* * *

Глаза меня подвели.

Впрочем, нет, не глаза, а разум. Слишком уж я обрадовался виду суши, опрометчиво и преждевременно назвав ее другим берегом. Нет, это всего лишь высокий холм посреди Мертвого озера. Холм из черной липкой грязи вперемешку с деревом, камнями и костями.

Но суша это суша. Краткая передышка мне не помешает. Оставляя глубокие борозды в холодной грязи, я выбрался из воды и со стоном облегчения распрямил застывшую от холода поясницу, растер занемевшую шею. Усталости особой нет, бывало и похуже, но зябкий холод распространился по всему телу, глубоко запустил коготки в мои кости, почти подобрался к сердцу. Да, я рад небольшой передышке.

И это прекрасная возможность взглянуть на преследователей — как там их заплыв по грязевому болоту?

Да уж…

Довольно долго я вглядывался в медленно приближающиеся два плота, машинально утирая с лица грязь и пытаясь вытрясти ее из залепленных ушей. Про волосы и думать не хочется — проще срезать их под корень, чем пытаться отмыть.

Охотники разделились. Два плота. Два ужасных всадника. Два мерзких «коня». Между скрипящими и трещащими от натуги плотами пусть медленно, но упорно увеличивалось расстояние. Истолла вырвалась вперед. Сильно вперед. Она действует очень опрометчиво. И в первую очередь это заметно не по ней, а по ее отцу. Истогвий спустился со спины нежити, стоит на краю плота, наклонившись вперед, он напряженно застыл и что-то говорит дочери. Я слышу звук его приказывающего голоса, но не могу разобрать слов. Но тут и не нужно слышать слова — все ясно с первого взгляда. Молодой и неопытной девушке надоело бесконечное преследование, она решила покончить с убегающим чужаком одним решительным ударом — настичь и убить! На говорящего отца она и не смотрит, вытянулась в струнку, держит в руках лук с уже натянутой стрелой, нога в ладном и столь странно чистом в этом грязевом болоте сапожке нетерпеливо стучит по слепленному из гнилого мяса боку гигантской твари.

Истолла в нетерпении.

Истолла жаждет крови и жаждет ее прямо сейчас.

Неужели мне улыбнулась удача? Неужели это не хитрый вражеский ход, а самый настоящий и как всегда внезапный бунт любимого чада, считающего отца чересчур осторожничающим? Если так — вот оно мое знатное везение, уже второе за день. Чем я заслужил такую милость Создателя?

Давай, девчонка, давай… я гордо выпрямился во весь рост, принял небрежную позу, скрестил руки на груди, сверху-вниз наблюдая за медленно идущими по грязи плотами.

Я король горы! Я величествен и насмешлив, я смотрю на вас как на букашек ползающих в пыли. Моя голова надменно вздернута, тело чуть откинуто назад. Я делаю все, чтобы пробудить пылающую ярость даже в самом холодном сердце. А ведь Истоллу и дразнить особо не надо — даже издалека по ней видно, насколько сильно она взбешена. Расстояние между их плотами уже около тридцати шагов. И оно увеличивается все быстрее.

Истогвия подвел его выбор — он выбрал себе в «кони» самую крупную тварь. Самую тяжелую. Да и сам он не из мелких мужчин. Поэтому-то его плот просел так глубоко и сейчас то и дело черпает передним концом грязь, останавливается, вязнет в болоте. Истолле досталась нежить помельче, а она сама стройна и легка. Ее плот почти не задевает грязи под тонким слоем воды.

Глядя как глупая воительница подгоняет и подгоняет словами и ударами ворочающую шестами и досками-веслами нежить, я не верил своим глазам. Я никак не мог заранее предсказать подобное. Я даже не знал о том, что посередке Мертвого озера обнаружится обширное грязевое поле и высокий холм. И уж точно не мог я угадать, что Истолла пойдет против воли властного отца и постарается первой настичь меня. Звезды совпали? Удивительное стечение обстоятельств?

Ведь самое удивительное заключалось в том, что продолжая оставаться на плоту, Истогвий не мог обогнать дочь даже обладая своими нечеловеческими силой и быстротой. Вокруг него не сухая земля, не зеленый луг и не даже не холмы. Здесь лишь чавкающая гиблая грязь и как бы быстро не перебирал ты ногами, это не убыстрит твой бег. Да здесь и нельзя бежать. Нельзя даже просто шагать — только если ты не цапля, хотя и эта птица здесь завязнет. Я видел лишь один способ для Истогвия быстро добраться до дочери — вплавь как я, или же держась за небольшое бревно. Но вокруг него как назло ни одного подходящего бревна. Лишь куски сгнившей древесины едва держащиеся на плаву. Под его ногами есть бревна, но они связаны в плот. Все бревна связаны одной веревкой. Стоит развязать или обрубить узлы — и плот прекратит существование, превратившись в пляшущие на воде отдельные части. И тогда огромному и тяжелому кентавру несдобровать — он тут рухнет в ненавистную воду и начнет погружаться в грязь.

Как же все так сложилось? Звезды?

И ведь пока я размышлял, пока я изумленно таращился на невероятное зрелище, Истогвий продолжал оставаться на плоту и, сдерживая голос, что-то говорил все удаляющейся от него дочери! Почему он еще не прыгнул в воду? Ведь уже понятно — она не слушает его! Она смотрит только на меня! И нервно вскидывает, а затем опускает лук. А за ее плечами, как я теперь вижу, висит небольшой арбалет.

Вот!

Словно очнувшись, дядюшка Истогвий спрыгнул со спины нежити и двумя быстрыми ударами меча перерубил веревку. Грохнули разошедшиеся и вновь сомкнувшиеся бревна, всхлипнула заваливающаяся нежить, бешено дергая всеми своими многочисленными ногами и копытами, взвыли торчащие из боков собачьи головы. Истогвий понял тщетность призывов. Он перешел к делу.

Но поздно!

Все это я видел уже мельком, когда огромными прыжками мчался вниз по склону холма — противоположному от преследователей. Перед этим я успел смачно сплюнуть и растереть плевок подошвой промокшего сапога. Не забыв при этом насмешливо улыбнуться. А затем побежал прочь, тем самым давая понять охотникам за моей головой, что им лучше приготовиться к очередному витку долгой погони. И кто его знает, когда нам в очередной раз удастся быть так близко друг к другу.

Короткий гортанный крик, наполненный злостью, прозвучал очень искренне. Это настоящий крик бешенства. Крик повторился, на этот раз, звуча как приказ. Спустя миг послышался долгий и протяжный вопль, в котором каждая нотка выражала огромную тревогу и даже отчаяние. Огромное отчаяние! Испуг! Вот как кричат родители, когда их дети в опасности.

Почему я слышал все так хорошо?

Потому, что никуда не бежал. Я лишь преодолел вершину, спустился чуть ниже, где и остановился, а затем упал в грязь, ужом подполз выше и в несколько движений нагреб на себя загустевшей черной жижи. И замер. Я поступал крайне опрометчиво. Но я верил в человеческую гордыню и глупость. А у Истоллы их было в избытке и отличались они крайне болезненностью.

Как поступит горящий злобой преследователь, видящий снова ускользающего беглеца и имеющий кое-что при себе и кое-что перед собой? А если точнее — арбалет и холм. Или же — лук и холм. Ответ просто — любой стрелок постарается подняться повыше, хорошенько прицелиться, а затем постараться вонзить стрелу ему прямо между лопатками. Кентавру так быстро по скользкой грязи не подняться. Он и с раскачивающегося плота сойти не успеет. А вот легкой и ловкой девушке вполне по силам совершить сначала большой прыжок, а затем в несколько шагов подняться выше… и…

Надо мной мелькнул тонкий силуэт, послышалось резкое и частое дыхание. У моего лица замер небольшой ладный сапог, уже виденный мною раньше, но теперь он уже не был столь чистым.

Я поднялся очень быстро. Вернее привстал на колено и вонзил лезвие воющего от предвкушения каменного тесака в живот Истоллы, уже стоящей с туго натянутым луком и с азартным лицом прирожденного убийцы вглядывающейся в картину грязевой пустоши лежащей за холмом. Лезвие вошло чуть ниже края легких доспехов, глубоко уйдя в живот. Девушка ахнула, вздрогнула всем телом, все еще держащие оружие руки обмякли и пошли вниз. Глядя ей в медленно осознающие случившееся глаза, я вздохнул, невольно сожалея о содеянном. Женщин убивать нельзя. Они те, кто даруют миру новую жизнь. Но что могла даровать миру Истолла? Лишь смерть и смерть и смерть…

— Нет! Нет! Не-е-ет! Не-е-ет! — бешеный воющий крик Истогвия донесся снизу, он бился в грязи бешеным волком, отброшенное чудовищной силой бревно криво вонзилось в грязь.

Истолла медленно осела на землю и завалилась на бок. Вырывая из ее тела окровавленный тесак, я бросил короткий взгляд на кричащего отца лишившегося любимой дочери и тихо сказал:

— Я обещал.

Прыгнув вниз, я пролетел по воздуху и упал на спину медленно взбирающейся вверх нежити. Удар каменного тесака и моей ладони были одновременны. Часть жизненной силы забрал я. Часть досталась жадному оружию. Огромная тварь с неким даже облегчением рухнула в грязь и начала распадаться на отдельные гнилые куски. Удержавшись после ее падения на ногах, я спрыгнул на склон и опять побежал вверх. А затем снова вниз, но на этот раз я не стал останавливаться. Мой путь лежал дальше — вновь через грязевое поле и дальше, по водам Мертвого озера.

— Не-е-е-ет! Дочь моя! Кровь моя!

Истогвий продолжал безутешно выть, катаясь в грязи и снизу-вверх глядя на тело дочери лежащей на вершине безымянного грязевого холма.

Плачь, Истогвий, плачь, ведь это не я повел родную дочь в кровавую погоню! Не я приучал ребенка убивать и пытать, вместо того, чтобы научить тихим радостям обычной мирной жизни.

* * *

Я сидел и смотрел.

Сидел на берегу.

Смотрел на море.

Куда более светлые, чем зимой волны катились мне навстречу. Если чуть прикрыть глаза и подставить лицо легкому ветру, легко представить, что я не на берегу, а на борту большого корабля направляющегося куда-то очень и очень далеко. Под босыми ногами крупный песок и мелкие камни сглаженные водой до тонких пластин напоминающих стертые монеты давно канувших в лету королевств и империй.

Соленый ветер старательно пытается высушить высокие груды бурых водорослей выброшенных на берег. Но у него ничего не получается — набегающие волны захлестывают водоросли, не давая им высохнуть. Вот так всегда в этой жизни — вечно тебе кто-то мешает добиться цели. Но ветер не сдается, он продолжает пытаться… Мелкая живность деловито роется среди гниющих растений, пытаясь найти что-нибудь съедобное.

Мое колено упирается в рукоять вонзенного в песок каменного тесака. Чуть в стороне грязным комом лежат рубаха и сапоги. Кожаный ремень изогнулся мертвой змеей. Я держу в руках большую и красивую пустую морскую раковину испорченную глубокой длинной трещиной. Ее выбросило море — видимо игрушка сломалась и сразу потеряла свою привлекательность для капризной стихии.

В десяти шагах поодаль от меня сидит человек, подставивший лицо солнцу и ветру. Крупный видный мужчина с очень усталым лицом. Широкие плечи, жесткая сильная грудь. Мускулистые руки воина бессильно свисают с коленей. Мужчина похож на треснувшую раковину, что я держу в руках — он красив и правильно сложен, но есть в нем некий изъян портящий картину. И это не игра слов — что-то изменилось в нем с последней нашей недавней встречи. Он будто бы усох, уменьшился в росте, сгорбился. И его изменило не постигшее горе. Нет. Тут другое — будто бы он перенес многодневную тяжкую болезнь иссушившую его тело. Но разве от болезней может уменьшаться рост?

Дядюшка Истогвий сидит молча как и я. Смотрит на шумящее море, беззвучно шевелит потемневшими и потрескавшимися губами.

Нежити нет. И это прекрасно — на просторном морском берегу переполненном свежим воздухом нет места разлагающимся уродливыми тварям. Там, в грязевом болоте и около Мертвого озера — да, там они смотрелись естественно. Это их места обитания и не зря людская молва в легендах и сказках помещает подобную мерзость именно в болота и глухие лесные дебри, где самому молодому дереву давно уже за пятьсот лет и куда никогда не ступала нога человека.

— А ты не прост, чужак — Истогвий первым нарушил наше молчание.

Я этого ожидал. Ведь я первым пришел на морской берег. Задолго до Истогвия. И не став убегать, я стащил с себя вонючую мокрую одежду, неспешно искупался в бодрящей морской воде, с помощью нескольких пригоршней песка старательно очистил кожу от черной грязи. А затем уселся на песок и стал ждать. Ждать пришлось долго. Обладающий такой силой воин мог бы и быстрее преодолеть остатки пути. Но Истогвий не торопился. Его раскачивающаяся фигура взбрела на вершину прибрежной дюны, тяжело спустилась вниз. Он бросил на меня короткий пустой взгляд и одетым вошел в море, на ходу сбрасывая одежду. Дожидаясь, когда он закончит, я внимательно разглядывал зажатую в пальцах морскую раковину, восторгаясь перламутровым узором. Но мой враг снова не торопился. Он долго наслаждался купанием, растирал грудь и плечи, все это время стоя ко мне спиной и глядя на далекую линию горизонта. Затем, как и я, он уселся на песок и затих.

И только сейчас заговорил…

— Да нет — качнул я головой — Я проще некуда. Все мои желания бесхитростны. А нужды просты.

— И это говорит тот, кто почти сломал древний и сложный замысел пестуемый сотни и сотни лет. Ты порвал не так уж много нитей плетения, но как нарочно выбрал самые важные. Не сам ли Создатель направляет твоей рукой?

Почему он не вспоминает о своей дочери павшей от моей руки? Она ему настолько неважна? Непохоже, если судить по его бешеным крикам горя. Думаю, он намеренно избегает это темы — пока что — иначе не сможет сдержаться и сразу схватит меня за глотку.

— Создатель? — повторил я вслух — О нет. Я проклят им. Не принят им. Когда я умирал последний раз, валяясь в замерзшей грязи ледяным трупом на берегу Мертвого озера, что лежит за нашими спинами, едва моя душа покинула бренное тело и попыталась вознестись… у меня ничего не вышло. Создатель не принял меня. Я был отвергнут им. Отправлен обратно на грешную землю. Я будто гриб поганка, что случайно затесался в лукошко с белыми грибами. И как только это обнаружилось — меня безжалостно отбросили прочь.

— Вот как? Так может это неслучайно, чужак? Ты умудрился обрушить на наши головы множество бед. Пожары, чужие войска, уведенные гномы, уничтоженные воины, нарушенный покой тайных комнат и украденное древнее оружие столь важное, что словами не описать. Кто как не Создатель ненавидящий подобных мне и Мастеру мог направить твою руку?

— Я сам? — предположил я устало — Не ищи высших сил там, где их нет, Истогвий. Я ведом лишь собственными желаниями и чувствами. Забота о близких, ярость и жажда мщения — вот три чувства, что привели меня на этот морской берег после столь долгого пути. Или ты пытаешься утешить себя, обмануть себя, говоря, что это высшая сила повинна в твоих бедах? Нет, Истогвий. Я бешеный волк выскользнувший однажды из твоей хватки и сумевший пару раз укусить там и сям.

— Бешеный волк — повторил Истогвий, чье лицо сейчас показывало весь его нешуточный возраст — Лучшего сравнения не найти, чужак. Твои укусы глубоки и жестоки. Лучше бы ты отрубил мне руки?

— И ты бы их заново отрастил? — хмыкнул я, глядя, как по моей ступне ползет крохотный муравей — Нет уж. Что сделано — то сделано. И я не жалею об этом.

— Она была юна. Очень юна.

— И переполнена больной жестокостью — угрюмо добавил я, поняв, что беседа медленно подходит к концу — Не твоя ли кровь играет в ней, дядюшка Истогвий? И почему это твои штанины стали чересчур длинны для твоих ног? Ведь не могли же они растянуться так сильно из-за полоскания в грязной мертвой воде? Почему мне кажется, что твой рост стал меньше? Что с тобой? И почему ты не удивлен и не испуган этими изменениями?

— Вижу, ты не растерял любопытство за прошедшие дни? Все такой же любопытный и кусачий? Любишь лезть в чужие дела?

— Люблю истории и легенды — признался я, пожав плечами — Не поведаешь свою? Или какую другую? Ты прожил очень долго. Тебе есть что рассказать.

— Истории? Что ж… вот тебе история: я собираюсь отрубить тебе каждую руку и ногу, сломать хребет и выжечь глаза. Затем я перевяжу твои раны, крепко обвяжу тебя как свиной окорок и потащу за собой обратно весь тот путь, что мы прошли. Каждую ночь я буду жестоко пытать тебя, а с рассветом мы вновь будем пускаться в дорогу. Я буду заботиться о тебе. Тебе не удастся умереть, не удастся убежать, даже если ты заново отрастишь ноги. Когда мы вернемся… вот тогда твоя жизнь превратится в настоящий ад! Ты проживешь очень долго, чужак! И каждый день я буду снимать тебя с той полки, где ты хранишься, и мы вместе станем вспоминать мою дочь Истоллу. Мы будем вместе поминать ее! Вечность! Если же ты каким-то чудом сдохнешь — твоей душе не уйти! Я помещу твою душонку в кусок тухлого мяса и твои страдания продолжаться!

— Да уж — вздохнул я, вставая и берясь за рукоять тесака — Не умеешь ты истории рассказывать. Не твое это. И пугать ты не умеешь.

— Думаешь? — голос медленно встающего Истогвия оставался ровным — Тут ты прав. Я не особый мастак слова складывать. Мне всегда больше был топор по руке, чем писчее перо. Да и нет пользы от историй и легенд. Они лишь зря будоражат сердца молодым. Заставляют их бросать отчие дома, направляют их стопы в далекие земли, где многие из них бесславно сложат головы ради чужого блага. Юноши оставляют плуг и возделанную отцами и дедами землю, ради воспетой воинской славы уходят из деревень и пропадают навсегда. Из-за легенд о прекрасных принцах наслушавшиеся глупых сказок молодые девушки отворачивают лица пусть от невысоких ростом и некрасивых, но крепко стоящих на земле работящих парней способных прокормить и себя и большую семью! Красавцев им подавай! Что в них пользы? Работать не любят и не умеют, а красота… она, как и молодость — долго не задерживается! Мужчина должен быть не деревом высоким, что под каждым ветром гнется и трещит! Мужчина — толстый корень древесный! Глубоко в земле сидит, крепко за нее держится — а вот его семья, жена и дети, они и есть то дерево высокое, что только благодаря корням гордо красуется своими ветвями с пышной листвой. Вот почему от легенд один вред — они воспевают ложь! Они наполняют молодые умы скверной!

— Если переживу сегодняшний день — я запомню твои слова, Истогвий — я не скрывал удивления от столь пылкой искренней речи.

— Я искалечу тебя, чужак. Ты убил мою дочь. Мое дитя похоронено на вершине грязного холма посреди Мертвого озера. Ты обрубил самую большую и самую красивую ветвь моего дерева, что я пытался вырастить долгие десятилетия. Пустоцвета рождалось много… но Истолла была вся в меня!

— Вся в тебя? Оно и видно! — бросил я зло — Женщина должна быть женой и матерью, а не лютой убийцей! Ты воспеваешь старый уклад, где мужчины возделывали землю, а женщины растили детей, но свою дочь ты воспитал совсем иначе!

— Мир жесток!

— Из-за таких как ты! Ну же, Истогвий, поведай мне — что собрались вы сотворить под той темной горой? К чему готовились на протяжении столетий?

— Тебе этого не узнать никогда. Впрочем… может и узнаешь, ведь я уготовил тебе долгую жизнь наполненную страданиями. Что-то может и просочится в будущем в твой переполненный ужасной болью разум.

— Хватит — поморщился я, стряхивая с каменного лезвия песок — Я надеялся на разговор двух храбрых мужей, преодолевших долгий изнурительный путь и встретившихся лицом к лицу в его конце. Ты прожил так долго… и при этом остался мелким злобным юнцом с ядовитым языком и душой переполненной беспричинной ненавистью. Мое разочарование огромно.

— Мелким?! — Истогвия будто в лицо ударили — Мелким?! Ты назвал меня мелким?!

— Ого… — пораженно выдохнул я, отпрыгивая в сторону.

И вовремя — удар вражеского меча с гудением вспорол воздух там, где только что было мое правое плечо. Удар слишком сильный, слишком размашистый, слишком необдуманный для столь опытного воина. Его рукой вел не холодный расчет, а пылающая ярость. Так крестьянин замахивается дубиной, но никак не умудренный боец.

Но даже бешенство не помешало Истогвию легко уклониться от моего ответного выпада. А я именно колол, не пытаясь зацепить врага каменным лезвием. У меня в руках грозное оружие. Ненасытное оружие, адский клинок алчущий крови и жизненной силы. Дай ему пропороть кожу, дай впиться в живую плоть — и уж тогда тесак не подведет.

Удар ноги пришелся в живот и сбил меня с ног. Я даже не увидел движения противника, настолько быстро тот все проделал. Вот только удар уже был не тот — в свое время я сполна ощутил силу Истогвия, поэтому ожидал услышать хруст собственных ребер и ощутить затмевающую взор боль. Это был бы проигрыш. И конец всему.

Но я лишь полетел на песок. Упал, перекатился через плечо, вскочил, взмахнул тесаком и шагнувший ко мне враг поспешно отступил назад. Живот саднил, внутри поселилась тупая боль от ушиба. Но не больше этого. Я снова на ногах. Где твоя сила, Истогвий?

— Что с тобой? — с насмешкой поинтересовался я — Смерть дочери подкосила тебя так сильно? Ты усох и ослабел, дядюшка Истогвий. Стал совсем мелким… Так тебе не отрубить мне руки и ноги.

— А-а-а-а!

С невнятным воплем он вновь кинулся на меня. Грозный противник для такого как я. Он обучен, а я привык надеяться на толстую броню доспехов и свою невероятную живучесть. Но сейчас я слаб, а из доспехов лишь собственная кожа отмытая от грязи в морской воде. Слабая защита от наточенного острого железа.

Уже ясно, что на этот раз мне придется пожертвовать куда больше, чем четверть ведра собственной крови. Это слишком малая цена. Нужна жертва побольше…

— Не отрубить тебе мои ноги! Не отсечь мои руки! — хохотал я, выписывая на песке замысловатые узоры, что с каждым шагом приближали меня к морю. И вот я уже в нем по колено. А теперь по середину бедра. И это заставило меня почти остановиться — бегать уже не получится, я мог делать лишь мелкие шажки — Мелкий Истогвий не достанет до моих рук!

Эта фраза оказалась последним гвоздем в мой гроб. С диким ревом бросивший ко мне Истогвий ударил с жуткой силой, нанося удар снизу-вверх. Его меч, изначально скрытый в воде, взлетел вверх в ореоле прозрачных холодных брызг, что почти сразу окрасились в красный цвет. С тяжелым всплеском в воду упал хорошо знакомый мне предмет, белеющие пальцы судорожно хватали пустоту. Мне в грудь уперся лоб Истогвия.

Глядя на свою отрубленную чуть выше локтя руку захлестываемую волнами, скрипя зубами от дикой боли в серьезной ране прижигаемой сейчас соленой водой, я хрипло выдавил, наклонившись к уху врага:

— Я сожалею о твоей дочери. Не я выбрал ее судьбу. Она сама ступила на путь ведущий к смерти — своей или же моей. Ты знал это с самого начала. Но я сожалею. Молодые не должны умирать.

С легким и неприятным на слух костяным потрескиванием голова Истогвия приподнялась, на меня взглянуло его успокоившееся лицо, сереющие губы выдавили несколько слов:

— Я не мелкий…

— Нет — кивнул я — Ты велик. Ты достиг многого, враг мой. И ты все еще дышишь… с такой-то раной…

Из его приоткрытого рта вытекала пузырящаяся кровь, в его груди, чуть ниже сердца, глубоко засел каменный тесак. Он уже должен быть мертв, но продолжал дышать. А его губы скривились в улыбке.

— Закончим на этом… закончим все…

— Уже закончили — согласился я — Уходи с миром…

Истогвий едва заметно кивнул, успокоено закрыл глаза и уронил голову на грудь. Кончено…

Отступив, я вытащил оружие из груди врага. Мягко оттолкнул тяжелое тело, отдавая его на волю волн, что бережно подхватили труп и повлекли к берегу, по пути наматывая на него плети оторванных бурых водорослей и тем самым одевая в погребальный саван.

Убрав оружие за спину, я пережал культю, выбрался до берега и буквально рухнул на песок. Что-то меня мутит… и куда делась моя оторванная рука? Впрочем, долго искать не придется — вряд ли рокочущему морю понадобится кусок мертвой плоти. Оно выбросит мою руку на берег и небрежно похоронит под песком и водорослями. Или же отдаст на съедение кричащим чайкам, что уже кружат над моей головой.

А вон и моя рука… к ней как раз скачками подбирается крупная черно-белая чайка, уже разинувшая жадно клюв и поглядывающая на меня одним глазом с намеком: раз потерял, то потерял, оставь это мертвое мясо мне…

Висящий за плечом тесак что-то успокаивающе мне бормотал. Что ж — пусть я остался в одиночестве, но мне все еще есть с кем поговорить.

Долгая погоня окончена.

Я остался единственным выжившим.

Но мой путь далек от завершения. Сейчас я немного посижу, чуть-чуть отдохну. А затем подумаю над тем, куда именно с завтрашним рассветом отправиться такому калеке как я. Дикие Земли опасны, слабаки здесь долго не живут…

 

Отступление пятое.

Лорд Ферсис трепетал…

Упав с седла, прижавшись к куче вонючей грязи, перепачкав плащ и штаны, с трудом сдерживая позывы переполненного живота и кишок, старый лорд трясся как старая кляча приведенная на бойню. И выглядел также. Его обычно подтянутое и сохранившее несмотря на долгие годы жизни мужественность лицо сейчас выглядело лицом обрюзглого жалкого старика. Посиневшие губы затвердели, челюсть отвисла, от похолодевших щек отхлынула кровь. Сейчас величественному лорду хотелось лишь одного — исторгнуть из себя все съеденное за сегодняшний день, а затем броситься бежать к ближайшим густым кустам, дабы спрятаться там от всего окружающего мира. Так поступают загнанные волки. Так поступает любой, кто хочет сохранить свою жизнь.

Лорд Ван Ферсис не боялся смерти.

Он слишком давно жил вместе со смертью, сжился с ней, воспринимал ее как вечного спутника отстающего на один единственный шаг и однажды могущего поравняться с ним ради нанесения рокового удара.

Нет. Старый лорд не боялся смерти.

Но он до дикого животного ужаса боялся посмертия.

Святоши, паршивая Церковь Создателя, орден Искореняющих Ересь — это грозные, могучие противники обладающие армией союзников и тьмой соглядатаев. На их стороне все — до последней деревенской хохотушки простолюдинки. Все боятся тьмы и скверны, все готовы обвинить тебя в некромантии, отдать в руки пришедших за тобой священников, что предадут тебя страшным пыткам, а затем бросят на политые маслом дрова и сожгут еретика живьем. Огненное очищение грешной души…

Поэтому лорд и не боялся святош. Ведь кроме этого они не могут сделать ничего. Самое страшное злодеяние Церкви, самая страшная и долгая их пытка — это заключение Тариса Ван Санти в каменный саркофаг, где он провел почти два столетия в жутких муках, гния заживо. Но глупо восторгаться такой жестокостью — ведь все произошло случайно. И все должно было бы быть совсем не так. Тарису просто не повезло. Жутко не повезло. Церковь не желала ему подобной кары. Ведь их кредо — прости грешника, а затем сожги. Быстро, а из затрат — всего-то кувшин скверного масла да пара вязанок хвороста.

Одним словом — бояться нечего. Быстрые пытки, быстрая смерть. Чего тут страшиться? Это лишь мгновения не стоящие внимания.

А вот посмертие вечно!

Душа бессмертна. И знающий умелец может с ней сотворить такое… любая земная мука покажется райским наслаждением. Когда священники обещают вечные муки грешникам, они говорит правду, но, когда они же заявляют, что муки будут разнообразны — тут они лгут. На это уже способен лишь тот, кто практикует Искусство.

Поэтому-то лорд Ван Ферсис и трепетал в ужасе.

Его настигло видение. Настигло вместе с птицей, упавшей оземь и превратившейся в лужицу вонючей трупной жижи. Пернатый разведчик отыскал отряд и передал о нем весть. И явилось видение… в нем не было боли, оно не было злорадным, напротив — это был всего лишь сухой список уже случившегося и только грядущего.

Лорд будто воочию узрел разбегающихся воющих шурдов, спотыкающихся и падающих. Он увидел падающих с воздуха крылатых пожирателей, подхватывающих гоблинов и тут же их убивающих. Он увидел мрачное клубящее облако воздуха превращающее все живое в костяную пыль оседающую на землю невесомым прахом, накрывающую молодую зелень и превращающую ее в седое старичье. Он увидел знакомую фигуру закутанную в черный плащ с большим капюшоном скрывающим лицо, что могло меняться по воле хозяина. Фигура стояла среди множества изрезанных и разорванных тел, за ее спиной насыщался живой дым. На обугленных сучьях полусожженных деревьев дергались нанизанные как на крючья тела шурдов, массивные фигуры ниргалов шли мимо них, добивая все живое на своем пути. То был разгром армии Тариса Ван Санти. Мелькнула в этом кошмарном сне наяву фигура самого принца — удаляющаяся стремительно прочь в сопровождении рыжеволосого безумца Риза Мертвящего. Тарис Ван Санти проиграл битву и с мудрой трусливостью бежал прочь, прекрасно осознавая, что попади он в руки Первого, его судьба будет страшна…

Затем Первый обратил внимание на самого лорда и п о к а з а л, что он с ним сделает — сначала с его телом, а затем, спустя столетия, с его уже настрадавшейся душой. Видение прошло по душе и разуму лорда огненным штормом и ледяной бурей. Темное удушающее облако заткнуло глотку старого мага, заставило его захлебнуться невольным криком. И ведь это лишь крохотная часть обещанных вечных посмертных мук…

Лорд упал с лошади как громом пораженный. Перед его ослепшими глазами мелькали страшные картины. Он задыхался, сипел, царапал пальцами землю, взбивал пятками пыль и колотился затылком о землю.

Затем ему дали чуть прийти в себя, он вновь почувствовал себя живым, ощутил, как на его глотке разжимаются беспощадные пальцы первого Раатхи.

И когда старый лорд Ван Ферсис немного пришел в себя и осознал, что все их детские игры закончены, что принц Тарис не больше чем прогнивший золоченный фрукт давно упавший с королевского древа, не обладающий никакой реальной силой и не способный защитить даже себя самого, вот тогда-то бессильно задыхающийся и дергающий веком седой старик с мольбой вопросил:

— Как смогу я искупить, о Великий?!

И был дан лорду ответ, столь же бесстрастный и точный как удар опытного мясника:

— Найди чужака обокравшего меня! Найди и верни украденное! Верни!

Не было нужды называть имени вора — его лицо и фигура сами возникли в разуме старого лорда и были ему хорошо знакомы. Барон Корис Ван Исер. Старый знакомец. Ведь это благодаря влиянию и усилиям лорда барон был отправлен в Дикие Земли, а не на эшафот. Это он нажал на нужные рычаги в Королевской Канцелярии. Он убедил, подкупил или заставил нужных людишек сначала изменить судьбу Кориса, а затем привести его к нему для одного очень выматывающего ритуала…

Снова Корис…

Этот мальчишка бьет без промаха! И будто сам клятый Создатель направляет его руку!

— Сделаю! Все сделаю! Верну! — выдохнул сипло лорд, переваливаясь на бок и подобно больному животному застывая в неудобной странной позе — Верну!

Видение исчезло.

Перепачканный грязью старик слепо смотрел в весеннее небо. Столпившиеся поодаль люди боялись подходить. Они знали нрав старого имперского мага с даром соприкосновения умов. Никто не хотел сдирать с себя кожу. И никто не хотел уподобиться молодому безымянному парню чем-то выведшего лорда из себя. Парнишка до сих пор возможно был жив и бродил где-нибудь по Диким Землям — по приказу старого лорда он вырвал у себя глаза, а затем хорошенько разжевал их и проглотил, не переставая при этом молить о пощаде…

— На север! Мы держим путь на север!

Никто не посмел возразить или удивиться. Хотя до сего мига огромный отряд двигался на юг-запад.

На север — значит, на север…

* * *

— На север! — прохрипел очнувшийся от страшного видения принц Ван Санти, рывком поднимаясь с земли, куда упал незадолго до этого.

— На север — поддержал его и мертвенно-бледный полководец Риз Мертвящий, стоящий на коленях — На север! Мы должны найти его первым… и вернуть украденное, повелитель.

Тарис плакал. Он не скрывал обильных слез стекающих по холодным мертвым щекам. Сидя на земле, принц рыдал в голос, жалобным плачем выражая всю свою глубочайшую обиду на жизнь.

— Мне не быть хозяином своей судьбы… не быть… я всегда лишь забытая всеми жалкая тень исчезающая при первых лучах солнца! Исполнять чужие приказы и вечно бояться — вот мой удел! Но я принц! Принц! Принц Ван Санти! И весь мой грех, все мои несчастья — я родился вторым, а не первым! Будь же ты проклят, брат мой Мезеран! Пусть черви глодают твои кости вечность! Да исчезнет память о тебе навеки! Будь же и ты проклят, отец мой! Лишь из-за тебя все мои беды! Ты лишил меня престола! Из-за тебя я встал на этот страшный путь, на котором потерял все! Будь же проклят и ты, Создатель! Ты лишь мерзко ухмылялся с небес глядя на мои ужасные муки! А ведь я молил! Я мог бы обратиться к тебе, мог бы встать на светлую дорогу! Тебе всего-то надо было отворить дверь моей темницы! Но нет! Нет! Всем плевать на Тариса! Никому не интересна его судьба…

— Мы должны спешить, повелитель — поторопил Риз принца и с трудом сдержал рвущийся наружу безумный беспричинный смешок, исказивший его лицо бледной уродливой судорогой — Мне не страшна смерть. Но посмертие…

— Хватит с меня мук! Хватит! — неверно шатаясь, Тарис Некромант поднялся на ноги — Хватит с меня страданий! Я не хочу! Не хочу больше страдать!

— По коням! — приказал Риз паре десятков самых верных шурдов не оставивших своего живого бога даже в столь страшном поражении и беде. Их армию разметали в клочья. А клочья порвали на воющие лоскутки истекающие кровью. А лоскутки растерли в кровавой грязи…

Процветающая на протяжении двух столетий шурдская раса почти уничтожена. Но верные слуги, фанатичные верующие, не оставили погубившего их бога, слепо продолжая следовать за ним в его бесславном пути.

Изнемогающий от усталости и безнадежности небольшой отряд продолжил движение по узкой цветущей долине, где среди кустарника и деревьев угадывались разрушенные давней войной и временем руины домов. Взор Тариса скользил по этим свидетельствам множества загубленных его деяниями мирных жизней, а по его щекам стекали обильные слезы. Но нет, принц не горевал о несчастных невинных жизнях, принесенных в жертву его амбициям. Принц был занят куда более важным и привычным ему делом — он старательно жалел себя самого…

Глава пятая
Город шурдов. Эхо пустых коридоров…

Ледяные пики. Ледяные клыки. Снежные вершины. Ледяная пасть.

Такие названия шурды дали приютившему их не слишком длинному прибрежному хребту отделяющему северную часть Диких Земель от Ядовитого моря.

Здесь, у подножия угрюмых заснеженных гор, среди покрытых бурым лишайником скал, глыб и прочего каменного крошева возник город шурдов. Их главная гордость. Символ процветания их расы. Они не просто племя — они раса. Ведь у них есть град под горой…

И это правда. Город на месте. Никуда не делся. И жители остались. Если можно так сказать про горстку перепуганных грязных обитателей жмущихся по самым темным и дальним углам подземного логова. Иным словом это место не назвать. Город — слишком уж громко. Хаотичная путаница узких и очень узких проходов, десятки тупиковых ответвлений источающих немыслимую вонь, хлюпающая под глазами странная грязь кишащая червями и слизнями, наполненный темными испарениями затхлый воздух, один глоток коего способен свалить с ног даже самого сильного воина. Зловонная клоака. Настолько грязная, что даже каплющая сверху вода напитана сажей и гнилью, каждая такая капля оставляет грязный потек на моей недавно отстиранной во впадающей в море речушке с кристально чистыми талыми водами рубашке. Но я не жалуюсь. Ведь я сам решил навестить это место… Не жалуется и мой неумолкающий хромец проводник доживающий свои последние часы.

Много дней назад, после того как Истогвий пал от моей руки, а я потерял руку, к моему сердцу подступило странное опустошение. Я просидел на песке до заката, а затем и до восхода, слепо смотря на мерно накатывающие волны и вслушиваясь в их рокот. Прилив лизал мне ноги, суетливые крабы недовольно щелкали клешнями, оббегая меня и спеша к выброшенному на берег трупу Истогвия, чья судьба оказалась стать кормом для морской живности. Его судьба достала краешком своего траурного крыла и меня самого — в паре шагов от мертвеца колыхалась на мелководье моя отрубленная рука, а крабы и мелкие рыбешки жадно отрывали кусочки плоти, спеша урвать хоть немного. Удивительное ощущение — наблюдать как часть тебя с первобытной жадностью поедают в лучах закатного солнца, а затем при свете холодных звезд.

К утру того дня от моей руки не осталось ничего, исчезли даже кости. Истогвий превратился в почти полностью обглоданный костяк с редкими обрывками сухожилий болтающихся в воде. Волны все дальше отшвыривали его тело от моря, заодно принося с собой песок, что укутывал кости саваном, милосердно скрывая их от чужих глаз и даруя им покой. Сидя замершим истуканом, я лениво подумал тогда, что кости Истогвия выглядят необычно — многие из них странно искривлены и утолщены, а некоторые слишком уж коротки. Да и весь скелет будто бы уменьшился в размерах…

И вот тогда-то, ближе к полудню, когда я подумал о том, что от мертвеца почти ничего не осталось, это натолкнуло меня на мысль, что и раса шурдов может «похвастаться» тем же — благодаря пробудившемуся Тарису, что собрал всех темных гоблинов и погнал их в самоубийственном походе по Диким Землям.

И тогда же я вспомнил про город шурдов скрытый под Ледяными Пиками. А вдруг их столь восхваляемый пытаемыми мною визжащими шурдами действительно настолько красив и славен? Быть может части шурдов удалось скрыться от глаз Тариса? А ведь кто-то из невольных солдат наверняка не выдержал тягостей похода и подходящей темной ночью попросту исчез из лагеря? И куда же дезертир направит стопы? Не потянет ли его домой?

Обдумав все хорошенько, одновременно наблюдая, как песок закрывает смотрящий на меня с немой укоризной череп дядюшки Истогвия, я понял, что мне действительно интересно будет взглянуть на город шурдов. Я встал, повернулся лицом к востоку и сделал первый шаг, оставляя за спиной место ожесточенного сражения, о котором вряд ли кому-нибудь станет известно в будущем и о котором уж точно не станут петь бродячие менестрели.

Долгие дни я шел по хрустящему прибрежному песку, наслаждаясь ветром и солнцем, наблюдая, как вокруг меня расцветает жизнь. Виднеющиеся за песчаными холмами деревья укутались зеленой молодой листвой украшенной яркими цветами, пение птиц не замолкало даже ночью. Шаг за шагом приближал меня к цели. А когда мне становилось скучно, я переходил на стремительный бег, старательно не обращая внимания на боль в культе.

Рука отрастала… но на удивление медленно, будто бы в моем столь могучем и живучем теле что-то разладилось. Я грешил на каменный тесак, что всегда висел за моей спиной и непрестанно что-то бормотал мне в ухо. Тесак прожорлив и хитер. И очень коварен. Порой я просыпался из-за ощущения острой опасности, хватался за рукоять лежащего рядом разумного оружия и долго смотрел на него, пытаясь понять, на самом ли деле он собирался поразить меня подлым ударом, либо же мне просто приснился очередной глупый кошмар. Кто знает… одно совершенно ясно — в долгие перерывы между боями и «кормежкой» тесака, я действительно становился слабее. Думаю, каменное оружие оттягивало из меня часть жизненной силы и делало это постоянно.

Одним прекрасным днем моего путешествия я увидел впереди зыбкие очертания высоких гор. Ближе к вечеру мираж превратился в реальность, дрожащие очертания стали резче, показались блестящие снежные вершины подпирающие небеса. Перед взором появилась цель, и я стал двигаться быстрее, все чаще переходя на бег и все реже останавливаясь. Питался я птичьими яйцами, всегда беря из гнезда лишь одно и не трогая те гнезда, где лежало единственное драгоценное яйцо, надежда и гордость пернатых родителей, что с плачем летали у меня над головой. Иногда мне попадалась рыба — будто сам Создатель подталкивал волну и вместе с ней выплескивал на песок бьющуюся рыбину. Постоянно встречались на моем пути ручьи с чистой холодной водой, попадались и реки. Что за обильный край! Тут можно легко прожить безо всякой охоты и хлеборобства! Достаточно наклониться несколько раз и поднять с земли пищу! Трудно ли высосать яйцо и сложно ли запечь в глине рыбу?

Я о много думал во время пути. Много нерадостных мыслей приходило мне в голову. Мыслей обо мне. Мыслей о Подкове. Я давно уже не человек. Пора признать это. Я нелюдь. Странная, разумная, чувствительная и не потерявшая некоей… праведности? Но я нелюдь. И мне не место среди обычных людей. Так что же мне делать? Как поступить?

От этих мыслей меня спасло лишь окончание долгого путешествия. Воздух стал холоднее, я вошел в густую тень отбрасываемую величественными горами, под ногами захрустели участки до сих пор нерастаявшего снега, которого почти не касалось солнце. На моем пути стали попадаться странные рисунки и некие сооружения, представляющие собой сооруженные из камней и костей груды, пирамидки, круги, рисунки на земле. Я не жалел времени чтобы уничтожить их. Это шурдские творения. Их извращенные понимания об искусстве и красоте? Или это особые места для проведения темных ритуалов? Неважно. Я уничтожал все, что только мог уничтожить. Разбрасывал камни, ломал и крошил кости, разжигал под намалеванными на скале рисунками дымный огонь, дабы закоптить изображения и странные буквы. За моей спиной не осталось ничего напоминающего о расе шурдов. И знание этого согревало мое сердце. Я намеревался стереть из мира любое упоминание о расе темных гоблинов. Я разорю все их капища. Предам огню и разрушению все ими созданное.

Очищая скверну, я продвигался вдоль хребта, отдалившись от Ядовитого моря. Здесь сама настрадавшаяся от ига шурдов почти безжизненная местность указывала мне направление пути. Поганые шурды буквально вырвали из этой несчастной земли все живое! Осталась лишь посеревшая земля и камни! Редкие здесь ручейки были чисты лишь у истока. А затем их русла наполнялись костьми и костьми. Вода темнела и начинала источать вонь — чем ближе к устью, тем вонь сильнее. Звери избегали эти места — лишь кое-где хрипло ворчали склирсы, выбирающиеся из редких глубоких нор и начинающие глодать голые кости, с хрустом перемалывая их в надежде извлечь хоть что-то питательное.

В этих местах не может зародиться хоть что-то светлое. Тут правит тьма. Она царит здесь даже днем. Еще один довод в пользу изничтожения шурдов — ведь эти разумные твари умудрились искалечить и убить не только людей, они сумели убить саму землю! — во всяком случае поблизости от себя. Во многих виденных мною и уничтоженных гнездилищах были подобные пятна мертвой земли, но, чтобы с таким размахом…

Вход в шурдский город я заметил издалека. И сразу понял, что город не опустел окончательно. Густой столб вонючего дыма исходил из огромной дыры-раны в теле хребта и подобно змее полз по мертвой земле прочь. Даже дым стремится убежать отсюда. Рядом с этим провалом, богато «украшенным» множеством корявых сооружений из камня и костей, уставленным по краям костяными клетками с остатками замученных людей, гоблинов и зверей, я и встретил своего будущего попутчика и проводника по дебрям подземного города.

Он сидел неподвижно, ежась и дрожа под двумя рваными старыми шкурами. И он был так стар, что казался не живым существом, а замшелым сгнившим сучком, настолько изъеденным временем, что наступи на него — и не услышишь даже хруста. Вооруженный тесаком, я уничтожал костяные клетки, топтал и расшвыривал камни. А он наблюдал за мной и натужно сипел, с великой хлюпающей жадностью всасывая в себя содержимое птичьего яйца. Еще три яйца лежали на его трясущихся истонченных бедрах, уродливо торчали вздувшиеся старческие колени подобные всунутым под серую кожу еловым шишкам. Пучки седых волос имелись лишь над наполовину обрубленными ушами, лицо изрезано давними шрамами и украшено парой свежих кровоподтеков. Кто-то избил старого шурда. И судя по всему выгнал прочь из города. Умирающий от голода изгой, что сидел в холодном ветренном сумраке и со стариковской озлобленностью, смешанной с фатальностью, ожидал прихода смерти. Едва он заметил меня, мрачного чужака, как в его заплывших слезливой водой подслеповатых глазках заполыхала нескрываемая злобная радость и непонятная надежда.

Сначала я решил, что уродливый старик что-то ведает о подстерегающей меня опасности. А потом я понял — да, он видит опасность. И видит ее во мне, но не для себя, а для кого-то еще. А еще он видит во мне отмщение — и на этот раз именно для себя. Поняв это, я оставил рядом с ним тряпку с птичьими яйцами и куском запеченной рыбы, припасенных мною для ужина. При моем приближении он дернулся, зажмурился невольно. Надо было видеть удивление на его иссохшем птичьем личике, когда он понял, что все еще жив, а у его ног лежит царское по его меркам угощение. Он принял мой дар. И при этом он понимал, что за угощение придется отплатить столь же щедро.

Высосав первое яйцо, смочив пересохшее горло, посидев неподвижно некоторое время, он оправился настолько, чтобы начать говорить. Начать долгий и рваный монолог. Он говорил не со мной. Но он говорил для меня. Выплескивал всю накопленную и застарелую ненависть к более удачливым сородичам, упоминал некие знаковые мгновения для расы шурдов, описывал те редчайшие миги, когда ему улыбалась удача. Я молчал, но ему не требовался собеседник. Он жаждал иметь слушателя — возможно жаждал этого десятилетиями. И вот он я — явился из серой влажной туманной дымки, молчаливый, сосредоточенный и готовый слушать.

Первым делом я опрокинул жалкое подобие ростовой статуи неизвестного мне шурда. Лицо плоское, глаза навыкате, рот плотно сжат, губы выпячены, на полуобнаженной груди налитые мощью мускулы. Я разбил эту поделку на мелкие куски, а старик сопровождал мои действия прерывающимися пояснениями и хлюпаньями.

— С-сорок лет тому назад подняли. А за что? Мерзкий ведь был он — Луклу Могучий. Да и имя у него другое было — Квелый. Вечно сидел в уголке и слюни пускал… а тут на тебе — статую ему воздвигли. В голодное время и морознейшую зиму сумел он выследить большой людской обоз, а затем вывести на него наших воинов — тех, кто еще мог стоять на ногах и держать в руках лук. Но ведь и я в той разведке был… отморозил тогда четыре пальца на левой ноге и два на правой. Жутко они воняли, пока не отвалились… а я думал — оживут… не ожили… ух и вкус-сные яйца! Свежие! Самая пища для живота старого шурда… давно не едал я яичек, давно не лакомился старый Шлеп вкус-снятиной…

Я подступился к толстой треснутой колонне, навалился на нее плечом, не забывая поглядывать на темнеющий дымный вход в город шурдов. А старый Шлеп продолжал щедро делиться со мной никому не нужными воспоминаниями.

— Вот как говорят? Мол самый нежный и вкусный — это человеческий детеныш. Может и так! Не с-спорю! Но ведь мал кусочек! На всех не хватит! Лучше всего детеныша откормить! Вырас-стить! И кормить много! Часто! Пусть полнеет в своей тесной клетке, где можно только лежать! И он быстро нарастит нежный жирок, а мясо останется мягким! Но куда там… ведь надо терпеливо ждать… так и сожрали тогда всех десятерых детенышей. Мне почти и не досталось ничего… а куда я поспею на своих беспалых ногах? Еле ковыляю… А рыба вкус-сная! Чужак! Ты забыл разбить вон ту кость — а это непрос-стая кость! Ос-собая! Она из ноги самого Румла Клыкастого! Одного из наших великих… правда мы съели его, когда он состарился и ослабел. А ведь он так плакал и так громко кричал о былых временах…

Старик изливался еще долго. И замолк он лишь, когда я подошел и указал рукой на вход в подземный лабиринт — о котором невольно услышал уже немало из непрерывных речей Шлепа.

— Вес-сти? — понял он меня правильно.

— Веди — впервые нарушил я тишину — Укажи каждый закоулок. Каждого шурда что скрывается в темноте. Ты ведь знаешь где их любимые отнорки и логова?

— Знаю, как не знать, чужак… с-смерть пришла за нами в твоем обличье, да? — неожиданно пронзительно уставились на меня старческие глаза — Да?

— Да — не стал я скрывать — Убью каждого.

— А меня?

— И тебя. Ты умрешь последним.

— Что ж… может оно и к лучшему. Пошли, чужак… я пос-смотрю как ты губишь мой народ… такое зрелище не каждый день выпадает!

— Веди…

Вытащив из-под костлявого зада искривленную палку с поверхностью выглаженной ладонями до блеска за прошедшие годы, шурд с непонятной и даже несколько страшноватой радостью поковылял навстречу выходящему из мрачного входа дыму. Старик окунулся в вонючий дым с головой, привычно кашлянул, из дымного тумана послышалось его нескрываемо злорадное хихиканье.

Так началось мое путешествие по подземному смрадному лабиринту, почти опустевшему после явления сюда Тариса, но сумевшему сохранить островки задыхающейся в вечном дыму жизни. Я шагал и шагал, а чуть впереди и в стороне ковылял Старый Шлеп, скованно ворочающий длинной костлявой шеей и указывающий палкой на тот или иной отнорок, прерывая свой бесконечный монолог пояснениями:

— Род Угхуров туточки обитал. Сильная семья была, грозная. Детишки их мерзкие не раз мне в спину камни метали. А теперь мое время пришло! — палка старика в негодовании стучала по стене прохода ведущего к его обидчикам — Что теперь скажете? Осмелитесь бросить камень? А? А вот помню в давно прошедшие года досталась мне из военной добычи пара книг. Им мясо — а мне книги. Все норовят обидеть Старого Шлепа. А я прочел! По сию пору помню каждую строчку и буковку… но животу от этого сытнее не стало…

С перепуганным визгом из темного тупика метнулось несколько закутанных в вонючее тряпье фигур. Пара женщин и трое детишек. Мужчины Угхуров не выжили? Или до сих пор в походе Тариса? Я взмахнул каменным тесаком, бесстрастно отнимая жизнь шурдов. Древнее оружие радостно взвыло, пронзая грязную серую кожу врагов. Все закончилось быстро — на каждую жертву по одному удару. А затем мы пошли дальше — после того как хихикающий и раскачивающийся подобно гнилой ветке на ветру Старый Шлеп нанес несколько стегающих ударов палкой по замершим в лужах крови трупам. Шурды, как и гоблины не забывают ничего и никогда. Старик прожил долгую и тяжелую жизнь, наполненную частыми обидами — и каждую обиду он запомнил накрепко, выпестовал ее в своей темной душе, бережно нанизал их на нить мести. И сейчас настало время срывать бусины… Наши с ним цели удивительно совпали…

— А вот крысеныши из нижних коридоров! Жадные! Жадные! Жадные! Притащили как-то чуть подгнившую оленью тушу. Запах с-сладостный такой! Я им — хотя бы копыто поглодать дайте… а мне в ответ удар в грудь. Сильный удар! Кашлял я несколько лет. Ох… хороший у тебя удар, чужак. Голова так и покатилась… А вон в тех боковых проходах обитает одна большая семья. Они себе заняли большую комнату, где раньше жили младшие поводыри. А меня не пус-стили…

Следуя его указаниям, я послушно сворачиваю и спустя пару десятков шагов мы действительно попадаем в большую задымленную комнату. В углах жмутся старые щурящиеся шурды, мне в плечо вонзается стрела, от еще двух я уворачиваюсь и первым делом убиваю трех неумелых лучников. Одного тесаком, остальных просто «выпиваю». На склизкий чавкающий пол падают трупы, вновь брызжет кровь, своим медным сильным запахом разбавляя стоящую здесь немилосердную вонь. Я взмахиваю тесаком как косарь во время жатвы. И срезанные «стебли» падают и падают к моим ногам. Раскачивающийся в дымном сумраке Старый Шлеп не скрывает своего ликования, он пытается пританцовывать, кружится, размахивая палкой и рваными одеяниями из шкур.

— Дальше, чужак! Идем дальше! Впереди еще много мерзких душонок! Ох! Твой удар вспорол ему грудь! Сердце! Можно я возьму себе сердце?

Запах крови сводит Шлепа с ума, он неотрывно смотрит на развороченную тесаком грудь сородича. Я киваю, и костлявый старик бросается на рану подобно ворчащему склирсу. Я выхожу, и вскоре поводырь меня догоняет, довольно чавкая и облизывая покрасневшие пальцы.

— А теперь по этим ступеням! Там тебя ждет обильная добыча! Не меньше трех десятков мелких крысенышей, что недавно пытались меня убить и сожрать! Крыс-сята! Мерзкие крыс-сята! Их них выросли бы хорошие воины! Они из одного старого рода. С-самого первого рода, с-созданного Тарисом! Они и выглядят иначе! Ты только взгляни, чужак!

Слова Шлепа приводят меня в большой зал. Здесь на удивление чисто. Это сразу бросается в глаза. А затем на меня бросается множеством молодых шурдов, в меня летит десяток жужжащих шипов и стрел. Я успеваю пригнуться и прикрыться подхваченной с пола шкурой, в которой застревает большая часть смертоносных посланцев. А затем начинается короткая, но ожесточенная свалка, где я уподобляюсь мяснику среди стада быстрого волчьего молодняка еще не вошедшего в силу. Меня несколько раз ранят, чей-то меткий удар глубоко распарывает мою культю, я истекаю кровью. Но быстро восполняю потери, забирая чужую жизненную силу. И культя мгновенно затягивается молодой розовой кожей, на глазах удлиняется почти до запястья. Вскоре я вновь стану двуруким.

— Ты прав, старик — после боя удивленно нарушил я свое долгое молчание — Они другие… неужто ему удалось? Замысел оправдался спустя два столетия?

Атаковавшие меня шурды выглядели иначе. Никакого корявого телосложения и уродливых лиц. Фигуры ладные, почти все пальцы на месте, спины прямые, большие глаза и широкие ноздри. Новое поколение, вся эта шурдская семья была непохожа на обычных гоблинов, но и не походила на обычных шурдов. В чем-то эти детишки были даже красивы. А проживи они еще десяток лет и обзаведись собственными детьми — от так же выглядящих отцов и матерей — возможно на свет появились бы совсем иные шурды. Страшные шурды. Быстрые, сильные, выносливые, умные и никогда ничего не забывающие. Меня невольно пробрала дрожь, когда я представил десяток тысяч таких созданий, обживающих Дикие Земли — на это понадобилось бы чуть больше ста лет, если плодовитость шурдских самок не упадет и эти положительные изменения закрепятся в поколениях.

Тарис был прав, когда калечил несчастных гоблинов и напитывал их темной магией? Этот глупый принц все-таки сумел создать самую настоящую новую расу, сильную и жестокую, способную на многое?

Если и так, то я сломал его двухсотлетнюю затею. Когда я уходил, на полу валялась изрезанная кровавая тряпка бывшая моей еще недавно столь чистой рубашкой, а прямо за ней — десятки шурдят навсегда замерших в мертвой недвижимости. Нет уж, твари. Вам не вырасти! Вам не отрастить клыки! И не явиться потом с оружием к нашему поселению!

— Есть ли еще такие, Шлеп? — вопросил я, опуская в протянутую ко мне дрожащую ладонь еще горячее молодое шурдское сердце — Полакомься, восстанови силы.

— Есть! Есть! — прочавкал тот, вгрызаясь в податливую и брызжущую кровью плоть — Есть! Немного, но есть!

— И хорошо, что немного — едва заметно улыбнулся я — Самый первый род, да?

— Да! Ты убил самых лучших! Молодую здоровую поросль! И я рад! Рад! Ведь мерзкие крыс-сята считали меня старым уродцем, ходячей закус-ской! Я вряд ли пережил бы эту ночь… либо с-смерть от клыков с-склирсов, либо с-смерть от рук потомков… в них есть и моя кровь!

— Ты тоже из первого рода?

— Боковая ветвь… дальняя… умершая… мне не дали с-самку! Не дали! А я просил! Ведь и я с-сражался! Почему они не дали мне продолжить род? Нам вот сюда, чужак. Пригни голову. Ты высок. А с-своды здесь низкие… впереди тебя ждет новая кровавая тризна…

Так и мы шагали по городу шурдов. Я со старательностью и тщательностью довершал начатое Тарисом дело — вырезал здесь все живое. Комната за комнатой, тупик за тупиком, нора за норой. Старый Шлеп знал свое дело. Его совершенная память единственное, что не подводило в его дряхлом теле. Подпитанный мясом сородичей, с выпяченным бурчащим животом, опирающийся на палку, старик не знал усталости, он не отставал от меня ни на шаг, указывая и указывая новые укрытия шурдских стариков и молодняка. Он же показал мне в каком месте можно обрушить растрескавшийся потолок в одном из коридоров, чтобы отрезать путь бегства из части подземного города.

Сначала счет моих жертв подобрался к сотне, а затем и преодолел ее. Шурды оказались весьма умны. И далеко не все из них присоединились к Тарису. Мне повстречались не только дети и старики — попадались на пути и взрослые шурды, не пожелавшие почтить повиновением своего ожившего бога. Но они же как правило оказывались достаточно умны, чтобы не пытаться вступить со мной в бой. И старались скрыться. Но я никому не позволил уйти. Я убил даже привязанных в одном углов пару склирсов, размозжив им головы. Все живое внутри этих затхлых стен должно умереть.

Долгие часы я провел внутри скалы. Никак не могущий насытиться Шлеп сопровождал меня подобно верному брехливому псу, что только лает, но не кусает. Шлеп знал много. Очень много. Когда он уставал изливать свои старые обиды, то переключался на историю, про кою рассказывал так легко и подробно, будто сам был свидетелем тех событий. Будь у меня такое желание, я бы что-нибудь запомнил из его рассказов. Но желания не было. Я все пропускал мимо ушей. Меня интересовали только те слова, что указывали на новый проход, ведущей к новым жертвам. И не было такой лазейки или крысиного лаза, про который не ведал Старый Шлеп проживший здесь всю свою долгую жизнь. Он указал их мне все до единого. Что как не сам злой рок во плоти встретился мне у входа в город шурдов? Страшный рок довлеющий над расой шурдов… и сегодня его меч опустился…

* * *

Начавший задыхаться, тяжело опирающийся на палку, широко расставив изуродованные жестоким морозом ступни, поддерживая свободной рукой отвисающий живот, Старый Шлеп хрипло дышал, со странным благоговением смотря на очередной проход, откуда вырывались клубы не дыма, а вонючего желтоватого пара. Со стен обильно стекала вода, собираясь в лужи на полу. Хлюпало, булькало, чавкало. Пар клубился вокруг нас призрачным маревом, вызывая невольную настороженность. Непростое здесь место…

Зацепившись взглядом, я «посмотрел» на живот Шлепа внимательнее. Что-то не так с жизненной силой в его животе. Кажется, старик сожрал слишком много пищи. Тяжелого сырого мяса. И это после долгой жизни впроголодь. Его тело не справилось со столь обильным потоком пищи. Вряд ли старый шурд переживет свое пиршество… и судя по умному морщинистому лицу Шлепа, он это понимал. Однако незаметно, что его как-то трогала собственная незавидная участь. Он смотрел только на окутанный паром проход. И не оборачивался на уже пройденный нами путь. И правильно делал. Ведь за нами никого. Мы прошлись по городу шурдов как сама смерть.

— Нерожденный… долгие-долгие годы нами правил Нерожденный, что никогда не покидал с-своих покоев. Он плескался в заполненной горячей водой яме, соединенный священными неразделимыми узами жизни со с-своей матерью пребывающей в вечном с-сне… Он был могуч! Очень умен! Умел! Но и он не с-сумел уцелеть после явления с-самого Тарис-са… Быть может то и был наш закат?

— Кто знает — пожал я плечами — Кто знает… А кто сейчас в том зале? Новый правитель шурдов? Король под горой? Властелин вонючих испарений?

— Метко с-сказано, чужак! — забулькал от восторга Шлеп, оправдывая свое имя и что есть сил шлепая себя ладонью по трясущемуся бедру — Метко! И да — там тот, кто занял это ме-сто силой. А вместе с ним его бойцы. Не больше дес-сятка. Но они сильны! И с ними костяные пауки! Не меньше пяти!

— Будь здесь — велел я и шагнул в объятия зловонного пара, что с радостью поглотил меня — Я призову тебя.

Мой голос донесся уже из прохода и влажным скорбным эхом глухо отразился от каменных стен. И тут же послышались другие голоса — злые, предостерегающие, окликающие, требующие. Я не стал им отвечать, но внимательно прислушался, пытаясь узнать где скрывается враг еще до того, как увижу его в этом мареве.

Первый шурд налетел на меня сразу же. Схватился руками за лезвие вонзившегося ему в живот тесака и уронил голову на грудь. Стряхивая его с оружия, другой рукой я ломал шею подвернувшегося визгливого мечника, пытавшегося вскрыть мне колено. Затрещали сминаемые позвонки, я счастливо улыбнулся — отросшая рука набрала свою силу, недавно выросшие пальцы повиновались мне беспрекословно и без задержки.

— У меня снова две руки — поведал я важную для себя новость следующему противнику, а затем снес ему голову с плеч, не дожидаясь его радостных поздравлений…

 

Старый Шлеп явился на мой зов когда все уже было кончено. Стоя на краю заполненной горячей водой ямы, я вытаскивал из нее за волосы воющего от страха шурда. А вон довольно высок для этого народца. И плечи не перекошены врожденным уродством.

— Это последний? — вопросил я, буднично перерезая глотку новому верховному шурду.

— Нет — удивленно покачал головой Шлеп и ткнул себя в грудь — А я? Я шурд! Настоящий шурд! Злобный! И могучий!

— О да — кивнул я, сдерживая невольную улыбку. Ты почти мне понравился старый калека. Но это не спасет тебя.

Глухо стукнула отброшенная палка, слишком уж длинная и толстая для такого доходяги. Не иначе Шлеп пытался придать себе весомости при помощи этого отполированного посоха. И ведь сумел же сохранить — палка не улетела в огонь во время морозных зим, когда все время не хватает дров. Но почему же сейчас отбросил с таким пренебрежением? Раздался громкий всплеск. Я повернул голову и все понял. И улыбнулся еще шире.

Старый Шлеп шлепнулся в яму. Старый Шлеп стал королем!

Он с шумом вынырнул, зафыркал, заохал от воды. Закачал в изумлении мокрой головой, утирая с лица струйки воды.

— Тепло! Горячо! Я наконец-то с-согрелся! И я теперь король шурдов! Верховный вождь! Самый-с-самый главный!

Я стоял у края ямы и снизу-вверх глядел на ликующего шурда, последнего жителя огромного подземного города и, возможно, самого последнего их короля. Я стоял и улыбался, глядя на веселье старика, что впервые за всю свою жизнь сумел наесться, согреться и получить самый настоящий трон. Ведь эта яма лишь для меня не больше чем впадина со зловонной водой. А для старого шурда это верх всех его жизненных мечтаний.

— Я правлю в этом граде! Я правлю этими землями! — булькал и булькал старик, подплывая поближе ко мне — Я отдаю приказы! И вот мой первый указ! Чужак, я повелеваю тебе — убей меня!

— Да будет так, король Шлеп — склонил я голову в невольном глубоком уважении к этому веселому презрению к смерти.

Я убил его быстро и безболезненно. Одним ударом, распоровшим и густой пар и шею Шлепа. Его голова отлетела и с плеском упала в воду. Обезглавленное тело медленно погрузилось следом.

— Ты правил недолго, король Шлеп — начал я эпитафию — Но ты правил достойно! Покойся с миром, старый шурд.

Повернувшись, я направился к выходу и больше не оглядывался.

Коридор за коридором, зал за залом, комнату за комнатой я проходил не останавливаясь, переступая через окровавленные многочисленные трупы. Сегодня я сделал большое дело. Быть может даже великое дело. День прошел не зря.

А завтрашний день я проведу в пути. Время отправляться на юг. Поближе к величественной одинокой скале доминирующей над большой холмистой долиной. Поближе к Подкове…

 

Отступление шестое.

Два отряда ударили друг в друга как молнии. Столь же внезапно и столь же смертоносно.

Встреча оказалась полной неожиданностью для обеих сторон. Но медлить они не стали, разом опознав в противоположной стороне противника. Первыми ударили воины в белых плащах, спокойные, внешне медлительные, но на самом деле стремительные как ядовитые змеи. Дружный залп трех десятков арбалетов смел с седел почти такое же число врагов, упавших молча или с захлебывающимися криками боли. Брызнула первая кровь.

Следом в дело вступили измученные тяжелым странствием беглецы в грязных плащах потерявших всякий цвет кроме серого. Они бы предпочли уклониться от боя, но им никто не предложил выбора. Весь их грех состоял в том, что их господин не поддержал нынешнего короля из новой династии, ныне восседающего на троне и правившего самым большим из осколков былой Империи. Беглецы приняли бой. Ответили стрелами на стрелы. И несколько священников упали с лошадей, другие успели прикрыться щитами и словами святой молитвы.

Спешившиеся воины сшиблись в небольшой светлой рощице, яростно сражаясь за жизнь. Прочь поскакало несколько из тех, кто слишком сильно любил свою жизнь. Им вслед полетели арбалетные болты и не ушел никто. Оставшиеся без седоков лошади вскоре замедлили свой бег, а затем и остановились, потеряв интерес к происходящему. Неважно кто победит. И от тех, и от других они получат овес, поэтому нет нужды куда-то убегать. Упавшие с седел раненые беглецы пытались уползти прочь, цепляясь за драгоценную жизнь с неистовой силой. Выкаченные глаза, хрипящие рты, хлещущая кровь из пробитых безжалостными стрелами тел. Кто-то сумел встать и тотчас упал снова, получив еще одну стрел промеж лопаток. Кто-то полз, теряя кровь и силы, а затем и жизнь. Самые умные затаились, зажав ладонями раны и возможно впервые в жизни вкладывая всю свою проснувшуюся веру в истовую молитву о спасении жизни. Тщетно. Молящихся добили сразу же после расправы над еще сражающимся противником. Головы снесли с плеч даже тем, кто стоял на коленях и непрестанно осенял себя священным знаком Раймены, во всю глотку поминая Создателя. Не пощадили никого. Нет веры закоснелым грешникам. Их молитвы лицемерны. А вера их коротка.

Едва закончилась короткая битва, воины в белых плащах принялись сооружать большой погребальный костер, использовав для нее ту самую светлую рощу, где и случилось побоище. Лошадьми тела стащили в кучу между самыми большими деревьями, забросали валежником, подрубили и уронили сверху с десяток бревен, придавив мертвецов тяжким гнетом. А затем подпалили всю огромную кучу с нескольких сторон, не забыв плеснуть немного горючего масла. Чадный огонь взвился вверх и яростно зашипел, заплевался кипящей смолой и влагой из сырых деревьев. Вся роща полыхнула с жутким стонущим шумом, небольшой холм окутался вонючим дымом. Адское пекло быстро превращало в пепел мертвую плоть, обугливало и ломало кости. Ни один мертвяк не сможет восстать. А витающий в горячем воздуху порошок молотой травы Раймены добавит в этом уверенности.

Вскоре немного поредевший отряд боевых священников скакал прочь, ведя в поводу захваченных лошадей. Священнослужители молились прямо на скаку, последним словом поминая своих павших единоверцев и не забывая попросить о снисхождении у Создателя для грешных душ покаранных еретиков.

Уничтожен еще один змеиный клубок бунтовщиков и возможных соратников проклятого Тариса Некроманта. В недавно пришедших «вестниках» от иерархов Церкви говорилось ясно: уничтожить всю скверну в Диких Землях, не щадить живота своего ради достижения это святой цели. Церковь объявила Великий Сход, прошедший и закончившийся на удивление быстро. И решение было единогласным — что тоже весьма удивительно, если не сказать невероятно. Седые древние старцы очень редко сходились в своих мнениях. И они никогда не торопились. Днями перекладывали пожелтевшие бумажки, скрипели писчими перьями, задумчиво жевали губами и непримиримо хмурили брови. Порой заседания Схода длились много дней кряду. В этот же раз их будто заставил кто… прикрикнул властно на седых мудрецов, подтолкнул их нетерпеливо, а то и стукнул кулаком по столу. И решение было принято быстро…

Но как бы то ни было — решение принято и объявлено.

Пришло время очистить Дикие Земли от всей накопившейся в них тьмы. Карательным отрядам Церкви надлежит незамедлительно пересечь границу, перейти на ту сторону Пограничной Стены и начать очистку несчастных земель, что столь долго были лишены света Создателя. Тем же отрядам что уже находились в заброшенных Западных Провинциях следовало и дальше продолжать свое дело, невзирая на потери. Биться до последнего воина и последнего вздоха!

* * *

Далеко на востоке от пылающей рощи, в пограничном селении, через непривычно широко и без опасений распахнутых ворота, один за другим проходили большие и тяжелогруженные обозы. Со всех сторон их прикрывали воины — и не абы какие, а из имперских тяжелых кирасиров, уверенно сидящих в седлах и бдительно поглядывающих по сторонам. Рядом с ними ехали священники, на чьих поясах покачивались большие ключи — символ их святого ордена. Ордена Привратников. В вышедшей и широко объявленной намедни высочайшей булле говорилось, что священника Ордена Привратников, как самым сведущим по Диким Землям, надлежит взять на себя тяжелое, но священное бремя церковного наместничества. И первым делом им приказали основать большое и постоянное селение рядом с давным-давно заброшенной цитаделью Твердынь, так же известная как Крепость Твердь или же Угрюмая Твердь.

Привратникам было приказано проверить окрестности вокруг огромной крепости, очистить их надежно от любой мерзкой пакости, после чего заняться самой цитаделью, с целью основания в ней мощного форпоста, через который в дальнейшим будут проходить караваны поселенцев.

Надежно закрытый от посторонних глаз и ушей орден Привратников доказал, что, несмотря на обычную свою мудрую медлительность и основательность, он умеет при нужде выполнять приказы крайне быстро. Еще бы — недавно Привратники запятнали свои белоснежные балахоны и плащи темными пятнами, среди их числа оказалось несколько еретиков, скрывавшихся на глазах у всех.

Тяжелые грохочущие обозы, пешие первые поселенцы, монахи и многочисленные всадники шли настолько плотно, что заброшенная века назад древняя дорога сама собой очистилась от покрывавшей ее буйной растительной поросли. Исчезли даже деревья, быстро вырубленные и выкорчеванные передовыми отрядами.

Привратники спешили.

Время заслужить прощение и снова доказать, что они приносят наибольшую пользу Святой Церкви.

Их ждала Угрюмая Твердь — старая покинутая крепость гномьей постройки, стоящая посреди равнины покрытой множеством оплывших и заросших могильных курганов. Вскоре над цитаделью вновь взовьется гордо реющий имперский флаг. Вернее — два флага. Еще один повиснет чуть в стороне, в размерах будет куда скромнее, в цвете белый, с хорошо заметным зеленым рисунком цветка Раймены и почти незаметным изображением дверного ключа в левом правом углу. Оба флага, бережно свернутые, лежали в крепком и надежно запертом сундуке, где ждали своего скорого часа.

Там же, в богато золоченной шкатулке изнутри выстланной алым бархатом, лежал аккуратно свернутый и перевязанный лазурной тесьмой свиток. Несмотря на столь солидный вид, свиток не более чем отличная копия с подлинника, написанного высочайшей коронованной особой. Указ. И указ короткий.

«Повелеваю возвернуть в состав Великой Империи некогда оставленные Западные Провинции».

И подпись нового правителя, чье имя народная молва уже успела накрепко связать с пролитыми реками крови. И при этом нового правителя воспевали. Ибо кровь лилась дворянская, а не народная. Простой люд никто не трогал. Более того — им впервые снизили налоги, дав продохнуть крестьянам и ремесленникам. И коли крестьянская жена теперь может дать детям не только темный хлеб, но и вареную курицу, а порой и кусочек свиного окорока, коли усталый после работы в поле крестьянский муж может позволить себе кружку хмельного эля, то никто из них и не задумается о мятежных дворянах, что сейчас уподобились загнанным волкам. Пусть бегут! Пусть! Новый король хорошо начал! Вымел сор из страны! Снизил налог неподъемный! А теперь и святош разленившихся наконец-то заставил что-то делать и погнал их за Пограничную Стены, дабы слуги Создателя Милостивого за дело взялись! А то ишь привыкли вино церковное в монастырях попивать, да монахов по крестьянским дворам гонять за пожертвованиями! Пусть! Пусть скачут белоплащники!

Да и забыли уже крестьяне и про дворян, и про Церковь. Ведь вести вон какие по селам и деревням ходят! Люди королевские по дворам даже рыщут, на каждом перекрестке весть ту зачитывают охрипшими от ора голосами.

В поселенцы набирают! Отрядами по триста душ самое малое. На поселение в Западные Провинции! И каждой семье — большой земельный надел! А также несколько голов крупного скота, десяток мелкого и по полста птичьего молодняка. С кормами! А с каждым таким отрядом — десяток монахов и один священник отправляется. И защиту обещают — про патрули конные глашатай кричит, да не забывает добавить, что патрульный отряд числом немалый, а к нему и боевой волшебник прикреплен будет! Такая сила от любой нечисти защитит!

С такими вестями уже и не до пересудов о мятежниках. К темному их! Тут вона какие дела…

Задумался простой люд. Особенно тот что победнее. Очень уж многого обещают. И не когда-нибудь — а сразу! Вот тебе коровы, а вот тебе и козы. И клетки с цыплятами и утятами. И налоги! Никаких налогов сроком на пять лет! Все заработанное — себе в мошну положишь, ни с кем делиться не придется. За пять лет немало накопить можно, если усердно работать. На ноги поднимешься, детей вырастишь, хозяйство наладишь.

Шепчутся крестьяне, шепчутся. А кое-где уже и сбивается народ в десятки и дюжины, договаривается. Заманчиво, очень уж заманчиво. Как тут устоять?..

 

И последняя удивительная весть частенько обсуждалась на каждом постоялом дворе и в каждом трактире.

Высочайшим указом король запретил отныне и впредь называть те земли «Дикими».

Отныне и впредь — это снова Западные Провинции, законная часть Империи.

* * *

Еще одно столкновение произошло в десятках лиг к северу от угрюмой огромной скалы Подкова, неподалеку от широкой реки с ревом несущей мутные весенние воды к высокому водопаду в облаках водной пыли уходящему под землю и пропадающему там бесследно. Ни один глупец не осмелится последовать за падающей водой и посмотреть, куда он приведет. Разве что отчаянному смельчаку или полному глупцу придет такое в голову…

Но до водопада никому не было дела. Его едва слышимый на расстоянии рев не интересовал совершенно никого. Стоящие друг против друга люди замерли в неподвижности. Они выжидали, с трудом сохраняя спокойное выражение лиц.

С одной стороны огромный конный отряд ощетинившийся копьями и флагами. С другой — горстка людей в бедных монашеских одеяниях, числом не больше пяти, держащих в поводу лошадей. Стоящие друг против друга воины и монахи напряжены. И это выглядит зело странно, ведь воинов куда больше чем монахов, случись сейчас схватка и судьба священнослужителей предрешена. Но воины на пределе, по их мокрым от пота лицам хорошо заметно, что их обуревает страх. И не самой смерти боятся умудренные боями и годами службы много повидавшие ветераны. Нет. Они боятся э т о й смерти. Ведь одно дело получить удар мечом и пасть от него. И совсем другое вспыхнуть как факел и с воющим криком закружиться в ужасной агонии…

Между монахами и воинами не больше двадцати шагов. И точно посередине стоят друг против друга еще две фигуры. Алая и черная. Оба они стары. Примерно одного возраста. Один полностью сед и худощав. Другой сумел сохранить черный цвет нескольких прядей. Два изборожденных морщинами лица смотрят друг на друга с мрачной угрюмостью непримиримой застарелой вражды. Тут встретились не два друга. Тут столкнулись лютые враги, ненавидящие друг друга столь сильно, что от яростной силы их ненависти вокруг плавится земля. Обширный круг земли вокруг двух старцев почернел и дымится, редкие шипящие языки огня то и дело прорываются наружу. Еще немного и под их ногами разверзнется огнедышащий вулкан!

Этого и страшились закаленные войнами ветераны — прорыва огненной геенны. Чуть в стороне дымилась широкая и длинная черная полоса.

— Императорский приказ превыше всего!

— Нет ничего превыше воли Создателя нашего.

— Не время полагаться лишь на его туманную милость! Ты все же столь же упрям, неотесанная деревенщина! — жестоко обожженные губы боевого мага в алом плаще кривятся в нарочито брезгливой усмешке — Попробуй хоть раз уповать только на собственные силы!

— Я пробовал… раньше — спокойно ответил седой старик в белом балахоне перевязанным красным поясом, скользя ленивым взглядом по бугристой от старых ожогов щеке собеседника.

— Ты победил чудом! Я был ослеплен бешенством и горем! Действовал необдуманно! И ты воспользовался этим! Но я оправился от ран! Но не стал исцелять лицо. Оставил его таким. И каждый день, глядя на свое отражение, я вспоминал тебя! Я отточил свое мастерство! Приготовился к новой схватке! И тут… дошла весть что твой дар запечатан. Ты стал бессильным святошей впавшем в отчаянии и только и могущем что убивать разную погань, а между делом стенать и грызть землю от осознания своей никчемности. Ты сжег ее заживо! Заживо! И ее, и свое еще нерожденное дитя! Ты убил мою кузину! Когда я узнал, что ты больше не обладаешь талантом к огненной стихии, то впал в отчаяние! — ведь отныне я не мог вызвать тебя на магический поединок. Что ж… я прихватил пару мечей и собрался послать тебе вызов на поединок стали. Но тут мне поведали, что ты стал священником… и убей я тебя — меня ждал бы святой суд за пролитие крови духовного лица. Трус!

— Я бежал не от тебя, Гарон.

— Лучше бы ты так и остался в своей клятой деревне!

— Видит Создатель — я мыслю также. Лучше бы я никогда не покидал пределов родного селения… быть пахарем — что за счастливая доля…

— Если бы не королевский приказ, я бы уже сжег тебя на медленном огне! Точно также, как ты поступил с ней! — в ярости выплюнул Гарон — Детоубийца! Убийца родичей! Убийца жены! Душегуб! Вот тебе мои слова, никчемыш Флатис! Ты и я — мы встретимся в последней схватке. По всем правилам чести. На ровном поле. Без свидетелей. Без пощады. Оттуда уйдет только один. И если ты откажешься — я просто сожгу тебя. Здесь Дикие Земли. Гиблые места… пропажа одного святоши не опечалит никого. Ведь ты один как перст! Ведь ты обратил свое будущее в пепел…

Седой старик не ответил ничего. Повернув голову, он слепо всмотрелся в далекий горизонт и промолчал.

— Мы встретимся снова! — повторил Гарон — Как только будет выполнено высочайшее императорское повеление! — повернувшись, отбросив полу алого плаща, он громко крикнул, обращаясь к своим воинам — По коням! Этот священник укажет нам путь к Тарису Некроманту!

Глава шестая
Столкновение судеб

Здесь мне бывать еще не приходилось.

Да и мало кому здесь довелось побывать в последние столетия.

Слишком уж гиблые здесь места. Исковерканные и больные, опасные и темные, жуткие и мерзкие, даже невыносимые для обычных путников. Странные здесь места… я никак не мог понять, куда именно занесло меня мое путешествие.

Покинув разоренный город шурдов, я двинулся на юг, двигаясь достаточно быстро, порой переходя на легкий стремительный бег. За время изнуряющей многодневной погони от Истогвия, я научился двигаться по дикой местности. И теперь это умение пригодилось. Я сбегал по склонам глубоких оврагов и поднимался на вершины высоких холмов, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Я нырял в дубравы и ельники, двигаясь между деревьев подобно ловкому зверю. Я перепрыгивал ручьи и переплывал речушки, дважды переплыл переполненные рыбой озера, подолгу зависая в воде и наблюдая как с озерного дна бьют бурлящие ключи.

Вскоре я остался почти без одежды — она окончательно истрепалась и изорвалась за последние дни. Жалкие лохмотья нельзя было назвать даже нищенским рубищем. Становящееся все сильнее солнце превратило мою кожу в золотую бронзу. Волосы и борода отросли так сильно, что я мало походил на себя прежнего. Дикое существо, молчаливое и расслабленное, смутно помнящее о какой-то важной цели… Осталось ли во мне хоть что-то человеческое?

Но вся моя расслабленность исчезла без следа, когда мой путь привел меня в это странное место…

Долина. Огромная и плоская долина зажатая между двумя старыми лесами с запада и востока, холмами с юга и болотистой местностью севера, откуда я и пришел. Не понадобилось много времени на понимание — некогда здесь случилось страшное побоище.

В Диких Землях места схваток не редкость. Руины разрушенных городов и деревень здесь обыденность. Копни в любом месте чуть поглубже — и узришь черный смрадный пепел и кости павших.

Так было и в этой долине. Но здесь столкнулись не десятки и не сотни воинов. И даже не тысячи. Нет. Куда больше. Здесь столкнулись десятки тысяч воинов. Две страшные силы ударившие друг в друга с безумной яростью уничтожившей их всех. Слой человеческих костей в некоторых местах достигал в толщине высоты моего роста. Эти ужасные бугры из спрессованных воедино костей высились крохотными островами среди моря из людских останков брошенных здесь без погребения. Милосердные ветра принесли немного почвы, стыдливо прикрыли торчащие ребра, заполнили землей и листвой разинутые в последнем крике рты, закрыли зияющие глазницы.

Остатки проржавевшего оружия бесполезных рыжим хламом валялись повсюду. Мечи, топоры, копья, алебарды, щиты, доспехи, бляхи и пластины с конской боевой сбруи, железные ободья повозок, почти сгнившие остовы осадных машин.

Вдалеке, в глубине вытянутой долины, виднелись руины еще одного города, снесенного почти до основания. Высящиеся на расстоянии нескольких шагов от меня разбитые осадные машины некогда швыряли в город огромные глыбы камня — что до сих пор лежали здесь же и лучше всех перенесли пролетевшие годы.

Поле битвы.

Побоище…

Здесь сошлось две армии. Это несомненно. Известны и противоборствующие силы — войска Империи против армии Западных Провинций. Император Мезеран против Наместника Тариса. Брат против брата. Старший против младшего. Как смешно и трагично. Два брата не сумели мирно поделить один позолоченный стул. И вот ужасный итог — десятки тысяч погибших лежат в грязи, умерев ни за что, погибнув за чужие больные амбиции.

Тут орудовали и боевые маги. Превратившаяся в вулканическое стекло почва, странные провалы заполненные хлюпающей и бурлящей грязью, разметанные загадочной силой осадные машины, отброшенные на расстояние до пятидесяти локтей каменные дома — все свидетельствовало о том, что в этом побоище приняли участие люди одаренные магическим талантом.

Мне пришлось шагать прямо по костям. Они жалобно скрипели и хрустели под ногами, гремели недовольными погремушками перекатывающиеся черепа, с шипением расползались недовольные змеи, охотящиеся здесь за обитающими в этом могильники грызунами. Облачка белой пыли неохотно взлетали из-под ног и тут же вновь оседали. Кое-где росли жесткие пучки травы, поднимались к небу ветви редкого колючего кустарника. Внутри многих торчащих к небу реберных решеток птицы свили гнезда, умело перевив ребра стебельками трав, создав уютную корзину для птенцов. По длинным бедренным костям деловито спешили по своим делам муравьи, использующие человеческие останки как мосты между черепами конскими и людскими. Внутри одного из черепов поселился осиный рой… крылатые охотники заставляли череп гудеть и стонать, из его рта вылетали осы, сидели на пожелтевших зубах, сползали по высокому треснутому лбу, залетали в большую дыру на затылке…

Над долиной витал странный неистребимый запах. Сложная смесь. Ржавое железо, сухая выветренная кость, пряный аромат весенних трав. Запах даже приятный, но вызывающий смутную и необъяснимую тревогу.

Я двигался по морю из хрустящих и гремящих костей, огибая бугры-острова сложенных из сотен павших солдат…

И почти достигнув середины этой несчастной долины неслышно плачущей и воющей десятками тысяч призрачных голосов, я понял, что вскоре к старым пожелтевшим костям добавится и несколько кусков свежей кровавой плоти. К местной пыльной серости и мертвенной желтизне добавится немного ярко-красного…

Я понял это сразу же, как только был вынужден не обогнуть, а подняться на один из костяных бугров — он тянулся длинным гребнем поперек долины и поперек тока ветра, что пролетал через дыры в теле холма, заставляя сокрытые в его толще кости и черепа заунывно стонать и смеяться. Стоя на вершине кошмарной костяной флейты хрипящей разлаженными ладами, я взглянул вперед и мой следующий шаг остался незавершенным.

Шагах в десяти от меня, на вершине округлого кургана, стояла странно скособоченная и странно знакомая мне фигура человека. Рваный грязный плащ трепетал на ветру, пугливая взмахивая лохмами разодранных краев, некогда белая рубашка покрылась коркой грязи, штаны сохранились лучше всего, а сапоги напоминали комки сырой земли. Всколоченные жидкие волосы плотно прилегали к костистому лбу, скулы торчали лезвиями ножей, а под ними темнели провалы щек. Лихорадочно горящие глаза смотрели точно на меня, губы кривились в непонятной усмешке, сумевшей выразить очень многое сразу — радость, ярость, ненависть, злобу, обреченность, надежду.

Лицо знакомо мне. Знакомо сразу по нескольким жизням. Перед моим мысленным взором одно за другим проплыли одно за другим его лики, начиная от весело смеющегося мальчишеского и беззаботного и заканчивая вот этой истощенной маской живого мертвеца.

Мы стояли друг против друга и являли собой разительную разницу. Даже по внешнему виду.

Я полугол и загорел, здоров и силен, смотрю прямо перед собой.

Он… согнут как больная птица, поясница будто надломленная, черный плащ и темная одежда трепещут на ветру бессильными крыльями, лицо опущено к земле, глаза смотрят на меня и одновременно в никуда.

Тарис…

Принц Тарис Ван Санти.

Я подался чуть назад, отступил самую малость. Не из страха — из желания вернуться ближе к противоположному склону длинного бугра, чтобы иметь возможность скрыться от стрел или магии врага. Мой взгляд жадно ощупывал все вокруг. Никого. Если не считать странное свечение чуть в стороне и ниже Тариса Некроманта, медленно и как-то натужно поднимающееся вверх. Еще чуть-чуть и я смогу увидеть…

Первым над вершиной холма показался яркий рыжий клок волос. Отросшие волосы полоскались на ветру жидкой гривой. Будто язычок пламени затухающей свечи. Затем появился мертвенно бледный лоб, словно бы вытащивший за собой остальную часть лица. Тут можно не гадать… Риз Мертвящий. Явился вслед за своим господином. Легендарный полководец Тариса Некроманта, по его приказу вырезавший множество замков, деревень и даже городов. Не удивлюсь если и здесь, к этому побоищу, он приложил свою руку.

Вот только сомневаюсь, что раньше Риз выглядел как голова косо насаженная на длинный костяной шест оплетенный странными темными веревками. Рыжая голова бессмысленно ухмылялась, дергала нижней челюстью, отчего из обрубка шеи срывались загустевшие капли крови и пятнали костяной шест. Так поступали с преступниками — отрубали им голову и насаживали на кол, дабы все проходящие мимо могли ее видеть. Вот только лиходей к тому времени был уже мертв. А Риз все еще жил, гримасничая и ухмыляясь. Шест поддерживало шесть паучьих лап, тонких и сухих, старых и пожелтевших. В стороны торчали ребра, трепещущие и стучащие друг о друга. Шест то и дело изгибался, уподобляясь невероятно длинной шее. Отрубленная голова описывала над землей большие круги, а порой «шея» сгибалась и тогда лицо Риза со всего размаха билось о почву, продолжая улыбаться разбитыми губами. И все те же темные веревки оплетали ноги и основание шеста неким бесформенным, но тугим клубком. Когда одна из веревок приподняла вдруг один конец крайне знакомым мне движением, я понял — это змеи.

Сухие кости прочны, но не держатся вместе, ведь нужна плоть и сухожилия, чтобы все это удерживать воедино. И Тарис использовал змей — они служили мышцами и жилами. Ужасное чудовище собранное из человеческих хребтов, ребер, бедренных костей, змей и одной отрубленной рыжей головы.

И больше никого, насколько я мог судить. Множество живых существ вокруг, но это обычные дикие обитатели природы. Им плевать на стоящих друг против друга старых знакомцев.

С хлопаньем крыльев на покачивающуюся макушку Риза опустился огромный черный ворон. Хрипло каркнул и нанес тяжелый удар клювом в бледный лоб, разом сорвав изрядный клок кожи. Риз закатил глаза под лоб и, глядя как птица пожирает его плоть, беззвучно рассмеялся, заклацал зубами в приступе безумного хохота. Челюсти смыкались с такой силой, что слышался хруст не выдерживающих зубов. Вниз полетел клочок темного мяса — мертвец откусил себе часть языка. К упавшему угощению тут же подлетели гудящие осы… Еще несколько птиц, выглядящих темными пятнышками в небесной синеве, большими кругами летали над нами, набираясь смелости, чтобы присоединиться к намечающемуся пиршеству.

— И даже он подвел меня! Снова! И снова! Оглянись, чужак! Ты видишь это костяное величие военного гения раскинувшееся вокруг тебя? Самая большая победа Риза Мертвящего! Месиво! Бойня! Побоище! Именно в этой долине гений Риза светил так ярко, что ненадолго затмил даже солнце! Он бросил к моим ногам победу! А затем двинул армию дальше на восток, продолжая небрежно швырять к моим ногам окровавленные стяги тех, кто осмелился оказать мне сопротивление… Вот это настоящий Риз Мертвящий! Истинный! Но что от него осталось сейчас? О Темный! Какое разочарование!

Вот как бывший принц и бывший наместник решил начать беседу, стоя на вершине холма сложенного из множества человеческих останков едва прикрытых землей и травой. Его голос донесся до меня оглушительной волной, столь непривычной после долгих дней моих молчаливых скитаний. Я ненадолго задумался, пытаясь решить, что делать дальше — вступить в разговор или же сразу взяться за кровавое дело. А схватка неизбежна. Это ясно сразу.

Это судьба…

Я окончательно убедился в этом.

Столкнуться здесь случайно, на огромных просторах Диких Земель, почти невозможно. Тарис искал меня. И нашел. Не знаю, как, но нашел. Это очевидно. Но все равно это судьба.

— Риз? Он подвел тебя? — уточнил я, удивляясь хриплости и непривычности собственного голоса.

— Он! От его воспетого прошлого только и остались что пустое хвастовство, кровожадность и страсть к детишкам. Но не осталось ни капли военного таланта, столь почитаемого мною прежде. От человека шутя громившего всех моих врагов не осталось ничего! Подвел меня… подвел! Все подводят меня! Никому нельзя доверять! Никому! Даже самое простое дело! Вот и ты!

— Я?

— Ты просто должен был сдвинуть крышку саркофага! Сдвинуть хотя бы чуть-чуть! И что сделал ты? Во что ты превратил столь простое поручение? Ты не справился!

— Не справился? — с искренним удивлением выдохнул я — Я не твой подданный. Я не исполняю твои поручения. Я не повинуюсь тебе, неудачник Тарис.

От словесной пощечины принца пошатнуло, он набычился, напряг плечи и руки, будто уже вступил в яростный бой.

— Я Император! Единственный законный наследник древнего престола! Я из рода Ван Санти! Чистая кровь!

— Ты мертв. А мертвые не должны править живыми — я покачнулся вперед, намереваясь начать наконец-то главное дело, мои пальцы потянулись к плечу, за которым покачивался тихо хихикающий каменный тесак.

— Я часть этих земель!

— Вот в этом ты прав. Ты давно уже должен быть стать кормом для червей. Трупам место в земле.

— Как и тебе! Сколько раз ты уже умирал, чужак? Моим приказом тебя вернули к жизни! Ради одного единственного важнейшего дела! Но ты не справился! Ты подвел! Подвел меня! — от резкого удара ногой болтающегося на костяном шесте Риза Мертвящего отбросило в сторону, нелепое кошмарное создание со стуком упало и заскользило вниз по склону, разлажено болтая ногами. Будто раздавленное насекомое…

— Ты выбрал душу не с тем характером — пожал я плечами.

— Выбирал не я!

— Значит, старый лорд подвел тебя. Как и все прочие из твоего окружения.

— Верно!

— Так может дело в тебе? Может это ты та червоточина, Тарис? Может это ты пятнаешь и портишь вид спелого плода и добавляешь горечи к его вкусу? Ты не задумывался над этим? Если вокруг тебя все рушится, если твои начинания не приводят к успеху, если все вокруг тебя умирают — так может быть дело в тебе? Даже твой преданный некогда друг вонзил тебе кинжал в спину!

— Предатель! Он с детства был рядом! И так поступил со мной!

Барахтаясь в гремящих осыпающихся костях, уродливое чудовище пыталось встать, на соседнем черепе восседал ворон, чистящий окровавленный клюв и терпеливо ожидающий.

— Где старый лорд? Где он?

— Где мой кинжал? Я чувствую знакомую силу рядом с ним. Будто мое творение оказалось в очень знакомых мне темных когтях…

— Остался где-то там, у Пустой Горы — легко ответил я — А лорд?

— Кто знает… и он давно уже не на моей стороне…

Я не поверил его словам. Но мое лицо осталось спокойным.

— Он далеко?

— Кто знает?

Ответы были безразличны. Слишком безразличны. После недавней бушующей ярости эти слова казались серыми речными голышами покрытыми льдом — так безразлично и холодно звучали они.

Тарис лжет. И стало быть старый лорд Ван Ферсис где-то рядом. Или он у Подковы? Ведь там сейчас его внучка Алларисса Ван Ферсис.

— Ответь мне, принц — передумал я и не сделал первый шаг вниз по склону — Ответь мне, последний из рода Ван Санти. Снизойди к простолюдину… ведь я барон лишь на словах.

Какие лживые и слащавые слова… но они подействовали. Будто сладкий бальзам лег на израненную душу Тариса и его лицо немного разгладилось. Так китовая ворвань успокаивает ненадолго бушующие штормовые волны…

— Алларисса Ван Санти. Молодая красивая девчонка с огненным характером. Внучка старого лорда. Он отправил ее сюда за несколько лет до того, как я сам впервые пересек Пограничную Стену и оказался в Диких Землях. Это все были хитросплетения твоего коварного плана. Я сумел распутать несколько узлов, сумел кое-что понять, но далеко не все стало ясным. Какая роль у Аллариссы? Для чего ее отправили сюда? Ответишь мне, принц Ван Санти?

— Она не часть замысла — отмахнулся Тарис, придавливая подошвой потрепанного сапога голову Риза к земле, не давая ему встать — Это всего лишь глупый подарок. Лорд захотел породниться со мной.

— Так просто? И ты бы взял в жены девчонку?

— Только красивое тело — да. Но без огненного характера, упомянутого тобой, чужак. Живое тело и душа мертвеца — вот то сочетание, коим хотел меня порадовать старый лорд. Я был когда-то влюблен. В одну жаркую красотку, наполняющую мои ночи сладостной любовью. Я был влюблен… но она оказалась слишком любопытна… эта гордая глупышка…

— Ты убил ее… — понял я, разом вспомнив встреченную однажды древнюю киртрассу, страшную нежить с женской плачущей душой — И обратил в нежить.

— Что я мог поделать?! В то время мое положение было шатким! Проклятые церковники были повсюду! Везде совали свои носы! Чутко прислушивались к малейшему шороху! Мне пришлось! Я не виноват!

— «Я не виноват» — повторил я с отвращением — И как часто ты говоришь эти слова? Наверное, они твои любимые, да? Ты убил любимую женщину и превратил ее в кошмарную клыкастую тварь! Прошли века. И ты решил вселить полубезумную душу убитой тобой красотки в молодое и живое тело другой невинной девушки?

— Это придумал не я. Старый лорд жаждал сделать мне подарок. Но думал он не только обо мне! По его замыслу мне доставалось живое, но «пустое» тело готовое принять в себя чужую воющую душу. А он забирал себе душу! Сладкую и невинную душу собственной внучки!

— Зачем?

— Душа кровного родича… это нечто весьма ценное… — жутко ухмыльнулся Тарис, показав в оскале почерневшие десны — В моих кинжалах кричат и плачут мои ублюдки племянник и племянница, незаконнорождённые, тайные и приблудные. Мой брат прятал их, скрывал от чужих глаз и слухов. Но мои посланцы нашли их… и сумели вывезти в Западные Провинции, в Инкертиал, где я уже поджидал их рядом с двумя жертвенными алтарями залитыми морем крови… И всю дорогу их держали впроголодь — чтобы в момент ритуала они ощущали именно это сильнейшее чувство — голод! Вечный жгучий голод! И страх! Эти чувства отныне вечны. Кинжалы жаждут жизненной силы и сделают все, чтобы уцелеть. Старый лорд мечтал о том же. Сын и внучка. Идеально для пары новых сильных инструментов… Но его сын погиб, насколько я знаю. Внучка сумела уцелеть, если я правильно понял твои слова. Все просто, чужак! Мне тело — ему душа. И кто знает, чей грех страшнее! Тело — пф! А вот душа бессмертна…

— Вы все настолько мерзки, что я не ощущаю даже гнева — признался я, делая шаг вниз — Я не ощущаю ничего кроме брезгливости. Кровопийца. Ненасытный кровопийца. Тебе не хватило бы даже имперского трона! Сядь ты на него — и весь мир содрогнулся бы в череде ужасающих войн! Потому что таким как ты всегда мало! Вас не насытить ничем! И никогда! Таких как ты надо не убивать. И не повергать. Таких как ты надо изничтожать! Не оставлять после вас ни малейшей памяти! Мерзость!

— А ты сам?! Скольких ты убил?! Ты знаешь, как называют тебя шурды?! Меня они называют богом! А тебя — лютым убийцей! Пожирателем шурдов! Ледяной смертью!

— Шурдов больше нет — ответил я, сжимая в руке тесак — А если кто и выжил, то вскоре они будут называть меня богоубийцей!

— Стой, чужак! Всегда успеем сразиться! Я хочу говорить!

— Нет. Ты хочешь, чтобы тебя слушали. Ты жаждешь монолога, в котором изольешь на весь мир пропитанных ядом водопад жалобных слов. Я не осуждаю тебя за жажду власти. Трудно быть вторым в императорской семье и при императорском дворе, где в тебе видят не ребенку, а будущий рычаг мощнейшего влияния. И желание быть первым — законное право каждого. Но я осуждаю тебя за другое, Тарис Ван Санти! Если уж ты однажды проиграл и умер — уходи! Не надо возвращаться в этот мир! Тебе не стоило возвращаться, Солнечный Принц!

— Не называй меня та-а-ак! — яростный крик оглушил. Искрившийся рот сведен в судороге.

Выпрямившийся Тарис отбросил плащ, в его руках появилось оружие. Кинжал и короткий нож с темным лезвием.

— Никогда не называй меня та-а-ак!

— Да, я помню — оскалился я — Это твое детское прозвище. Младший принц Тарис Алое Сердце… а любящая старушка кормилица всегда называла тебя «мой маленький Солнечный Принц». Так подсказывает мне чужая память доставшаяся от души Листера Защитника. Скажи, зачем ты убил старушку кормилицу? Ведь она так любила тебя…

— Это была случайность! Случайность! Горшок сам упал! Сам! Я не виноват! Не виноват! Не моя вина! Слуги плохо закрепили горшки на подоконнике! Их наказали за это! Сурово наказали! Я сам бил плетью их спины! До мяса! До костей! Стегал и стегал! Я не виноват…

— Твое первое убийство… славного же врага ты убил — старую едва ходящую женщину, отдавшую тебе всю свою любовь.

— А-а-а-а!

Тарис прыгнул первым. Оттолкнувшись от костей, он рванулся ко мне, выставив перед собой оружие. Наваленные между холмами кости с грохотом разлетелись в стороны, я оказался на краю воронки, откуда ко мне рванулось непонятное чудовище, сплетенное их все тех же сухих костей и змей. Множество мелких змеек и острые расщепленные кости… ожившее оружие сражающееся на стороне мятежного принца.

Мои ноги оказались в ловушке. Меня будто пригвоздило к месту. Я успел взмахнуть тесаком, отбивая атаку принца, отшатнувшего и отступившего, скользящего в осыпающихся костях. Сверху медленно спускался Риз, его рыжая голова болталась на шесте подобно аппетитно пахнущей рыжей тряпке, подманивая к себе голодных падальщиков. Осы окружили его мертвое лицо гудящим облачком.

«Увидев» пульсирующий под моими ногами сгусток жизненной силы, я пригнулся, ударил тесаком, вбивая его лезвие между несчастными костьми лишенными погребения. Удар оказался точным. Костяные путы ослабли, вонзившиеся мне в кожу змеиные пасти разжались. Я отступил и Тарис ударил в место где я стоял миг назад. Шатнувшись вперед и в сторону, еще в движении занеся тесак над головой, я резко опустил оружие. Я посмотрел этот удар у Истогвия. Тогда ему удалось откромсать от меня немалый кусок плоти. Я превзошел дядюшку Истогвия. Плеснуло красной краской на желтые кости, с глухим стуком упали отрубленные по локоть две руки, рухнул на колени кричащий принц. Кричащий и ослабевший. Тесак успел забрать себе немало силы Тариса за то мгновение, когда проходил через его плоть и кости. Я почувствовал, насколько сильно возрадовалось древнее одушевленное оружие — ему удалось заполучить немало энергии.

— Привык расправляться с беспомощными? — процедил я, заходя за спину Тариса — Растерял все навыки воина? Тебя же обучали лучшие учителя Империи! Ты был неплохим фехтовальщиком, принц Тарис. Склони голову к груди!

— Постой!

— Умри достойно! Тарис! Из леденящей кровь легенды ты превращаешься в жалкого шута! Зловещий Тарис Некромант не больше чем неудачник, вылезший из древней гробницы только ради череды позорных поражений! Уйди достойно!

— Я не хочу… не хочу в небытие… — голова Тариса опустилась, бессильно обвисли кровоточащие культи. Вокруг него быстро расплывалось темное пятно. Он больше не хотел сражаться. А может давно уже просто хотел умереть и видел во мне не жертву, а палача.

— Небытие? Поверь — ответил я — Там не так уж и плохо, принц. Твоей душе давно пора пройти через опаляющее пламя очищения. Оно сотрет твои воспоминания. Превратит твою душу лишь в гудящий от благословенной пустоты и спокойствия горшок. Ты очистишься. И переродишься. А затем вернешься сюда обратно и сможешь начать все с самого начала.

— С самого начала…

Я ударил. И отсеченная голова принца со стуком покатилась между костьми и комьями земли, чтобы остановиться между двумя черепами.

Тарис Некромант пал.

И тихо вздрогнула у меня под ногами земля, затрещали в поминальном крике сотни тысяч сваленных здесь костей. Все заваленное костьми место давнего побоища загудело и затрещало как поминальная погремушка, славящая уход того, кто обрек множество людей на гибель. Потрещала… и затихла…

И это все? Что ж… в этот раз обошлось без ужасных катаклизмов. Тарис уже не тот. Простой бродяга, не больше…

Вытянув руку с оружием назад, я почти не глядя перерубил костяной шест-шею подоспевшей нежити бывшей некогда полководцем Ризом Мертвящим. Поймав его голову за волосы, я взглянул ему в ухмыляющееся лицо и, вбивая тесак снизу-вверх в обрубок шеи, произнес:

— Гори вечно.

Разрубленная голова Риза, отброшенная мною, упала рядом с головой своего повелителя, которого он так подвел на этот раз. Растерял всю свою легендарность… как же вы похожи, Тарис и Риз. Легенды превратившиеся в жалкие тени былого…

— Чужак!

Стрела пробила мне спину и высунула свой клюв из моей груди. Примерно посередине. На ладонь выше пупка. Я кубарем покатился вниз, увлекая за собой море гремящих костей. Это спасло меня от следующего арбалетного болта. Но не уберегло от стрелы, вонзившейся в бедро. Перевалившись на спину, я замер. Уставился наверх.

На вершине холма, где недавно стоял скособоченный Тарис, теперь высилась более гордая фигура. Величественный старец, широкоплечий и статный, в дорожной одежде и кожаных доспехах, широко расставивший ноги и смотрящий на меня сверху-вниз. По бокам от него несколько лучников.

— Вот ты где проклятая заноза! Ты глубоко засел в моих планах! Не вытащишь!

— Я топор — почти неслышно произнес я, выдирая из груди болт — Я обрубил все твои планы, старик. И кто ты сам? Лорд? Или бродяга без роду и племени? Ты скитаешься по этим землям как незваный гость. Ты уже побывал у моего дома? Ты стучался в мои двери? И что ответили тебе?

— Я разорил твое поселение, мальчишка! Я утопил всех в их крови! И предал все тобою построенное огню!

Мои губы расползлись в широкой радостной улыбке:

— Лжец. Стало быть, поселение живо… Смотри, вон Тарис возлегает, раскинувшись на останках тех, чьи жизни и судьбы он порушил. А рядом с ним Риз Мертвящий. И тебе здесь самое место, старый лорд.

На вершину холма взошло еще несколько воинов. Все бывалые, это заметно сразу. Все держатся настороже.

— Ты умрешь — пообещал лорд, сверля меня безразличным взглядом много повидавшего человека. Что ж, тут мне с ним не сравняться — он на самом деле видел куда больше меня. Ментальный маг десятилетиями служивший короне.

— Отрубите ему руки и ноги — приказал лорд — И притащите его сюда. Живым. Я отвезу его в подарок.

— Я тот еще подарок — оскалился я, вставая — Такой и врагу не подаришь. Хотя… ты ведь уже пробовал, лорд. Ты ведь хотел подарить меня Тарису. И посмотри что вышло из твоей глупой затеи…

— Ты! Ты! — выплюнул старый маг — Мальчишка! Глупый мальчишка!

— Может постарей тебя буду! — оборвал я его и лорд поперхнулся на полуслове.

— Мое поселение, моя внучка, мой кинжал, гробница Тариса — ты оказался замешан во всем! И все пошло прахом!

— И это я отправил отца Флатиса обратно за Пограничную Стену — добавил тут же я — Слышал тебя пытали в застенках? Так вот — это тоже я! Тебе не стоило влезать в жизнь барона пустобреха, молодого пьянчуги, кутилы, игрока и плохого сына! Тебе стоило дать Корису Ван Исер отправиться на эшафот! И уж точно тебе не стоило призывать из ада мою душу!

— Теперь я вижу это — неожиданно кивнул лорд — Нашпигуйте его стрелами! Затем обрубите руки и ноги! И тащите сюда. Но не прикасайтесь к его оружию!

— Ты же ментальный маг! Почему не воспользуешься своей силой? — удивленно вопросил я — Прикажи. Используй свой великий дар. Сделай так, чтобы я сам приполз к твоим ногам и начал лобызать твои грязные сапоги. Ну же, имперский боевой маг лорд Ван Ферсис. Покажи мне свою силу!

— Я не стану рисковать и вступать с тобой в бой. И не позволю тебе приблизиться до тех пор, пока ты стоишь на своих ногах и держишь в руках ЭТО. Ты уже не человек. И не нежить. В тебе переплелось столько всего, что и не понять… Я не настолько глуп. Давайте!

Крик лорда был заглушен треском и грохотом, стуком и хрустом. Пять стрел ударило по костям. И ни одна не пробилась ко мне, скрытому толстым слоем костяного оползня. Не трудно заставить груду костей осыпаться. И не трудно скрыться под этой лавиной из человеческих останков. Я лежал под толщей костей, лицом к лицу с оскаленным черепом, надо мной слышались разъяренные голоса.

На грудь надавило сильнее. И я ударил. Ужалил подобно скрывающейся под камнем ядовитой змее. Лезвие тесака, грубое и толстое, пробило чей-то сапог и вошло в мгновенно умершую плоть. Сдавленный вопль послужил знаком моего успеха, я попытался отползти чуть в сторону. И этот крохотный рывок позволил мне избежать яростного удара копья, пронзившего смесь земли и костей в ладони от меня. Мой новый удар и копье осталось воткнутым, но больше не двигалось. Его владелец умер молча. Тесак ликовал, он буквально пел, радуясь новой волне кровавых жертв…

Надо вставать…

Лучше умереть стоя, чем лежа в собственно ручной созданной могиле.

Я напряг ноги, начал переворачиваться на бок. Сцепил зубы, ожидая жалящих ударов, вокруг меня осыпались пыльные кости, костяная мука и пыль забили мне глотку.

— Мой повелитель! Взгляните! И там! И с той стороны!

Звучащие над моей погребенной головой голоса зазвучали еще громче, затем начали удаляться, слышался шум их оскальзывающихся на склоне бугра ног. Я не мог позволить себе упустить этот шанс. И восстал из костяной могилы подобно мстительному окровавленному мертвецу. Моя быстрота позволила настигнуть последних из двоих воинов и, схватив их, «выпить» жизненную силу, что подействовала на меня самым живительным образом. Оставив трупы позади, огромными прыжками я поднялся до вершины, хрипло рыча своей пропыленной глоткой. Я готов к бою и смерти… вот только на вершине меня никто не ждал… здесь никого кроме меня.

Найти старого лорда и его отряд — не такой уж и маленький к слову говоря — труда не составило. Они были прямо подо мной, бежали по узкому ненадежному проходу между двумя тесно стоящими буграми. Глупцы — некоторые решили обогнать впереди бегущих и стали подниматься по склонам. Шаткие пласты костей не простили подобной грубости. И сошли вниз несколькими грохочущими лавинами. Пятерых накрыло полностью. Еще троих наполовину. Они бились и вопили под старыми костяками, их лица виднелись между ребер скелетов, крики эхом отзывались из внутренности катящихся черепов. Это гиблое место не терпит неосторожности. Здесь каждый шаг может оказаться последним. Но куда они бегут?

К лошадям. Вон их скакуны, виднеются неподалеку. Ближе им не подойти — провалятся в костях и переломают себе ноги.

Почему они бегут?

И это не тайна. Причина их панического бегства лежит по двум сторонам от меня, по двум сторонам узкой долины. Два высоких и ярких огненных факелов движутся с узких сторон долины, медленно приближаясь друг к другу. Следом за гигантскими огнями двигаются две длинные цепи пеших воинов. Даже отсюда я вижу многочисленные белые балахоны перечеркнутые красными поясами. Рядом темные одеяния монахов. Я вижу и обычных мирских воинов, в сверкающих доспехах. Тяжелые рыцари мерно шагают, удерживая перед собой на весу оружие. Они взяли долину в клещи из огня и металла. Как поэтично. Но по чью же душу они пришли?

И здесь ответ прост.

Они уничтожат всех. И меня в первую очередь.

Красные пояса — орден Искореняющих Ересь. А воины в блистающих доспехах — это армия, а не просто бродящий сброд. Чувствуется невозмутимость и выучка.

Вот и пришло мое время. Никогда еще я не ощущал дыхание смерти так отчетливо. Она буквально дышала мне в заломивший от странного холода затылок. Гигантские факелы ревущего огня приблизились и я уже мог различить внутри них шагающие фигуры. Волшебники с огненным даром. Внутри левого факела незнакомец. А вот внутри правого, самого большого и яркого, шагает высокий и худощавый седой старик, в белоснежном балахоне и таком же плаще, поперек его пояса повязан красный пояс. Вот и снова мы свиделись, отец Флатис… что ж. Если и умирать от чьей-нибудь руки — так от твоей.

— Стой, лорд! — мой бешеный крик услышали все — Сразись! Тебе все одно не уйти!

Мне никто не ответил. И я побежал вниз. Неловко ступил, упал, покатился по склону, увлекая за собой кости. Сумел встать и побежал дальше, нацелившись взглядом на широкую спину самого медлительного из беглецов. Догнал его, прыжком повалил, убил. От его мертвой спины сумел хорошо оттолкнуться и перепрыгнуть на клочок чистой земли. Оттуда прыгнул дальше, налетев бедром на лошадиный череп и раздробив его в куски.

— Стой, лорд! Куда делась вся твоя гордость, жалкий старик? Это я венец всех твоих бед и несчастий! Не убив меня тебе не спастись!

— Ненавижу! — рев старика оглушал. Я видел, как он легко взлетел в седло вздыбившегося жеребца, видел как схватился за поводья, продолжая кричать — Заноза! Чужак!

— Стой! — крикнул я, убивая еще одного воина — Ты бросаешь своих мне на милость! А я жесток!

— Ненавижу! — старый лорд, сидя в седле, одной рукой совершал странные пассы, другой рассыпал вокруг себя черную пыль — Ненавижу!

Клубящаяся пыль не оседала. Странным и словно бы живым языком она «облизывала» лошадей и людей, скользила по костям. Вдохнувшие пыль воины захрипели, повалились к дробно стучащим копытам лошади повелителя, задергались на земле, раздирая пальцами себе горла. Как же легко ты жертвуешь чужими жизнями ради спасения собственной, старик…

Я сделал то, чего никогда не делал раньше — я вложил все свои силы в один единственный бросок. Пущенный силой моих рук и ненависти каменный тесак с гудением пронесся в пальце от шеи оседающего воина и, едва разминувшись с бедром лорда, вошел глубоко в бок жеребца. Пронзительное ржание оборвалось, животное упало как подрубленное, завалившись набок и застыв. Лошадь упала на раненую сторону и глубоко вбила тесак в свое тело. И заодно придавила лорда, закричавшего и задергавшегося среди клубов черной пыли.

Особым взором я видел, как из тел поверженных воинов вытекает невидимыми ручьями жизненная сила и устремляется к лорду. А сам старик чуть повернулся и начал поднимать тяжелую тушу мертвой лошади, буквально снимая ее со своей придавленной ноги. Вот это силища… сферы? Накопленная чужая энергия?

— Замри!

Его дикий крик совпал с безмолвным ментальным приказом. И я будто врезался в невидимую стену. С трудом подался вперед, сделал шаг, преодолевая закостеневшие мышцы ноги.

— Замри!

Создатель… я не могу пошевелиться. Мои глаза не отрываются от торчащего из раны окровавленного конца тесака. Дотянуться бы… я медленно продолжаю движение, сам не зная откуда черпая силу и волю. Я преодолеваю чужой приказ. И отчетливо слышу хруст собственного тела восставшего против меня. Особенно сильно хрустит правый локоть, дикая боль терзает меня, рвет на части, но и отрезвляет…

— Великой тьмы настало время, и я ее предвестник страшный! — старый лорд начал нести какую-то чепуху. Его руки продолжают совершать странные жесты, он медленно встает во весь рост, грозный и яростный, готовящийся создать некую темную волшбу, чье энергетическое сердце уже жадно пульсирует у его ног.

— …и вознесу топор я к черным гневным небесам… хык!.. — лорд Ван Ферсис осекся и вцепился себе в горло, не сводя ошеломленных глаз с меня и моей вытянутой вперед руки. Проскребя себя ногтями по горлу, он вытянул из небольшой раны продолговатую острую кость, брошенную мною мигом раньше. Именно она прервала его бред и не дала завершить странный ритуал. Но это лишь крохотная задержка…

— Впервые удалось так метко… — через силу выдавил я — И я попал!..

— Но не убил!

— А и не надо… ух…

Мое восклицание было обращено к невыносимому жару опалившему мою голову. Все вокруг затрещало, застонало, мельтешащие осы на лету превращались в крохотные угольки падающие оземь. Вспыхнула трава, затрещали волосы и лошадиная шерсть. Зашевелились сами собой мертвые кости, будто вспомнили что-то страшное из далекого былого.

Мы с лордом стояли между двух высоких холмов. И ранее их вершины были пусты. Сейчас же на холмы взошли ревущие факелы, страшные и смертоносные. Одного из явившихся сюда боевых магов я знал. Другой незнаком. Это совершенно точно. Я бы обязательно запомнил столь жестоко изуродованное старым ожогом лицо.

— Отец Флатис — выдохнул я обреченно, снизу-вверх глядя на бесстрастно смотрящего на меня старика, с которым мы прошли через много бед и радостей — Как Подкова?

— Живет и здравствует поселение. Целы и люди и гномы. Добрались и несчастные беглецы из рода Медерубов — получил я ответ, хотя старый священник смотрел не на меня, а только на столь же старого лорда. Они буквально прожигали друг друга взглядами, пронизывали насквозь. От их взглядов дрожал сам воздух, как показалось мне, хотя трудно судить, когда стоишь в быстро нагревающейся печи. Здесь встретились заклятые враги. Куда более ненавистные друг другу, чем моя злость к кому-либо из недругов.

— Тарис пал от моей руки. Риза Мертвящего убил он сам, обратил в нежить. А я добил. Их останки позади меня, шагах в тридцати.

— Ведаю. Отголоски сего деяния звенят повсюду. Великое дело ты совершил! Великое! Пал поганый некромант…

— Их таинственный мастер? Учитель… кукловод…

— Он изворотлив и хитер.

— Я видел его воочию… он страшен!

— Нет ничего страшнее праведного гнева Создателя нашего. И гнева сего не избежать никому.

— Но все же… поберегитесь. Я его настичь не успел. Хотя забрал одну важную для него вещь. Каменный тесак. Он вонзен в эту несчастную лошадь. И он пострашнее какого-то там костяного кинжала.

— Мы уничтожим богомерзкую поделку. Корис… Прости, сын мой. Прости… но в душе твоей гнездится нечто. Ты давно уже не человек. Нельзя оставлять тебя бродить по и без того уже исстрадавшейся земле…

— Сразу к делу… вы не меняетесь, отче — я с трудом сдержал рвущийся наружу горький вздох.

В моей душе будто что-то лопнуло. Отголосок лопнувшей струны надежды. Безумной и глупой надежды на некоторую благополучность моей будущей судьбы. Я так старался ради этих земель, ради мира для живущих здесь людей. Я воевал против тьмы. Отдал ей все в этом сражении. Не получил ничего. А сейчас мою судьбу решили безо всякого судьба, руководствуясь лишь словами «ты давно уже не человек».

Я заглянул в синие глаза старого священника и прочел в них решимость и глубокую печаль. Он не отступит. Что ж… сражаться я не стану. И не побегу. Ведь большинство моих целей достигнуто.

В шаге от меня стоит тот, с кого начались все мои злоключения. Старый лорд выглядит потерянным и задумчивым. Он куда хитрее меня и уже успел прикинуть свои шансы на побег. Но здесь не только боевые маги. Здесь еще много воинов, окруживших это место со всех сторон, взявших его в кольцо. И еще здесь есть я. И я гляжу на лорда лютым волком, ничуть не скрывая свою давно лелеемую ненависть. С него все началось… с него! И он уйдет из этого мира вместе со мной.

Поодаль лежит тело Тариса. Я уже ощутил дикое зловоние исходящее от его слишком уж быстро начавшего разлагаться тела. Рядом с Тарисом рыжеет голова обезумевшего и отупевшего полководца. Хотя, если верить легендам, Риз всегда был безумен…

Я готов умереть в столь важной для меня компании. Я готов уйти, если они уйдут вместе со мной.

Отец Флатис будто прочел мои мысли и его плечи поникли еще сильнее. Старик сгорбился, будто не выдерживая тяжкий гнет пролетевших лет и горестей.

— Не уйти тебе отсюда, Корис. Прости. Твой путь окончен здесь.

— Примет ли мою душу ОН?

— Кто ведает сие? Но я буду молиться долго и истово … ради упокоения твоей несчастной мятущейся души… И не только я один — в молитве той меня поддержат многие.

— Охрани их от всех бед — попросил я — Огради от бед.

— Все что в силах моих будет сделано. Создатель Милостивый моим словам свидетель. Страшна судьба твоя, Корис. Прими божью волю. Покорись ей. И даровано тебе будет прощение… как и всем нам… И видит Создатель — я скорблю и молюсь о твоей душе.

— Да ладно вам, отче — широко улыбнулся я, делая шаг вперед и вставая рядом со старым лордом, замершем в ступоре и что-то пытающемся придумать, но явно не успевающем — Было бы о чем горевать. Мы уже готовы. Да, лорд Ван Ферсис?

— Я… вот так? — лицо старого лорда опустошено, странно кривится, слова с трудом слетают с его губ.

Он медленно оглядывается вокруг, жадно цепляется взглядом за любую щель между костьми, за любое укрытие могущее защитить его. Но он понимает — это конец. Два старых боевых мага не упустят свою добычу. Даже если дотянуться каким-то чудом до одного — другой тут же нанесет удар. Промахнется и второй — я не упущу свой шанс и голыми руками вырву ему глотку. Это конец… старого лорда загнали в ловушку… ему предстоит сгореть дотла. Удивительная судьба. Все сошлось. Ведь он уйдет прямо как те несчастные селяне, убитые им годами ранее и обратившиеся в пепел витающий над сожженными деревнями.

Но я нутром чую — он боится не смерти. Нет. Старый лорд Ван Ферсис пребывает в диком ужасе, но боится он не близкой смерти в огне. Он страшится чего-то другого… во меня вяло колыхнулось любопытство, но я лишь улыбнулся. Моей любознательной натуре уже не удастся разгадать очередную тайну. У меня нет на это времени.

— Кара господня неизбежна — произнес отец Флатис — Неизбежна… тебе не стоило поднимать с земли тот драгоценный камень, глупый лорд. Столь загубленных жизней и ради чего? Вот ты здесь… это и есть тот конец пути, что ты представлял себе? Это твой венец?

— Я расскажу многое… очень многое… назову десятки имен! Укажи тайники и темные святилища! Поведаю все без утайки. В обмен прошу лишь сохранение жизни. Готов влачить существование в самой темной и сырой темнице. Мне нельзя умирать… там мою душу будет ждать ОН…

— Нет. Таких как ты надо изничтожать!

Суровый ответ. Молча разведя руками, я пожал плечами, а затем потянулся всем телом и глядя на медленно проплывающие над головой белоснежные облака, коротко кивнул.

Все ли я успел? Все ли сумел? Во всех ли важных делах добился успеха? И сумел ли защитить жизни моих людей и гномов? Не знаю… но верю, что хоть в чем-то я преуспел…

Пламя ударило с обеих сторон сразу.

Но все же первым до нас дотянулось ревущее пламя порожденное магическим даром отца Флатиса. Яростный и безнадежный крик старого высокомерного лорда Ван Ферсис послужил нам прекрасной эпитафией. Лучшей и не надо… я закрыл глаза, позволяя векам отрезать от меня вид весеннего лазурного неба. Я уже успел насладиться расцветающей природой и безмятежным путешествием. Мой отдых закончен. Пусть же начнется огненное очищение…

Живите и процветайте, люди мои и гномы! Отныне вы свободны от клятвы мне…

Мой путь завершен. Но ваша дорога продолжается… и пусть она будет бесконечной.

Отправить