То, что в доме вообще был подвал, казалось чудом инженерной дерзости, особенно для постройки 1905 года. Кто-то сумел прорубить в гранитном склоне ход, похожий на штольню. Деревянную дверцу напротив ванной Валентина поначалу приняла за вход во встроенный чулан. Она была ниже, чем дверца собачьей будки, в которой садист-смотритель замка Лоббесхорн держал дога круглый год.

Из проёма ударило затхлостью, как от забытого в стиральной машине белья. Она посветила фонариком на гранитные ступени, уходившие в сводчатый колодец. Спускаясь, она поняла, что фонарик лишний: выключатель был внизу. Пыльная лампа без плафона качнулась на хрупком проводе.

Она окинула взглядом помещение, и в голове прозвучал голос Оле.

— Хочешь понять человека, посмотри на три места: ванную, машину и подвал, — сказал он ей, когда они только съехались. — Тело, душа и подсознание. Чем аккуратнее ванная, тем больше человек заботится о теле. Если каждое воскресенье ездит на мойку, значит, любит порядок в мыслях.

— Понимаю. А подвал — подсознание.

Оле кивнул.

— То есть если в подвале горы хлама, то и в голове завал? — предположила она.

Он улыбнулся.

— Наоборот. Человек эмоционален, он привязывается к вещам. Мы убираем их с глаз, в темноту, утешая себя, что не выбросили. Поэтому не бойся тех, у кого подвал похож на склад старьёвщика.

— А кого бояться? — спросила она, раздражаясь его менторскому тону.

— Бойся педантов. Одержимо аккуратных. Они делают вид, что держат хаос жизни в кулаке. А внутри у них бушует шторм из тёмных мыслей, ищущих выход.

Если его теория верна, то подсознание хозяина этого дома было перегружено до предела. Такого идеального подвала она не видела никогда. Здесь царила стерильность. Бетонный пол вымыт. Ни пылинки ни на пластиковых ящиках, сложенных с миллиметровой точностью, ни на отполированных стеллажах.

На стене висел план подвала с разметкой. Рядом — скоросшиватель с описью содержимого каждого контейнера. «Ёлочные украшения». «Гигиенические запасы». «Электроника и кабели». Она открыла одну коробку: на листке было перечислено ровно то, что лежало внутри. Учёт вели так, словно готовились к войне.

И только одно не вязалось с этой антисептической картиной — запах. Воняло, как в запертом общественном туалете. Когда она подошла к винному стеллажу, смрад стал удушающим.

Стеллаж оказался пуст и легко отъехал в сторону. За ним — эмалированная ревизионная дверца, приоткрытая на щель. Размером с печную заслонку. Она упиралась. Валентина потянула сильнее.

Когда дверца распахнулась, её сбило с ног волной запаха мочи и кала. Закашлявшись, она прижала рот и нос к сгибу локтя и посветила в отверстие. На миг разум провалился в темноту. Ей почудилось, будто что-то человекоподобное, перебирая конечностями, как гигантский паук, отползает от света. Она сорвала маску, стирая пот со лба.

— Чёрт… проклятье! — выдохнула она, поняв, что в панике захлопнула дверцу. Теперь её голыми руками не открыть.

Если она хочет понять, что видела, придётся искать инструмент. Да и тяжёлое пальто никак не могло попасть в дом этим путём: человек бы здесь не пролез.

Валентина закрыла глаза. Вспомнилась школьный психолог, доктор Силби, которая ей не поверила. Редкостная дрянь, но одна её фраза была болезненно точной: «Мы видим только то, что чувствуем». Глаз слеп. Картинку рисует мозг, наполненный радостью, тоской или страхом.

Она чувствовала себя разбитой. Неудивительно, что ей привиделось кошмарное, вонючее видение. Сначала она его учуяла, потом — увидела. А теперь, когда дверца закрыта, она его, кажется, и услышала.

Она резко открыла глаза, уставившись в потолок подвала.

Нет. Это не обман слуха.

Существо в лазе она, возможно, и выдумала. Но звуки были настоящими. И они пугали почти так же, как когда-то календари в Лоббесхорне.

Сами по себе — ничего страшного.

Только доносились они сверху. Над ней.

Шаги.

Кто-то в тяжёлой обуви ходил по дому «Лесная тропа».

 

Отправить