Глава седьмая

Гоблину дали выходной. И денег небольшую сумку. Хотели еще по плечу похлопать покровительственно, но я глянул с доброй улыбкой и у бригадира рука сама собой опустилась.

И, как и от всех счастливчиков с выходным вроде меня, потребовали, чтобы в эти неопределенные дни я не покидал главного здания — времена настали непростые. Само собой я положил большой хер на их нужды и чаяния и, отоспавшись, уже к полудню был за пределами территории Кабреро, отправившись блуждать по городским улицам.

Но перед этим не забыл поставить под кровать тарелку с едой для дичков, рядом высыпал горсть монет, дождался появления чумазых рук, утянувших полную оладий тарелку, но удивленно зависших над монетами, убедился, что это лапы двоих уже знакомых мне подростков, а не совсем мелких гоблинят, велел все забрать, оттащить в тайные щели, а затем вернуться и выслушать.

Дождавшись, тихо пояснил им простое правило взрослой жизни: оплату своего труда, подарки или дань всегда надо брать наличкой и никогда — едой или бухлом. За еду работают только животные, рабы или искромсанные черви-ампутанты.

Потом я пояснил еще одно правило — все свои деньги на еду, шмотье, бухло или развлечения тратят только те дебилы, кто и дальше планирует жить в щелях меж чужих трухлявых стен и под чужими кроватями рядом с грязными вонючими трусами с подозрительными пятнами. Умные же и быстро растущие детишки создадут общак, откуда деньги будут брать только на самые важные нужды вроде оплаты врачей, откуп от стражей или их эквивалента, на подмазку нужных шестерней и на то, чтобы самим постоянно развиваться.

Третье правило — живите в чистоте.

Четвертое правило: если живете кодлой и дальше хотите так жить, то право ваше, но лживого равенства вы должны избегать любой ценой — вам нужен лидер и если уже есть тот чей авторитет ощущаете и признаете, то самое время поднять его над собой и признать главенство, а затем и подчиняться молча. Но с лидером не ошибитесь — а то потом вам же с ним и разбираться.

Пятое правило — хотите или нет, но выбирайтесь из безопасной темноты и лезьте в большой неприятный мир. Пришло время выползать из нор, учиться, работать, крутиться, набираться реального опыта, иначе однажды жизнь ударит больно, а противопоставить удару будет нечего. Как бы вам дички этого не хотелось, но всю жизнь меж стен не отсидеться, и никто вам годами оладьи с повидлом и звонкие монетки приносить не будет, и от врагов защищать не станет. Взрослеть надо прямо сейчас. И начинать надо с простого — с сегодняшнего вечера пусть парочка тех, кто постарше посетит имеющуюся в здании мастерскую, где обучают ремонту барж или кухню, где учат приготовлению съедобной жрачки. И там пусть не у стен скалящими клыки дебилами стоят, а проявляют интерес к обучению и стараются перенять ремесло и заодно возвращают себе способность взаимодействовать с незнакомцами словами, а не кошачьим шипением. Ближе к полуночи в тренажерке пыхтит над собой один упертый однорукий парень, прежде бывший солдатом, а теперь работающий охранником диско и легко ушатывающий двуруких амбалов — я его предупредил, он готов подучить вас азам рукопашки и ножевого боя, чтобы отпор давали грамотный. А утром хотя бы несколько детишек, умытых, причесанных, фальшиво улыбающихся, должны явиться на уроки в здешнюю школу, находящуюся на этом же этаже неподалеку от столовки, и начать жадно хавать даваемые знания.

Почему и для чего все это?

Да потому что тупыми, слабыми и добрыми правят умные, сильные и злые. Так было и так будет.

Не хватает чего-то из вещей надеть для первого выхода в свет? Надо как-то себя в порядок привести? Там вон у хода кривой на правый глаз дедок из здешних ночных сторожей сидит — я его предупредил, он поможет с покупками, проследит за доступом в здешние душевые, многое расскажет, главное спрашивайте, а не зыркайте из-под кроватей. Выдав им базу, я мягко уложил на пол еще одну трофейную наваху и потопал к выходу. Когда миновал упомянутого дедка, тот тихо поинтересовался:

— А зачем тебе это, Ба-ар? Нет я помогу, как и обещал. Знал их родителей. Но тебе то зачем? Ты ведь им чужой.

— Эхо далекого прошлого — ответил я, ставя перед ним стопку монет — В свое время сам так выживал… кодла злых грязных сирот… мы надеялись отсидеться тихо как мыши… но нам не дали.

— Денег не надо — я же сказал, что…

— Это им мелкая добавка. Купишь все что попросят из одежды, вместе с ними сходи к портному — пусть подошьет.

— Да я сам мотнусь…

— Вместе с ними — повторил я и больше старик возражать не стал — Они должны слышать и видеть, как договариваются и торгуются взрослые. Поэтому ты торгуйся прямо старательно, смекаешь?

— Обучаешь прямо на бегу? — понял меня старик.

— Я? Обучать? — хмыкнув, я качнул головой и вышел из общаги — Не. Я в город гулять. А вот ты обучай — ты ведь им не чужой, сам сказал.

— Я позабочусь.

Обернувшись в дверях, я заглянул старику в усталые глаза и произнес, зная, что мои слова слышит не только он, но и те кто жили между стенами:

— Но заботливым дедушкой им быть не надо, старик. Вечно злым похмельным наставником — да, а вот подбухивающим заботливым дедушкой — нет. И не расправляй над ними свои рахитные крылья… слишком широко.

— Подбухивающим? Было бы чем?

Рассмеявшись, я метнул ему серебряный песо, и он удивительно ловко поймал его.

— Это лично тебе, старый. Будет и еще.

— Вот это другое дело, амиго! — у дедка аж голос помолодел и зазвучал могуче — Тут хватит и на закуску богатую! Может и мне начать людей убивать? Выгодное дело как я погляжу… О! Погоди, Ба-ар!

Я опять обернулся.

— А если до детишек кто из местных… повыше меня чином… вдруг решит… ну ты понимаешь — они ведь раньше подворовывали. А вчера одному новенькому руку до кости располосовали, когда он решил пошутковать и схватить за коленку улепетывающей девчушки мелкой.

— Той «девчушке мелкой» тринадцать лет — тяжело произнес я.

— О как… тогда понятно…

— А тот шутник…

— А он в лазарете нашем, да… с головой подсплющенной. Говорят, кровью плюет… и почему-то говном харкает. А как-то получилось никто не понимает…

— И если решит вдруг кто крутизну свою показать — ты передай ему, что Ба-ар как вернется, так ему пусть и показывает.

— Вот это вряд ли кто рискнет — старик заперхал и замотал рукой — Особенно после вчерашнего. Ты спас самого дона Атаульпу, амиго! Говорят телом его своим закрыл?

Я искренне изумился и заговорил громче, гремя на весь коридор:

— Я⁈ Закрыл телом Атаульпу⁈

— Ну так говорят…

— Да было бы зачем… там огромная жопа боцмана всю палубу мясной стеной закрыла. Вот настоящий герой!

— Я же все слышу, скотина ты такой! — стонущий голос донесся из коридора, где располагались отдельные комнаты для здешней элиты — За что⁈ А я даже встать не могу с похмелья… ты же с нами бухал! Чего ты такой бодрый⁈ И за что ты так про меня⁈

Усмехнувшись, я промолчал.

На площадке у лестницы увеличившиеся в числе до шести рыл охранники уважительно покивали щетинистыми харями, а я машинально отметил заткнутые за пояса штанов и шорт пистолеты. Ну это и понятно — времена у дона Кабреро сейчас действительно непростые. Я специально не узнавал, но мне уже сообщили, что с раннего утра дон Кабреро вместе с парой приближенных куда-то убыл и скорей всего его путь лежал в одну из башен правящих Церрой родов. В этом я даже и не сомневался — а куда еще ему идти? Только к тем, кто правит. Будет пытаться вызнать детали произошедшего, станет искать покровительства, начнет осторожно спрашивать не причастен ли часом кто из великих к заказанному нападению на него такого маленького и несчастного. Наверняка потащил с собой щедрые дары вроде выловленных с океанского дна золотых соусников и инкрустированных бриллиантами фаллоимитаторов.

Кто заказал нападение на конвой Кабреро? Над этим я старательно не думал. И еще старательнее держался от всего этого дерьма подальше — а это было непросто. Все здание гудело растревоженным ульем, в каждом углу обсуждали произошедшее, строили теории заговора, наугад тыкали пальцами во все стороны в предполагаемых виновников. А я молчал. Потому что хорошо понимал — стоит проявить излишний интерес к этому событию, и кто-то обязательно задумается над тем, как удивительно вовремя появился в их рядах Ба-ар, гоблин без прошлого, вольный стрелок из ниоткуда. Мне на руку играл тот факт, что я считай в одну рожу отразил атаку, сам добыл пленника и спас Атаульпу… но теории заговоров тем и опасны, что могут уложить в свое русло любые факты и любые плюсы исказить и превратить в минусы. И чем активнее я буду интересоваться этой темой, тем больше подозрений вызову. Так что я отправляюсь на познавательную прогулку по руинному мать его королевству, где смрад тухлых моллюсков отлично маскирует запашок тихих продуманных дел очередной Системы…

И погулять я вышел не с пустыми руками, прихватив с собой джентельменский набор: заряженный пистолет с глушителем, горсть монет и висящая на поясе широкогорлая фляга, доверху долитая кисло-сладким и чуть подсоленным компотом, сваренным для меня Пукишем. Или Пэккишем… вечно я путаю.

Кстати, о пистолете… я понял, почему от ощущения его в руке у меня появляется чувство будто я хлебнул из половника с говном — это сурверский ствол. Глубокая модификация популярной модели прошлых веков, а уникальна она тем, что создавалась сурверами для войны против себе подобных. Да было время, когда эти крысы яростно уничтожали друг друга — в конце Эпохи Заката. Причем чаще всего их тихое взаимное истребление оставалось незамеченным для мира, потому что их войны шли под землей в узких темных коридорах, в выстроенных подземных бетонных лабиринтах, в заброшенных автоматических фабриках, под оставленными жителями городами. В те времена глобальные убежища уже работали, мировое производство благ практически остановилось и сурверы вели ожесточенные сражения за остатки ресурсов, часто уничтожая чужие убежища, убивая всех мужчин, забирая женщин и детей, дабы перевоспитать и разнообразить свой ДНК-фонд. Да… они воевали даже не как крысы, а как разноцветные муравьи, разоряющие чужие муравейники. А чтобы дело шло успешнее, под свои нужды они усиленно разрабатывали как собственное бесшумное оружие и адаптированную под условия местности экипировку, так и и занимались глубокой модификацией существующих успешных образцов стрелкового оружия. Да… именно тогда родились легко модифицирующиеся игстрелы, именно тогда были рождены и сделали себе имя многие знаменитые сурверские оружейники.

И именно поэтому мне нравился спрятанный под старой безрукавкой сурверский десятизарядный ствол и именно поэтому мне от него блевать хотелось. Сделан качественно, но сделан сурвером — считай проклято. Во всяком случае для меня. Но я не тех тупых отсосов, кто выкинет отличное оружие из-за старых предрассудков.

И меня больше интересовало откуда такое оружие появилось у грабителя руинника. Впрочем, сам ствол очень старый, следили за ним хреново, в чем я убедился вчера за чисткой и смазкой. В магазине осталось три патрона и одной из моих целей был поиск подходящего боезапаса для этой убойной игрушки. И если вдруг я обнаружу в Церре какой-нибудь черный маркет по продаже сверкающих новизной сурверских патронов, то у меня возникнут новые вопросы и подозрения. Хотя, где лопатой в землю не ударь — попадешь в жопу сурвера. Причем еще живого. Одного у этих упырков не отнять — выживать они умеют. Этих падл лучше не хоронить, а кремировать…

А ствол, кстати, произведен был не здесь, а очень далеко на северо-востоке, если мне не изменяет покромсанная память — на рукояти клеймо в виде пятилучевой звезды с вписанным в ее контуры очертаниями одного гигантского озера окруженного густой тайгой, прорезанной серебристыми линиями впадающих в него рек. А под звездой четкая надпись на понятном мне, но не сразу читаемом языке: «СЕЛЕНГА».

* * *

Много часов я бродил по центральным улицам и мостам Церры, закрыв голову и лицо сплетенной из тростника старой широкополой шляпой. Учитывая безоблачное небо и силу палящего солнца, головы тут прикрывали все до единого, и я отлично сливался с колышущейся из переулка в переулок крикливой толпой. Вслушиваясь в голоса, разбирая по словам и пытаясь понять многочисленные языки и диалекты, оценивая на слух перечисляемые зазывалами от входов в многочисленные магазины товары, я все сильнее убеждался, что у Церры очень неплохо налаженные торговые цепочки. Попутно я сделал несколько покупок и заодно убедился, что от огнестрельного оружия здесь даже кобуры не купить старой.

Ходя посуху, подметая кожаными подошвами удобных мокасинов мелкую пыль, я не сразу понял, что хожу по относительному новоделу, ведь мостовые шли на уровне третьих и четверых этажей затопленных зданий. Там, где попадалась вделанная в мостовую решетка, можно было увидеть сваи, темную замусоренную воду и изредка безмолвно скользящую узкую лодку или плотик, заставляющих задуматься о теневых делах Церры и о том не там ли находятся «сумрачные» никем не досматриваемые коридоры.

Часть улиц была исключительно пешеходной и для паланкинов, на других бодро рысачили рикши, тянулись повозки с быками, изредка проезжал электротранспорт — и толпа тут же почтительно расступалась, открывая дорогу небожителям. Все длинные параллельные улицы были изогнуты в одну и ту же сторону, а там, где они прерывались на очередную водную артерию, имелись высокие каменные мосты, а через два самых широких водных пролива ведущих к водной «площади» были перекинуты длинные мосты на сваях. Такие же мосты, широкие, уставленные кадками с цветущими растениями по краям, вели в каждую из башен правящих родов. Только к одной башне не вело дороги — к Седьмице, стоящей чуть особняком. На ее небоскреб я смотрел исключительно сквозь узкие щели в полях своей плетенной шляпы, не собираясь подставлять харю под, несомненно, имеющуюся там мощную оптику — система не могла не вести круглосуточного пристального наблюдения за живущими вокруг нее мясными марионетками. А вот меня Седьмица не интересовала — во всяком случае пока. У меня был иной не слишком длинный список дел и покупок — по нему я и отрабатывал пункт за пунктом, для чего мне даже пришлось заглянуть в крайне необычные для меня места.

Сначала я побывал у входа в бывшую уличную забегаловку с террасой, прежде служившей причалом для воздушного транспорта вроде флаеров и эйрбайков, а теперь ставшей частью улицы, где пообщался с трио пыльных древних дедков, занимающихся продажей всякого барахла вроде ершиков для унитаза, ржавых шестеренок и покрытых известковым говном моллюсков пластиковых стаканов. Получив от них немало информации в обмен на несколько песо, я двинулся дальше по кольцу улиц, изредка смещаясь с одного радиуса на другой, опять задавая вопросы, изредка задерживаясь выпить стаканчик неплохого здешнего кофе, возвращаясь обратно перпендикулярными главным улицам переулкам и так час за часом, наматывая одну тысячу шагов за другой. Хоть какое-то веселье случилось как раз в одном из темных переулков ближе к вечеру, где на меня совершили попытку нападения, начавшуюся с торжественного выхода двухметрового громилы мне навстречу, плевка сквозь зубы на мой левый мокасин и вопроса есть ли у меня песо. Следом за ним вышли еще трое, старательно раздувая зобы и напрягая бицепсы. Через пару минут, вытирая оплеванный мокасин о смирно лежащего в бессознанке щеку любившего прежде плеваться сквозь клыки и ныне беззубого громилы, я вежливо задал несколько вопросов его постанывающему дружку со сломанными руками, а затем просто ушел, позволив им дышать дальше. Хотелось их прибить, но я сдержался — если есть свидетели, то об этом быстро узнают, меня попытаются арестовать… и придется уходить под те самые мостовые или вообще покидать Церру. А я только на работу устроился… и кормежка неплохая…

Ближе к ночи, успев изучить городские хитросплетения рядом с зданием Кабреро и барачным селением, проработав маршрут доставки крупногабаритного товара, я выбрал наиболее подходящую точку, занял позицию за чуть сдвинутыми кадками с растениями и стал терпеливо ждать, перекусывая тако с острой мясной начинкой и запивая продезинфицированным двойной дозой самогона кисловатым компотом проданным уличным торговцем в треснутой бутылке из-под шампанского, клявшегося пропитыми почками своей бабки, что все максимально свежее.

Нужный мне объект появился, как только я проглотил последний кусок тако и запил его последним глотком освежающего напитка. Люблю, когда все вовремя…

Дождавшись, когда трое горланящих пьяные угрозы идущих в обнимку пошатывающихся гоблина минуют меня и убедившись, что по обе стороны переулка никого нет, я перехватил бутылку шампанского другим хватом, вышел из укрытия и один за другим нанес три быстрых удара по так удобно подставленным затылкам. Двое крайних без вскрика повалились на каменные плиты, центральный тоже начал заваливаться, но я подставил плечо, подхватил, выпрямился тушу и быстро ушел, двигаясь заранее проработанным маршрутом. Бутылку я унес с собой — на случай если придется дать добавки, ну и чтобы не оставлять слишком приметной посудины. Продавец стритфуда может и вспомнить харю того, кому он продал емкость для компота…

* * *

Он очнулся от резкой и наверняка невыносимой боли, задергался что есть сил, пытаясь вырваться, но все что у него вышло так это оглушительно заорать и обоссаться. Покрутив в пальцах отрезанный мизинец срезанный с его правой ноги, я швырнул обрубок в полный темной водой булькающий дверной проем с распахнутой позеленелой дверью и кусок плоти тут же был проглочен жадной пастью, а мелькнувшая в двери огромная рыба поплыла дальше. Крик висящего на стене голого мужика резко оборвался, но тишина висела недолго и, тряся всколоченной головой, вислоусый и некогда мускулистый, а теперь просто оплывший мужик лет пятидесяти перепугано забормотал какую-то молитву, выпученными глазами смотря как слетающие с его разбитого носа капли крови почему-то не падают ему на грудь, а улетают в центр дверного проема, где под бурлящей поверхностью воды продолжает мелькать рыба. Долго же он осознает… сказывается количество выпитого и скуренного…

До него никак не доходило, что на самом деле он подвешен к потолку, где я закрепил его бухтами проходящих там и давно уже ни к чему не подключенных проводов. А дверь с бурлящей водой на самом деле расположена не в стене, а в полу, потому что это здание давным-давно опрокинулось и легло горизонтально, а поверх него положили мостовую. Часть комнатушек без окон сохранили в себе воздух и даже обзавелись какой-то не требующей солнца растительностью, покрывшей стены и пол, под ногами хрустели мелкие рыбные кости, а в углу валялся скелет с проломленным черепом. Сначала я хотел утащить добычу просто в сумрак, но различил смутные очертания узкого и некогда высокого здания, трупом протянувшемся под ногами ныне живущих гоблинов и опознал стандартную постройку социального жилья, прежде именуемого «гробовыми». Я пару раз нырнул и наконец нашел идеальное место для беседы, едва не утопив упырка во время транспортировки — надо же было ему очнуться в самый неподходящий момент и обнаружить себя под водой и с зажатыми чьей-то ладонью носом и ртом.

Подняв руку, я похлопал его по мясистой трясущейся щеке и пояснил:

— Не ссы, гоблин. Дверь не в стене, а в полу, это не дверь в ад, и она не вытягивает из тебя кровь, как ты щас бубнил. Сама комната в упавшем здании, а оно под водой. Мы в воздушном мешке. Знаешь, что самое смешное, сеньор Герман Франко? Смешно то, что когда я первый раз в жизни появился в этот тогда еще процветающий, но уже гниющий заживо город, то несколько ночей провел именно в таком вот здании с крохотными комнатушками без окон, где с трудом помещается одна койка и висящий над ней бубнивый экран с сериалами… И вот мы снова здесь — только теперь ты бубнишь вместо экрана — прервавший скулеж мокрый мужик выпучил затуманенные страхом и остатками алкоголя глаза чуть сильнее и я кивнул — Да, я знаю твое имя и знаю кто ты такой. Так что можешь не тратить силы и время на попытку испугать меня. Ты у нас матерый второй помощник лидера так называемого гражданского патруля этого городского района — а район у вас тут непростой, население сложное, много чужаков, работать тяжело, но вы справляетесь, верно?

Облизав губы, он дернулся всем телом, отчего опутывающие его провода в лопнувших пластиковых гофрах сухо зашелестели как сбрасывающие старую шкуру змеи и хотел что-то сказать, но я вогнал ему в пасть смотанный из его же трусов кляп и покачал головой:

— Не. Пока заткнись. Говорить будешь, когда я скажу и это будут четкие и ясные ответы на мои вопросы. Решишь отмолчаться, солжешь или попытаешься что-то недоговорить — порежу тебя на мелкие куски и на твоих же глазах скормлю уже попробовавшему твою вонючую кровь рыбьему населению. И будет это примерно вот так… — лезвие навахи легко вошло в плоть, замычавшего мужика затрясло, а в воду полетел очередной мизинец — на этот раз с левой руки.

Дождавшись, когда жертва затихнет, чуть ли не завороженно наблюдая за вылезшими ненадолго из воды длинными усами какого-то ракообразного, я продолжил объяснять:

— Планы на эту ночь у тебя такие — сегодня ты умрешь, сеньор Герман Франко, так же в прошлом известный как Силач Франко. Ты умрешь при любом раскладе. Других вариантов нет.

Трясущийся от боли, страха и непонимания жалкий членосос попытался что-то сказать в свои обоссанные трусы и кое-как разобрав пару слов, я усмехнулся:

— Да мне плевать что ты не смотришь на мое лицо. Ты умрешь по другой причине. Что? Опять хочешь что-то сказать? — я выдернул кляп из его рта и, сделав несколько жадных вдохов, так как одной незабитой кровью ноздри было маловато, он поспешно выдавил:

— Я честный человек, амиго! И при деньгах! Договоримся!

— Честный? Ты?

— Да! Я!

— Ты лжешь как срешь, верно? Обильно, легко и без каких-либо моральных запоров. Да?

— А?

— Понимаешь в чем проблема, ублюдок… у вас здесь в Церре многое уже как в прежние древние времена — вы снова породили бюрократию. Возродили ее из небытия. Все аспекты вашего руинного бытия начинают систематизироваться и, что самое для тебя плохое, многие события начинают повторяться, сравниваться и даже записываться. Лет триста с лишним назад записывали вообще все — сколько трудяга сидел за рабочим экраном и как быстро печатал, как часто и как тщательно мыли сортиры, сколько клетчатки было в твоем дерьме, как часто покупал алкоголь, сколько раз мастурбировал и какой именно вид порно тебя возбуждал больше всего… все это сохранялось, заносилось в каталоги…

— Я не понимаю… не понимаю…

— У вас пока не так, но дальше… а что будет дальше ты не узнаешь — потому что сегодня сдохнешь.

— Послушай… вижу тебе не очень хорошо… или слишком хорошо — я могу помочь и с тем, и с другим. У меня много связей…

— Вот про твои связи я и хочу узнать — кивнул я — Но пока что заткнись и смотри на кормящихся твоей кровью рыбок.

— Я…

— Кляп воткну — пообещал я и Франко тут же заткнулся.

Другого я и не ожидал — раз он десятилетия служил в патруле в муках и боли рождающегося государства, то не раз кого-то истязал, присутствовал на пытках, выбивал признания и затыкал болтливые рты. Весь его опыт сейчас буквально кричал — не стоит пререкаться с этим незнакомым гоблином с острой навахой в руке, стоящим не так уж далеко от его сморщенных волосатых причиндал, висящих как раз над дверью с голодными ртами.

Одобряюще кивнув, я продолжил:

— Я говорил про повторяющиеся события. Помнишь? — дождавшись его кивка, я отошел на шаг от щупающих пол и воздух длинных усов, высунувшихся из воды — Вы народом избранный городской патруль. Понятно, что никто вас нахер не выбирал и вы чуть ли не силой выбиваете из своего района так называемые пожертвования, но самые лихие времена у вас уже лет пятнадцать как позади, наступает законность, правящие роды стараются привлечь сюда больше населения и поэтому вам приходится не только гайки ослаблять и больше не бить рожи непокорных, а еще и ласково их увещевать и воспитывать. И что самое для вас хреновое — вам теперь приходится доказывать населению свою компетентность. Тебе знакомо слово «компетентность», упырок?

Франко часто покивал, высморкал из носа кровавый сгусток, и мы вместе посмотрели, как он шлепается в темную воду.

— Какой ты у нас смышленый и все прямо знающий… Но я все же поясню — теперь городским патрулям приходится устраивать настоящие шоу для населения. Вы старательно отрабатываете эвакуацию зданий при воображаемых землетрясениях, при скоплении народа показываете как быстро можете унять любую драку, задержать подозреваемого, вырвать ребенка из пасти вылезшей на вечернюю охоту подводной твари… — выдержав долгую паузу, я добавил — А еще вы любите показывать как умело спасаете погибающих в огне жителей… как шустро прибываете к месту пожара… и как профессионально тушите его. Да, сеньор Франко?

Он все еще не догонял и только поэтому опять мелко покивал, радуясь, что я не отрезаю от него куски, а просто разговариваю.

— Вы отвечаете за тот самый конкретный городской район что прямо над нами — я ткнул клинком ножа в потолок, едва не проткнув ему дрожащую ляжку — И вам надо отдать должное — вы сумели добиться результатов. Теперь каждый район в Церре гордится своими патрульными, сравнивает их достоинства и недостатки, остро переживает их неудачи как свои собственные, долго помнит о каждом успехе и провале, о каждом результате городских соревнований патруля… А это как хорошо, так и плохо. Для тебя — плохо. Я уже давно расспрашиваю местных старожилов о разном, а сегодня прошелся еще раз, задал пару вопросов старикам там и здесь… а дальше на меня полилось всякое бурным потоком… в том числе и о тебе, сеньор Франко. И знаешь — говорили немало хорошего. Что мол мужик ты жесткий, но обычных работяг не прессуешь, всегда даешь второй шанс мелким преступникам… я чуть восторженную слезу не пустил пока слушал. И особо они хвалили твою невероятную быстроту действий при любом пожаре в твоем районе — да ты порой и в чужие кварталы раньше других успевал. Медали получил, грамоты настенные — вы даже это возродили из небытия. И неудивительно что ты такой крутой в деле борьбы с огнем. Ведь в городском патруле этого немаленького запутанного как лабиринт района ты как раз тот, кто отвечает за тушение пожаров. И команда у тебя умело выдрессированная, оснащенная всем необходимым, включая ручные насосы и рукава для подачи морской воды. Все знают, что однажды ты буквально шкуру спустил с дежурящего на крыше высотки, проспавшего начало пожара. И раз ты такой весь из себя крутой и бдительный пожарный… то поясни-ка мне, сеньор Франко — почему ты так позорно опоздал на тушение полыхнувшего со всех четырех углов семейного барака, где живьем сгорела целая куча детишек?..

Я заглянул в его глаза, он заглянул в мои… и у него задрожала челюсть. Я уже не раз видел этот момент и каждый раз он был иным — момент, когда приговоренный понимает, что смерть неизбежна. Только что он уверился — сегодня он умрет.

— И ладно бы опоздал только ты — хмыкнув, я ударил ногой, и выползшее из воды огромное ракообразное с треском улетело обратно — Но и остальные припозднились — вот ведь какая трагедия чисто случайная, да? Оказалось, что часть твоего подразделения ушла в отпуск, несколько вздумавших тебе дерзить бездельников ты уволил с позором — но после пожара тихо вернул их обратно почему-то. Остальные были на месте и дежурный даже не проспал вспышку поджога, но вот что удивительно — рванувшие к машине новички сначала долго не могли открыть вклинившие ворота, потом не смогли запустить имеющуюся у вас колесную платформу с электроприводом. Пока они нашли повозку, пока перегрузили снаряжение, пока прикатили ее в барачный городок… уже было поздно. А ты появился у барака чуть раньше них, сразу включился в дело, сам качал насосы, потом вырвал брандспойт, окатил себя водой, подошел чуть ли не вплотную, вбивая струю воды в пылающие окна… настоящий герой Церры — простой пожарник сеньор Франко по прозвищу Силач… Все выглядело как трагичное стечение обстоятельств. Ты так старался, что даже ожоги получил. На следующий день тебя не ругали, а восславляли… Вот только на твою беду, говноед сеньор Франко, я не верю в совпадения. Во всяком случае тогда, когда тем же вечером в здание Кабреро, воспользовавшись тем, что почти все рванули тушить пожар, проник некто и перерезал глотку одному из братьев Кабреро… А еще на твою беду, когда мне надо, я умею не только убивать, но и задавать вопросы, слушать, отсеивать ненужное и делать нехорошие для тебя выводы. Вы суки провернули обычную отвлекающую операцию, в качестве цели выбрав семейный барак, где в том числе жили и семьи охранников — а те бросили пост и рванули спасать родных. А кто бы не рванул, когда видишь со своего поста как валит дым из окна детской, где спали твои детишки, верно? Тем более, когда не почему-то не видишь несущихся во весь опор доблестных пожарных…

— Я не… — его челюсть уже не дрожала, а ходила ходуном, глаза вылазили из орбит, а пот срывался с трясущегося тела частой капелью — Я не…

— Тебе либо щедро заплатили… либо приказали.

— Мне… я…

— Да?

— Послушай… ты ошибаешься, амиго. Так сложилось, что… А-А-А-А-А! — он мелко затрясся как от удара электротоком, изогнувшись в проводах и глядя на вошедший ему в живот клинок навахи — А-А-А-А!

— Выпотрошу — пообещал я.

— Не было! У меня не было выбора! — он орал во всю силу глотки, но меня это мало беспокоило, учитывая наше местоположение — Не было! Я сам бы никогда! Никогда! Это же дети! Господи! Это же дети! А они в пепел! Но выбора не было! Он говорит — ты делаешь! Он дал мне на подготовку три дня… он сказал какой барак поджечь…

— Ты сам поджег?

— Нет! Нет! Я бы никогда!

— Кто поджигал?

— Ордитто! Ордитто Скамг и Тревор Ганкчи!

— Где они?

— Рыбы сожрали. Ордито придушил Тревора, а я перерезал глотку ему самому. Ну и к рыбам их — по приказу. Но я сделал это с радостью! Ты пойми… ты просто пойми — я ведь с тех пор бухаю каждый день! Они мне снятся — эти кричащие в огне дети! Снятся мне! Они сгорели вместе с моей проклятой навеки душой! Но что я мог поделать⁈

— Отказаться? — предположил я.

— И сдохнуть?

— Как вариант — да — кивнул я — Ну или вспороть глотку тому, кто предложил в качестве отвлечения сжечь живьем детей. А потом убить тех, кто придет мстить за ублюдка. И продолжать убивать пока сам не сдохнешь. Как тебе такой вариант, герой пожарник сеньор Франко?

Он отвел глаза, а я, понимающе усмехнувшись, похлопал его лезвием навахи по щеке:

— А чего ты до сих пор жив, сеньор Франко? Есть законы заговора и по этим законам ты должен был отправиться кормить рыб следом за Ордитто и Тревором. А ты до сих пор живой, висишь тут хером вниз…

— Я… у меня родственники. Один прямо высоко. Он и… он и приказал.

Я понимающе кивнул и спросил главное:

— Кто? Кто отдал приказ? И прежде, чем ответить, вдумайся вот во что — солжешь, я пойму и отрежу от тебя огромный кусок. Или с ласковой осторожностью вспорю тебе живот, вытащу петли кишок и окуну их в вечно жадный до жратвы океан под тобой. И ты будешь смотреть как всякие там креветки, омары, рыба и прочие твари наслаждаются свежайшим икудзукури с говном… твою мать… опять я вспомнил то сраное рагу…

— Что? Я не… я не… я…

— Но главное, что ты должен понять — врать смысла нет… — я снова заглянул ему в глаза — Да и зачем тебе лгать, Франко? Вдумайся в это. Зачем? Ты все равно умрешь. Но либо ты солжешь и защитишь того, кто сделал тебя детоубийцей… либо назовешь его имя, чтобы он не остался безнаказанным. А я сделаю так, чтобы умирал он в муках.

Франко рассмеялся. Сквозь боль, страх и обреченность он все же смеялся, хотя эти клокочущие надрывные всхлипы мало походили на звуки веселья.

— Ты… ты его?

— Я его — подтвердил я спокойно.

— Я — мелкая рыбешка. А он… он высоко… Тебе не дотянуться, каброн! Ты сдохнешь пытаясь!

— Его имя?

— Я скажу тебе его имя, незнакомец с ножом и смертью в глазах — выдохнул Франко — Скажу, если пообещаешь влить в меня содержимое той бутылки, что была у меня в штанах. Она еще есть?

— Есть.

— Цела?

— Цела.

— Уговор?

— Да — кивнул я — А просить быстрой смерти не станешь?

Привязанный к потолку Франко медленно кивнул:

— Я хотел. Хотел попросить. Но потом заглянул к тебе в глаза… знаешь, будь у меня в руке пистолет и увидь я такие глаза… я бы выстрелил в каждый из них раз по десять… ты убийца. Ты палач…

— Верно.

— Я назову тебе имя. А потом ты дашь мне выпить всю бутылку… и делай со мной что хочешь. Думаю, нет смысла просить позаботиться о моем теле?

— Никакого. О тебе позаботится океан. Ему не привыкать глотать всякое дерьмо.

— Что ж… тоже неплохо — тяжело сглотнув, он посмотрел как я достаю из комка его одежду почти полную бутылку самогона, затем сделал большой глоток и, когда я забрал пойло, он тихо произнес нужное мне имя.

Я повторил услышанное. Он кивнул и добавил несколько предложений. Потом он начал жадно глотать самогон, вывернув голову вбок, сквозь кашель загоняя в себя атомной крепости пойло и не сводя взгляда остекленевших глаз с поблескивающей в свете уже тускнеющего фонаря навахи в моей руке…

Отправить