! — заорала она. Немного разрядившись таким образом, она сразу почувствовала себя лучше и ввинтилась в толпу перед церковью, проталкиваясь к входу. Она благополучно миновала полицейскую ленту, за которой жались вездесущие папарацци, но на лестнице ее остановил дюжий охранник:

— Ваше приглашение?

— Ой, дома забыла, — сказала Минди.

— Отойдите в сторону, пожалуйста, — велел охранник.

— Миссис Хотон была моей близкой подругой, мы жили в одном доме…

Охранник пропустил группу гостей с приглашениями. Минди попыталась пристроиться сзади, но он заметил ее маневр и преградил путь:

— Отойдите в сторону, мэм.

Пристыженная, Минди отступила вправо и в бессильной ярости смотрела, как мимо нее в церковь поднимаются Инид и Филипп Окленд. Инид заметила Минди и, подойдя к ней, коснулась ее руки:

— О, кстати, дорогая, я хотела вам сказать — Сэм очень помог мне вчера с компьютером. Спасибо Господу за такую молодежь. Мы, старики, не выжили бы без них в мире новых технологий, правда?

Не дав Минди ответить, Инид пошла дальше. Гнев Минди Гуч достиг точки кипения: мало того что ее оскорбили, намекнув на принадлежность к возрастной категории Инид, так еще и подчеркнуто жестоко не пригласили внутрь. Инид легко могла провести ее в церковь — никто не осмелился бы возразить. Пожалуй, с горечью подумала Минди, следует заключить с Инид мир.

Приближаясь к церкви по Одиннадцатой улице, Билли Личфилд увидел Минди Гуч, неловко топтавшуюся чуть в стороне от толпы у входа. Провидение, набожно подумал он, не иначе, знак от миссис Хотон, чтобы ее квартиру заняла Аннализа Райс. Билли надеялся представить свою протеже Инид Мерль и через нее ввести Аннализу в дом номер один, но председатель домового комитета — рыба покрупнее, пусть она и не столь гламурная. Подходя, Билли невольно пожалел Минди Гуч. Когда-то она была почти миловидной, но с годами ее черты заострились, а щеки запали, словно выеденные горечью. Придав лицу подобающее выражение, Билли взял Минди за руки и расцеловал в обе щеки.

— Здравствуйте, Минди, — сказал он.

— А, это вы, Билли…

— Собираетесь на церемонию?

— Думала засвидетельствовать свое уважение, — ответила Минди, отводя глаза.

— А-а… — кивнул Билли, сразу оценив положение. Он знал, что миссис Хотон ни под каким видом не пригласила бы Минди на свою поминальную службу. Хотя та и председательствовала в домовом комитете, миссис Хотон никогда не упоминала ее и скорее всего даже не знала о ее существовании — или не хотела знать. Но Минди, переполняемая неуместной и чрезмерной гордостью, попыталась лишний раз подчеркнуть свой статус. — Я ожидаю приятельницу, — сообщил он. — Может, вы захотите пойти с нами?

— Конечно, — с благодарностью ответила Минди. Что ни говорят о Билли Личфилде, а он все-таки джентльмен, растроганно подумала она.

Билли взял Минди под локоток.

— Вы тесно общались с миссис Хотон?

Минди выдержала его взгляд.

— Не очень. В основном я встречала ее в холле. А вы дружили, я знаю.

— Да, — сказал Билли. — Я навещал ее не меньше двух раз в месяц.

— Должно быть, вам ее не хватает.

— Да, — вздохнул Билли. — Луиза была замечательной женщиной… Но это всем известно. — Он сделал паузу, стараясь уловить настроение собеседницы, и решился сделать ход конем: — Как же теперь квартира? Интересно, что с ней будет?

Риск оправдался — Минди охотно перешла от миссис Хотон к триплексу.

— Хороший вопрос. — Минди подалась поближе к Личфилду и произнесла драматическим шепотом: — Нашлись у нас жильцы, желающие поделить триплекс на уровни.

Билли отступил назад как бы в ужасе.

— Это будет жалкая пародия, — возмутился он. — Нельзя делить такую квартиру, это же исторический объект!

— Так ведь и я об этом говорю! — воскликнула Минди, обрадовавшись, что нашла единомышленника.

Билли понизил голос:

— Возможно, я смогу вам помочь. Есть у меня на примете знакомые, они стали бы идеальными хозяевами этой квартиры.

— Вот как?

Билли кивнул:

— Прелестная молодая женщина из Вашингтона. Я говорю это только вам, дорогая, зная, что вы правильно поймете мои слова: она одна из нас.

Минди была польщена, но сделала все, чтобы он этого не заметил.

— А она может позволить себе жилье за двадцать миллионов?

— Ну, у нее есть муж, который работает в сфере финансов… Дорогая моя, — быстро продолжил Билли, — мы с вами понимаем необходимость поддерживать славную традицию дома номер один как обители людей искусства, но видим, что происходит на рынке недвижимости. Ни один актер или писатель сейчас такую квартиру не купит. Разве что разделить ее на части, как вы сказали…

— Только через мой труп, — отрезала Минди, сложив руки на груди.

— Умница, — одобрительно сказал Билли. — В любом случае я непременно хочу вас познакомить с моей доброй приятельницей. — И тут он заметил Аннализу, выходящую из такси. — А вот и она!

Минди обернулась. К ним приближалась высокая молодая женщина с огненно-рыжими волосами, стянутыми в небрежный «конский хвост», с серьезным, но интересным лицом. Такие лица даже женщины называют красивыми — возможно, оттого, что подобный тип красоты предполагает яркую индивидуальность.

— Это Минди Гуч, — сказал Билли Аннализе. — Минди живет в доме номер один. Она была другом миссис Хотон.

— Рада знакомству, — сказала Аннализа. Ее рукопожатие было решительным.

Минди отметила, что приятельница Билли не попыталась поцеловать ее в щеку в фальшивой европейской манере и что он представил ее самое как друга миссис Хотон. Вот, подумала она, наглядный пример предупредительности, которую обитателям Пятой авеню надлежит проявлять друг к другу.

В церкви они сели в середине скамьи. Через два ряда впереди Минди увидела завитой высветленный затылок Инид, которая вообще-то была брюнеткой, но с возрастом седины у нее стало больше. Рядом матово сияло каштановое каре Филиппа. Для чего мужчине средних лет такие длинные волосы? Минди решила, что племянник с тетушкой составляют прекомичную пару — престарелая старая дева и недалекий молодящийся донжуан с замашками представителя высшего света. Положительно, они позволяют себе слишком много. Инид Мерль нужно преподать урок.

Церковный колокол медленно прозвонил десять раз, затем заиграл орган, и по проходу прошли, размахивая кадильницами, двое служек в белых одеяниях. За ними торжественно следовал архиепископ в голубой ризе и митре. Все встали. Минди низко опустила голову. Билли наклонился к ней и прошептал:

— Кто хочет разделить триплекс?

— Инид Мерль и ее племянник Филипп.

Билли кивнул. Архиепископ подошел к алтарю, прихожане опустились на скамьи. Традиционная католическая заупокойная месса, заказанная миссис Хотон, читалась на английском и на латыни, но Билли не вслушивался в слова молитв, не в силах поверить, что Инид Мерль хочет разделить квартиру миссис Хотон. Впрочем, Билли знал истинную причину, позволившую Инид почти полвека проработать бессменным автором колонки светских сплетен: она была прекрасной собеседницей, но особой добротой не отличалась. Все считали Инид и Луизу Хотон близкими подругами, однако Билли подозревал, что многое оставалось за кадром. Он припомнил кое-какие трения, возникшие по вине мачехи Инид, которые сошли на нет после переезда Флосси в соседний дом. Личфилд допускал, что Инид Мерль абсолютно безразлична судьба наследства Луизы Хотон.

В любом случае сложившаяся ситуация представляла собой моральную дилемму. Билли не хотел становиться на пути у Инид, это было рискованно — она по-прежнему контролировала в какой-то степени общественное мнение через свою колонку, но ведь триплекс всю жизнь был для Луизы Хотон утешением и радостью. Луиза правила светским обществом Манхэттена с заоблачных высот, и даже в семидесятые и восьмидесятые годы, когда центр утратил блеск и популярность и в моду вошел Верхний Ист-Сайд, не допускала и мысли о переезде. Вбивая в Билли исторические сведения, она пристукивала по полу своей тростью с мраморным набалдашником.

— Светский центр Нью-Йорка здесь, — настаивала она звучным низким голосом, — а не в тех провинциях, — указывала она тростью куда-то в направлении Ист- и Уэст-Сайда Манхэттена. — Светская жизнь здесь началась, тут она и закончится. Никогда не отрывайся от корней, Билли.

Нью-йоркский свет многое потеряет, если Инид Мерль осуществит свои планы в отношении этой квартиры, думал Билли. Задача была предельно ясной: при всем уважении к Инид Мерль он должен выполнить волю миссис Хотон.

Служба продолжалась, молящиеся опустились на колени. Минди закрыла лицо ладонями.

— Что вы делаете после мессы? — прикрыв рот рукой, прошептал Билли. — Может, сходим одним глазком взглянуть на квартиру?

Минди с удивлением покосилась на Билли. Она подозревала: Личфилд был мил неспроста, но не ожидала, что он так активно примется за дело прямо в храме Господа. Впрочем, в Нью-Йорке нет ничего святого. Чуть раздвинув пальцы, Минди посмотрела на сидевших через два ряда соседей, и в ней жгучей волной поднялась обида. Архиепископ призвал молящихся осенить себя крестным знамением.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — повторила Минди, снова села на скамью и, глядя прямо перед собой, прошептала Билли: — Пожалуй, это можно решить.

После поминальной службы Инид устроила ленч на двадцать человек в ресторане на Девятой улице. Филипп Окленд, естественно, сопровождал тетушку. Обычно закрытый по утрам, ресторан, который Инид много лет патронировала вместе с другими местными обывателями, сделал исключение в связи с печальным событием. Филипп хорошо знал приглашенных, когда-то считавшихся цветом нью-йоркского общества. Потускневшие звезды столичного высшего света выработали целую систему особых ритуалов, предписывавшую, в частности, за аперитивом разговаривать с соседкой справа, а за основным блюдом — с дамой слева, делиться инсайдерской информацией о политике, бизнесе, масс-медиа и искусстве и непременно витийствовать за кофе, который пили стоя. Окленд давно привык и воспринимал все это как должное, не замечая, насколько одряхлели славные представители влиятельных кругов.

За столом, как всегда, разгорелись бурные дебаты. Вначале говорили о трагическом несчастном случае и безвременной кончине миссис Хотон — большинство приглашенных сходились во мнении, что «у Луизы впереди было еще добрых пять лет», однако вскоре разговор перешел на приближающиеся выборы и неизбежную рецессию. Сидевший рядом с Инид прямой сухопарый старик, бывший сенатор, писавший когда-то речи для Джека Кеннеди, пустился в пространный анализ различий ораторского стиля кандидатов от демократической партии. Когда подали второе — телятину под лимонным соусом, — Инид, не прерывая разговора, взяла нож и вилку и начала нарезать сенатору мясо. Это проявление доброты ужаснуло Филиппа. Он оглядел сидевших за столом — банкет для избранных внезапно показался ему гротескной карикатурой старости.

Он отложил вилку, представив себя, каким он станет через двадцать лет, и с ужасом осознал: до старости осталось совсем немного. Это повергло его в шок; реальность, которую Окленд упорно не желал признавать, предстала перед ним со всей отчетливостью. Сценарий «Подружек невесты» еле приняли; напишет следующий — снова начнутся трения, создаст роман — раскритикуют, и через два десятка лет он будет сидеть среди таких же престарелых вершителей судеб немощным ничтожеством, которое не в состоянии нарезать себе мясо.

Он встал из-за стола, извинившись и сославшись на срочную телефонную конференцию с Лос-Анджелесом, которую нельзя отменить, — только что получил сообщение на блэкберри.

— Ты не останешься на десерт? — расстроилась Инид и спохватилась: — Вот досада, как же теперь быть с количеством гостей?!

Уход Филиппа означал, что за столом окажется больше женщин, чем мужчин.

— Не могу, Нини, — ответил Филипп, целуя тетку в подставленную щеку. — Придумай что-нибудь.

Едва отойдя от ресторана, он позвонил Лоле. От ее небрежного «алло» у Филиппа екнуло сердце, и он попытался замаскировать волнение подчеркнутой официальностью.

— Говорит Филипп Окленд.

— Что случилось? — спросила мисс Фэбрикан, хотя по голосу было слышно, что ей польстил его звонок.

— Я все же решил предложить вам работу в качестве моего референта. Сможете приступить сегодня днем?

— Нет, — ответила Лола. — Я занята.

— А завтра утром?

— Не могу, — уперлась она. — Мама уезжает, я должна ее проводить.

— В какое время уезжает ваша матушка? — уточнил Филипп, не зная, зачем поддерживает этот, судя по всему, безнадежный разговор.

— Не помню. Часов в десять или одиннадцать.

— Так почему бы вам не прийти завтра днем?

— Наверное, смогу, — неуверенно сказала Лола. Сидя на краю бассейна в «Сохо-хаус», она водила большим пальцем ноги по теплой темной воде. Лола мечтала об этой должности, но не желала соглашаться сразу: пусть формально Филипп Окленд ее босс, но прежде всего он мужчина. А в общении с мужчинами важно всегда оставлять за собой последнее слово. — Может, часа в два?

— Договорились, — с облегчением сказал Филипп и нажал «отбой».

К Лоле приблизился официант и предупредил, что в клубе запрещено пользоваться сотовыми даже на крыше. Лола уколола его ледяным взглядом и набрала сообщение для Битель, передав хорошие новости. Нанеся еще один слой крема от солнца, Лола устроилась поудобнее в шезлонге и закрыла глаза, думая о Филиппе Окленде и Пятой авеню. Может, Филипп влюбится и женится на ней, и тогда она тоже будет жить в доме номер один.

— Здесь чудесно, — восхитилась Аннализа, входя в триплекс.

Билли схватился за сердце:

— Боже, какой кошмар! Если бы вы побывали здесь при жизни миссис Хотон…

— Я бывала, — вмешалась Минди. — Помню невероятно старомодный интерьер.

В квартире уже не было старинной мебели, картин, ковров и шелковых портьер; остались голые стены с выцветшими обоями и клочьями пыли по углам. Как всегда днем, в триплекс проникало много света; не нужно было долго присматриваться, чтобы заметить облупившуюся краску и царапины на паркете. За маленькой прихожей с аркой располагался просторный холл с мраморным полом и узором-розеткой в виде солнца; отсюда начиналась парадная лестница. Три массивные деревянные двери вели в гостиную, столовую и библиотеку. Билли, обуреваемый воспоминаниями, повел всех в бескрайнюю гостиную, протянувшуюся на весь этаж. Окна выходили на Пятую авеню, а через двойные стеклянные двери можно было попасть на открытую террасу шириной десять футов.

— О, какие вечера устраивала здесь Луиза! — ностальгически сказал Билли, обводя рукой комнату. — Гостиная была оформлена под европейский салон, с диванами, канапе и мягкой мебелью, сгруппированной уютными уголками. Сюда можно пригласить сотню гостей, не опасаясь тесноты! — говорил он, переходя в столовую. — А какие гости бывали на обедах у Луизы! Помню принцессу Грейс — какая это была красавица! Никому и в голову не могло прийти, что через месяц она погибнет.

— О таких вещах никто не знает заранее, — сухо сказала Минди.

Билли словно не услышал ее реплики.

— Здесь стоял длинный стол на сорок человек. По-моему, длинные столы гораздо элегантнее круглых, на десять персон, которыми все обзавелись в последнее время. Конечно, это продиктовано жилищными условиями — у кого сейчас просторная столовая… Миссис Хотон часто говорила, что сорока гостей более чем достаточно, если это не фуршет. Ей всегда удавалось создать обстановку, в которой человек ощущал себя частью избранного круга.

— А где кухня? — поинтересовалась Минди.

Она не первый раз была в квартире, но не имела возможности подробно осмотреть триплекс и теперь притихла от почтительной зависти. Она даже не представляла, в каких роскошных условиях протекала жизнь миссис Хотон, но ведь Луиза жила на широкую ногу задолго до того, как Минди с Джеймсом сюда переехали. Пройдя через двустворчатые двери, открывающиеся в обе стороны, Билли показал Аннализе буфетную и чуть дальше — кухню, неожиданно скромную, с линолеумом и дешевыми ламинированными столешницами.

— Луиза сюда не заходила, — пояснил Билли. — Это территория прислуги. Такое своеобразное проявление уважения.

— А если ей хотелось попить воды? — спросила Аннализа.

— Звонила по телефону. В каждой комнате установлен аппарат с отдельной городской линией. Для начала восьмидесятых это было очень современно.

Аннализа посмотрела на Минди, поймала ее взгляд и улыбнулась. До этого момента Минди не знала, как относиться к гостье, по уверенному и независимому виду которой трудно было что-либо отгадать. Значит, чувство юмора у миссис Райс имеется.

Они поднялись на второй этаж и осмотрели главную спальню миссис Хотон, ванную и гостиную, где Луиза с Билли Личфилдом провели немало приятных часов. Заглянув в три спальни для гостей, поднялись на третий этаж.

— А здесь, — объявил Билли, распахивая филенчатые двери, — pièce de rеsistance — бальный зал.

Аннализа прошлась по черно-белому, как шахматная доска, мраморному полу и остановилась посередине комнаты, рассматривая куполообразный полоток, камин и стеклянные двери. Зал был чудо как хорош — Аннализа и подумать не могла, что в Нью-Йорке есть квартиры с такими комнатами. Поистине, Манхэттен полон тайн и сюрпризов. Оглядывая зал, рыжеволосая красавица понимала, что еще никогда в жизни ничего не желала так, как этот триплекс.

Сзади подошел Билли.

— Я всегда говорил — если человеку не понравится этот дворец, значит, ему вообще ничто не понравится.

Даже Минди не нашлась что сказать. В атмосфере квартиры остро ощущалось алчное желание, которое Билли назвал бы вожделением, — специфическое состояние, вызванное проживанием на Манхэттене, болезненная страсть к жилью экстра-класса, толкающая людей на ложь, жизнь в исчерпавших себя браках, проституцию и даже убийство.

— Как вам квартира? — спросил Билли у Аннализы.

Сердце молодой женщины учащенно билось. Ей хотелось купить триплекс сегодня, сейчас, прежде чем кто-нибудь еще увидит его и загорится, но острый ум юриста диктовал ей успокоиться и не подавать виду.

— Чудесная. Самый подходящий для нас вариант. Будем думать. — Она взглянула на Минди. Ключи от триплекса в буквальном и переносном смысле находились в руках этой дерганой, невротичной женщины с глазами навыкате. — Но у моего мужа свои причуды: он непременно хочет увидеть финансовую отчетность по дому.

— Это элитный дом, — обиделась Минди. — У нас безупречная репутация по ипотеке. — Открыв стеклянную дверь, она вышла на террасу, с которой был прекрасно виден край балкона Инид Мерль. — Посмотрите, какой отсюда вид!

Аннализа послушно вышла. Стоя на террасе, она ощутила себя носовой фигурой корабля, плывущего по морю манхэттенских крыш.

— Великолепный, — согласилась она.

— Значит, вы из… — начала Минди.

— Вашингтона, — ответила Аннализа. — Мы переехали в связи с работой Пола, он у меня трудится в сфере финансов. — В церкви Билли Личфилд шепнул ей избегать сочетания «менеджер хеджевого фонда» и посоветовал «сферу финансов» — стильное многозначное определение. «Разговаривая с Минди, делайте упор на то, что вы самые обычные люди», — сказал он. — А вы сами давно тут живете? — вежливо спросила Аннализа, ловко меняя тему.

— Десять лет, — ответила Минди. — Мы очень любим наш дом и район. Мой сын ходит в школу в Виллидже, это невероятно удобно.

— Да, — согласилась Аннализа.

— У вас есть дети?

— Еще нет.

— В нашем доме обожают детей, — заметила Минди. — Сэм просто всеобщий любимец.

Подошел Билли Личфилд, и Аннализа решила, что настало время для решающего хода.

— Ваш супруг — Джеймс Гуч? — как бы между прочим спросила она.

— Да. А откуда вы его знаете? — удивилась Минди.

— Я читала его последнюю книгу, «Одинокий солдат», — объяснила Аннализа.

— Эту книгу прочли всего две тысячи человек, — возразила Минди.

— Я обожаю этот роман. Американская история — моя страсть. Ваш муж — замечательный писатель!

Минди колебалась, не зная, верить ли Аннализе, но ей понравилось, что гостья ищет пути к сближению. Теперь, когда с Джеймсом хотела подписать контракт сама Apple, Минди готова была признать, что ошибалась в оценке его писательских способностей. Когда-то Гуч действительно демонстрировал яркий литературный дар (не в последнюю очередь поэтому Минди за него и вышла), может, затухающий костер снова разгорится?

— Сейчас выходит новая его книга, — заявила она. — Верите или нет, но издатели прочат ей популярность не меньше, чем у Дэна Брауна.

Произнеся это, Минди и сама невольно прониклась сказанным, начиная верить, что Джеймса ждет успех. «Наконец-то мы утрем нос Окленду», — подумала она. А если Райсы купят квартиру, это станет крушением надежд и для Инид, и для Филиппа.

— Мне пора на работу, — сказала Минди, протягивая руку Аннализе. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Я потрясен! — воскликнул Билли, когда они с Аннализой шли по тротуару вдоль дома номер один. — Вы понравились Минди Гуч — событие без прецедента!

Аннализа улыбнулась и подняла руку, останавливая такси.

— Вы действительно читали «Одинокого солдата»? — спросил Билли. — Там восемьсот страниц сухого, как тост, текста!

— Читала, — призналась миссис Райс.

— Так вы с самого начала знали, что Джеймс Гуч — муж Минди?

— Нет. Я нашла информацию про нее в Google, когда мы выходили из церкви. В одной статье упоминалось, что она замужем за Джеймсом Гучем.

— Умно, — похвалил Билли. Остановилось такси, и Личфилд галантно открыл дверцу.

Аннализа села на заднее сиденье.

— Я привыкла выполнять домашнее задание, — пошутила она.

Как и ожидалось, должность референта Окленда оказалась легче некуда. Три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу — Лола приходила в квартиру Филиппа к полудню. Сидя за крошечным столом в просторной, залитой солнечным светом гостиной, она старательно притворялась занятой — по крайней мере первые несколько дней. Филипп работал в кабинете, не закрывая дверь, и часто выглядывал, прося Лолу найти, например, точный адрес ресторана, существовавшего на Пятой авеню в семидесятые годы. Лола не понимала, зачем это Окленду — в конце концов, он пишет сценарий, так почему бы не выдумать и ресторан, как персонажей?

Когда она спросила об этом, Филипп присел на подлокотник кожаного кресла у камина и прочел ей лекцию о важности аутентичности в литературе. Сначала Лола была заинтригована, затем заскучала, а в конце очарована — не словами Окленда, но тем, что он разговаривает с ней как с равной. Так повторялось неоднократно, но всякий раз Окленд вскакивал с места и бежал в кабинет, словно что-то вспомнив, и оттуда раздавался стук клавиш. Тогда Лола убирала мешающие пряди волос за уши и, сосредоточенно хмурясь, искала в Google нужный адрес. Но ее хватало ненадолго, и через пару минут она уже читала Perez Hilton, проверяла свой контакт на Facebook и тайком смотрела новые серии «Холмов» или видеоклипы на YouTube. В обычном офисе за подобные шалости ей бы не поздоровилось — подругу Лолы по колледжу недавно уволили с должности помощника юриста как раз за использование Интернета в личных целях, — но Филипп не возражал, видимо, считая это частью работы своего референта.

На второй день Лола нашла в YouTube клип, где девушка в шикарном свадебном платье с открытыми плечами лупит зонтиком мужчину на обочине шоссе. На заднем плане стоял белый лимузин — видимо, машина сломалась и невеста вымещала злость на водителе.

— Филипп! — позвала Лола, заглядывая в его кабинет.

Окленд, сгорбившись, что-то печатал. Длинные темные волосы почти полностью закрывали лицо.

— А? — отозвался он, отрываясь от работы и откидывая волосы назад.

— Кажется, я нашла для вас полезную информацию.

— Адрес «Грушевого дерева»?

— Кое-что получше. — И Лола показала ему видеоклип.

— Ух ты! — удивился Филипп. — Это что, на самом деле происходит?

— Ну конечно. — Они послушали, как невеста осыпает водителя отборной бранью. — Вот это, я понимаю, аутентичность, — сказала Лола, садясь на свой маленький стул.

— А еще такие есть? — спросил Филипп.

— Да сотни, — уверенно ответила Лола.

— Хорошая работа, — с уважением сказал Филипп.

Лола решила, что, несмотря на стремление к аутентичности, Окленд плохо знаком с реальной жизнью. Между тем ее собственная жизнь в Нью-Йорке текла совсем не так, как Лола ожидала.

Вечером в субботу она ходила в клуб с двумя девушками, с которыми познакомилась в очереди на собеседование. Хотя Лола и считала их заурядными, других знакомых в Нью-Йорке у нее не было. Развлекаться в квартале Митпэкинг оказалось интересно, но унизительно. В два клуба их не пустили, но они нашли третий и встали в очередь. Сорок пять минут они стояли за натянутой полицейской лентой, наблюдая, как подъезжавшие на внедорожниках и лимузинах звезды беспрепятственно проходят в клуб. Девушкам оставалось лишь завистливо вздыхать, мечтая о членстве в этом эксклюзивном клубе, но зато они увидели аж шестерых знаменитостей. Очередь сразу зажужжала разговорами, словно гремучая змея затрясла хвостом, и все полезли за сотовыми в надежде на удачный кадр. Войдя в клуб, девушки снова ощутили разницу между собой (никем) и звездами (всем). Знаменитости сидели в огороженной веревочным барьером эксклюзивной зоне со шкафообразными охранниками по периметру, и на столиках стояли бесчисленные бутылки с водкой и шампанским, а безымянные «пока ничто» вынужденно толпились у бара, терпя толчки от отрывавшихся на танцполе. Бармена приходилось ждать по полчаса, полученные бокалы все держали бережно и пригубливали нечасто, не зная, когда получат следующий дринк.

Так жить нельзя, решила Лола и начала активнее искать способ пробиться в элиту нью-йоркского общества.

Вторую рабочую среду она пролежала на диване в гостиной, читая таблоиды. Филипп ушел в библиотеку, приказав ей вычитать сценарий на предмет опечаток.

— У вас что, проверка орфографии не работает? — удивилась Лола, когда босс протянул ей сценарий.

— Я ей не доверяю, — объяснил Окленд.

Лола послушно занялась сценарием, но вспомнила, что сегодня выходят свежие таблоиды, и пошла в киоск на Юниверсити. Она обожала гулять по Пятой авеню. Проходя мимо швейцаров, она небрежно кивала им, словно уже жила в доме.

Таблоиды оказались неинтересными — никто из знаменитостей не попал в реабилитационную клинику, не прибавил и не потерял несколько фунтов и ни у кого не увел мужа. Лола с раздражением отбросила наскучившие журналы, огляделась и вдруг сообразила, что Филиппа нет дома и можно разнюхать обстановку.

Она подошла к стене с книжными стеллажами. Три полки занимали экземпляры «Летнего утра» на разных языках, еще одна была заставлена классикой в красивых переплетах. Филипп коллекционировал первые издания, в частности, за «Великого Гэтсби» он заплатил пять тысяч долларов (узнав об этом, Лола решила, что Окленд с приветом). На нижней полке лежали подшивки старых газет и журналов. Лола взяла The New York Review of Book за февраль 1992 года, полистала и нашла отзыв о романе Филиппа «Темная звезда». Скучища, подумала она, кидая журнал назад. Внизу стопки она высмотрела старый Vogue. Вытянув его, Лола взглянула на обложку: сентябрь 1989 года. Внимание привлек заголовок «Молодые таланты». «Зачем Филиппу хранить такое старье?» — удивилась Лола и открыла журнал.

Ответ нашелся на развороте, в десятистраничном фоторепортаже: молодой Филипп и совсем юная Шиффер Даймонд позируют на фоне Эйфелевой башни, кормят друг друга круассанами в уличном кафе и гуляют по парижским улицам в смокинге и вечернем платье. Материал назывался «Весна любви: обладательница «Оскара» актриса Шиффер Даймонд и лауреат Пулитцеровской премии писатель Филипп Окленд представляют новые парижские коллекции».

Лола унесла журнал на диван и рассмотрела фотографии повнимательнее. Она понятия не имела, что у Филиппа и Шиффер раньше был роман, и сейчас в ней проснулась ревность. За прошедшую неделю она несколько раз ощущала мимолетное влечение к Филиппу, но каждый раз ее останавливал возраст босса — все-таки двадцать лет разницы. Окленд выглядел молодо и поддерживал форму, ежедневно занимаясь в спортзале, да и браки пожилых знаменитостей с молодыми девушками перестали быть редкостью — взять хотя бы жену Билли Джоэла, но Лола все равно опасалась неприятного сюрприза. А вдруг у него старческие пигментные пятна или, чего доброго, импотенция?

Но сейчас, глядя на фото в Vogue, Лола поняла, что не на шутку увлечена Оклендом, и стала придумывать, как его соблазнить.

В пять часов вечера Филипп вышел из библиотеки и направился домой. Он не сомневался, что Лола уже ушла. Сегодня он снова героически удержался и не переспал с соблазнительной референткой. Лола вроде бы тоже строила ему глазки из-под пряди волос, которую имела обыкновение вытягивать и накручивать на палец, но ведь она еще совсем зеленая, хотя и разбирается в Интернете и знаменитостях. В ее жизни пока не случилось ничего значительного, и, честно говоря, Филипп считал молодую референтку несколько инфантильной.

Поднимаясь на лифте на свой этаж, он неожиданно для себя резко нажал на кнопку девятого этажа. Шесть дверей, квартира Шиффер самая дальняя. Он прошел по коридору, вспомнив, сколько времени провел здесь и днем, и ночью, позвонил в дверь и подергал ручку. Тишина. Опять ее где-то носит. Она по-прежнему не бывает дома.

Он поднялся к себе и, поворачивая ключ в замке, вздрогнул при звуке голоса Лолы:

— Филипп!

В холле стоял маленький розовый чемодан лакированной кожи. Лола, сидевшая на диване в гостиной спиной ко входу, обернулась и посмотрела на него через плечо.

— Вы еще здесь, — констатировал Филипп. Он удивился, но не почувствовал раздражения. Скорее наоборот.

— Случилось ужасное, — произнесла Лола. — Надеюсь, вы не рассердитесь?

— Что? — испугался Филипп, сразу подумав о сценарии. Может, снова звонила начальница киностудии?

— У меня дома отключили горячую воду.

— О! — только и смог сказать Филипп. Догадавшись о предназначении розового чемодана, он уточнил: — Вы хотите принять душ?

— Не только. Мне сообщили, что рабочие будут всю ночь менять трубы. Я чуть не оглохла от грохота.

— Ну, они скоро закончат — после шести, я думаю.

Лола покачала головой:

— Мой дом не как ваш. Там квартиры сдаются, поэтому владельцы могут делать все, что хотят. И когда хотят, — подчеркнула она.

— Так что вы намерены делать? — спросил Филипп. Неужели она решила у него переночевать? «Даже не знаю, плохая или хорошая это идея».

— Если вы не против, я посплю у вас на диване? Только одну ночь, завтра трубы обещали починить.

Филипп колебался, соображая, не выдумала ли она эти трубы. Если ремонт всего лишь предлог, надо быть дураком, чтобы выгнать такую красавицу.

— Не против, — ответил он.

— Вот и чудненько, — обрадовалась Лола, спрыгивая с дивана и хватая сумку. — Вы меня даже не заметите. Я буду сидеть на диване и смотреть телевизор. А вы работайте, если хотите, или занимайтесь, чем вам нравится…

— Не притворяйтесь маленькой сироткой, — усмехнулся Филипп. — Я свожу вас на ужин.

Пока она была в душе, он прошел в кабинет и просмотрел полученные сообщения. На некоторые нужно было ответить, но его отвлекали шум льющейся воды и фантазии об обнаженном девичьем теле. Он листал Variety, когда вошла Лола, все еще вытиравшая волосы полотенцем, но уже одетая в короткое платье без рукавов.

Филипп закрыл ноутбук.

— Свожу-ка я вас в «Никербокер». Это здесь за углом, один из моих любимых ресторанов. Не самый модный, но еда хорошая.

Чуть позже, сидя за столиком на двоих, Лола читала длинное меню, а Филипп выбирал вино.

— Обычно я беру устриц и стейк, — заметил он. — Вы любите устриц?

— Обожаю, — улыбнулась Лола, откладывая меню и восторженно уставившись на босса. — Вы когда-нибудь пробовали водку с устрицами? Берете устрицу, кладете в бокал, заливаете водкой и добавляете соус для коктейлей. В Майами мы только это и пили.

Ни разу не пробовав устрично-водочных коктейлей, Филипп не знал, как реагировать. Судя по всему, редкостная гадость, но для двадцатилетних — верх крутизны.

— А что потом? — спросил он наугад и нечаянно попал в точку.

— Ну, мы напились, — начала Лола, поставив локти на стол. — И одна девушка — не моя подруга, но из нашей тусовки — спьяну устроила стриптиз, а рядом оказалась съемочная группа «Девушек без тормозов». А потом клип увидел ее папаша. И взбеленился. Правда, гадость, когда старики смотрят «Девушек без тормозов»?

— Может, он прослышал, чем занималась его дочь, и решил убедиться?

Лола нахмурилась:

— Ни одна нормальная девушка не признается отцу, что выделывалась голышом для Интернета. Хотя некоторые специально так поступают, чтобы вызвать интерес у парней. Им кажется, так они выглядят сексуальнее.

— А вы как считаете? — поинтересовался Филипп.

— Глупости. Ну, переспит с тобой парень, а потом что?

Филипп невольно подумал, со сколькими же парнями переспала Лола.

— А ты когда-нибудь это делала?

— Для «Девушек без тормозов»? Конечно, нет. Я, может, и разделась бы для Playboy или Vanity Fair, потому что это эксклюзивные издания с фотоцензурой…

Филипп, улыбаясь, отпил вина. Она явно хочет с ним переспать, иначе зачем заводить разговор о сексе и раздевании? Лола положительно сводит его с ума.

Ангел на правом плече настойчиво напоминал Окленду, что он не должен превращать деловые отношения в личные, а дьявол на левом подзуживал: «А почему нет? Для нее это явно не первый раз. Может, даже опыт имеется». В качестве компромисса Окленд до неприличия затянул ужин, заказав еще бутылку вина, десерт и напитки. Когда неизбежный момент наступил и пришло время возвращаться домой, Лола встала и с третьей попытки подхватила свою сумку из змеиной кожи. Она нетвердо держалась на ногах, и Филиппу ничего не оставалось, как обнять ее за плечи. На улице она, хихикая, обняла его за талию и прижалась всем телом. Окленд сразу почувствовал, как напрягся его член.

— Все было очень мило, — сказала Лола и, став серьезной, прибавила: — Я и не знала, что в кинобизнесе трудно работать.

В ресторане, разгоряченный фривольным разговором и выпитым вином, Окленд поведал восхищенно внимавшей референтке о своих проблемах с киностудией.

— Ну, дело того стоит, — заявил Филипп и небрежно погладил нежную шею Лолы. — Тебе пора ложиться спать. Я не хочу, чтобы завтра мой референт мучился похмельем.

— У-у, я завтра буду никакая, — хихикнула Лола.

В квартире она вновь с большой помпой удалилась в ванную переодеваться, а Филипп бросил на диван подушку и расстелил одеяло. Они оба прекрасно понимали, что Лола здесь спать не будет, но Филиппу хотелось соблюсти приличия. Она вышла из ванной босиком, в короткой ночной рубашечке с шелковой лентой вокруг горловины, расстегнутой как раз настолько, чтобы приоткрыть грудь. Филипп вздохнул. Собрав всю волю, он поцеловал Лолу в лоб и пошел в свою комнату.

— Спокойной ночи, — бросил он и, поборов искушение, закрыл за собой дверь.

Он разделся, оставшись в одних боксерах, и лег в постель, не выключая свет. Открыв роман «Будденброки», он почувствовал, что не может сосредоточиться, пока в гостиной сидит юная красавица в прозрачной ночнушке. Сведя брови, он пытался вчитаться, напоминая себе, что мисс Фэбрикан всего двадцать два года. Ну, переспит он с ней, а дальше что? Она не сможет на него работать, если их будут связывать интимные отношения. Или сможет? В крайнем случае он ее уволит и наймет другую помощницу. В конце концов, найти толкового референта легче, чем юную красавицу, мечтающую заняться с ним сексом.

Ну и как теперь быть? Подняться и идти к ней? На секунду у него мелькнула тревожная мысль: что, если он ошибся? Что, если Лола вовсе не хотела затащить его в постель и история с заменой труб в ее доме правда? Что, если она сейчас оттолкнет его? Вот тогда работать с ней он точно не сможет, придется увольнять. Прошла минута или две, и, к его облегчению, раздался стук в дверь.

— Филипп!

— Входи, — сказал он.

Дверь открылась, и Филипп поспешно сдернул очки для чтения. Притворяясь, что не хотела беспокоить босса, Лола прижалась к дверному косяку, сцепив руки пониже живота, как маленькая девочка.

— Можно мне стакан воды?

— Конечно, — ответил он.

— А можете мне налить? Я не знаю, где у вас стаканы.

— Пошли. — Филипп встал с кровати и, как был, в трусах, пошел к двери.

Лола уставилась на его рельефную грудь и подтянутый живот, покрытые густыми темными волосами, создававшими своеобразный узор.

— Я не хотела вас беспокоить…

— Никакого беспокойства, — заверил он, направляясь в кухню. Лола шла за ним по пятам. Филипп взял стакан и наполнил его из-под крана. Обернувшись, он чуть не наткнулся на свою референтку, стоявшую почти вплотную. Он протянул ей бокал, но вдруг передумал и обнял ее за плечи. — Лола, давай перестанем притворяться.

— Что вы имеете в виду? — лукаво спросила она, положив ладонь на густую поросль на груди Филиппа.

— Ты хочешь меня? — прошептал он. — Потому что я тебя хочу.

— Конечно. — И Лола прижалась к нему, впившись в его губы долгим поцелуем. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки он чувствовал ее твердые полные груди и даже напрягшиеся соски. Руки Филиппа проникли под ночную рубашку, скользнули по круглым бедрам и поднялись вверх к груди; ловкие пальцы принялись играть с упругими сосками. Лола застонала и выгнулась назад, и Филипп стянул с нее кружевную рубашку. «Боже, как она красива!» — восхищенно подумал он, посадив Лолу на кухонный стол. Раздвинув ей ноги, он продолжал целовать ее в губы и медленно вести ладонь к лобку. Проникнув под трусики, тоже шелковые и кружевные, он с удивлением прислушался к ощущениям, остановился и отступил на шаг.

— Нет волос? — уточнил он.

— Конечно, нет, — гордо заявила Лола, вместе с подругами раз в месяц ходившая на восковую эпиляцию.

— Но зачем? — спросил Филипп, трогая нежнейшую кожу.

— Это заводит мужчин, — ответила Лола. — Так сексуальнее. Только не говори, что впервые видишь, — засмеялась она.

— Мне нравится, — сказал Филипп, глядя на безволосый лобок, напоминавший ему мягких голых кошек-сфинксов. Он подхватил Лолу на руки и отнес на диван. — Какая ты красивая! — шептал он.

Положив девушку на край дивана, он раздвинул ей ноги и начал лизать красноватую кожу.

— Перестань, — вдруг велела она.

— Почему?

— Я этого не люблю.

— Потому что никто не делал тебе этого правильно, — сказал Филипп. «Поцелуи внизу» продолжались целую вечность, и наконец Лола сдалась — ноги задрожали и девушка испытала бурный оргазм, после чего разрыдалась.

Филипп поцеловал ее долгим глубоким поцелуем, и она ощутила собственный вкус на губах и языке. Разум подсказывал, это должно вызывать отвращение, но все оказалось вовсе не так уж плохо, словно чистое, чуть влажное белье из сушки. Она запустила пальцы в волосы Филиппа, показавшиеся мягче и тоньше ее собственных, и пристально посмотрела ему в глаза. Когда же он скажет, что любит ее?

— Ну как, понравилось? — шепнул он.

— Да, — выдохнула Лола.

Окленд встал и пошел на кухню.

— И все? — спросила она со смехом, вытирая мокрые щеки. — А разве ты не хочешь…

Филипп вернулся с двумя стопками водки.

— Подкрепимся, — предложил он, вручая ей крошечный бокальчик. — Устриц нет, но сойдет. — Он за руку повел Лолу в спальню, где наконец снял трусы-шорты. Пенис у него был толстый, с выпуклой веной снизу, яйца заметно раскачивались в покрытой редкими волосками розовой мошонке. Лола легла на спину, Филипп завел к груди ее согнутые ноги и, встав на колени, резко вошел в нее. Лола приготовилась к некоторой боли, но, к удивлению, испытала лишь волну удовольствия. — Лола, Лола, Лола, — повторял он ее имя, словно в бреду. Вскоре его тело напряглось, спина выгнулась дугой, и он без сил рухнул на партнершу. Лола обвила его руками и тихонько целовала в шею.

В середине ночи Филипп разбудил ее, и они снова занялись любовью. Утром Лола проснулась, ощутив на себе чей-то пристальный взгляд.

— Ну что, Лола, — сказал Филипп, — как же с тобой быть?

— Со мной?

— С тобой и со мной.

Лоле эти слова не понравились.

— Филипп, — застенчиво выдохнула она и игриво провела кончиком ногтя по пенису. В следующую секунду Филипп оказался сверху. Лола раздвинула ноги, а когда он кончил и лежал на ней, обессилев, прошептала: — Мне кажется, я тебя люблю.

Он резко поднял голову и удивленно посмотрел на нее. Затем улыбнулся и поцеловал ее в прелестный носик.

— Любовь — серьезное слово, Лола. — Потянувшись, Окленд встал: — Пойду куплю чего-нибудь на завтрак. Хочешь бубликов? Ты какие любишь?

— А какие лучшие?

Он засмеялся и снисходительно покачал головой:

— Лучших не существует. Есть любимые.

— А ты какие любишь?

— С кунжутом.

— Тогда я тоже буду с кунжутом.

Филипп натянул джинсы и, глядя на обнаженную красавицу, раскинувшуюся на постели, улыбнулся. Хороший все-таки город Нью-Йорк, полный неожиданностей. Здесь жизнь человека может сказочно улучшиться буквально за одну ночь.

Пока он ходил за бубликами, Инид Мерль, обеспокоенная подозрительными ночными звуками в квартире племянника, решила его проведать. Она прошла через маленькую дверку в перегородке, разделявшей их террасы, и постучала в балконную дверь. Ее худшие опасения оправдались, когда на стук вышла молодая леди в футболке Филиппа на голое тело, открыла дверь и с любопытством уставилась на Инид:

— Вы к кому?

Инид прошла мимо девицы в гостиную.

— Филипп дома?

— Не уверена, — ответила девушка. — А вы кто?

— Сами-то вы кто? — поинтересовалась Инид.

— Я его девушка, — гордо заявила незнакомка.

— Вот как? — удивилась Инид, чуть руками не всплеснув от темпа современной жизни. — А я его тетя.

— О-о! — опешила девица. — Я не знала, что у Филиппа есть тетя.

— А я не знала, что у Филиппа есть девушка, — хмыкнула Инид. — Кстати, где он?

Девица попыталась воинственно сложить руки на груди, но спохватилась, что на ней маловато надето.

— Вышел за бубликами.

— Будьте любезны передать ему, что заходила тетя.

— Конечно, — пообещала Лола. Выйдя на террасу, она смотрела, как пожилая леди удалилась к себе через проем в перегородке.

Вернувшись в комнату, Лола опустилась на диван. Значит, у Филиппа есть родственница, проживающая буквально за стеной? Этого она не ожидала. Отчего-то Лоле казалось, что звезды вроде Филиппа Окленда не имеют родни. Она машинально листала журнал, не в силах забыть надменное выражение лица Инид, но вскоре убедила себя, что беспокоиться не о чем. Тетка совсем старая. Что она может сделать?

Назад: Акт первый

Дальше: Глава 7