Глава четвёртая

Чтобы попасть в нужное место, мне впервые за много дней пришлось шагать, а не плыть. Вода тут была и совсем рядом, она слышалась ушами и чувствовалась пятками, когда волны ударялись о вбитые в дно сваи, поддерживающие положенные на них бетонные и каменные плиты различных размеров, но схожей толщины. Работа была проделана немалая, а поверх каменного поля возвели множество длинных бараков с односкатными крышами, поделенных на множество клетушек. Земли как таковой нет, но растущие в кадках деревья дают тень, заодно принося различные плоды, охраняемые дремлющими под их сенью сонными матронами. Детей не так много, но они есть. И беременных женщин я встретил аж двух — и это за десять минут не слишком быстрой ходьбы. Выводов я пока никаких не делал, складывая всю новую информацию в голову до момента, когда будет время все обдумать. За распахнутыми дверями бараков царил сумрак, сквозь который едва проглядывались спящие в духоте полунагие обитатели, хотя многие предпочли избавиться вообще от всего. С развешанным постиранным бельем соседствовали свисающие с крючьев рыбацкие сети, к стенам прислонены различные инструменты, а чуть позже мне пришлось посторониться, чтобы пропустить догнавшую меня телегу с огромной бочкой, которую тормозили сразу трое мужиков с помощью трещащего от напряжения рычага. Следом вели двух послушных буйволов, окутанных облачками мошкары. Когда бочка остановилась, один из мужчин схватил лежащий на телеге шланг, другой откинул с каменного резервуара крышку и внутрь хлынула вода. Сонные обитатели все видели, но никто даже с места не двинулся — тоже показатель. Я подошел ближе, доставая из мешка давно пустую тыквенную флягу, взятую у Мумнбы, и мужик со шлангом сразу кивнул — наполняй. Налив до горлышка, я вопросительно глянул на него, но он лишь отмахнулся — шагай мол. Отходя, я принюхался, сделал осторожный глоток и убедился — обычная пресная вода и достаточно чистая. Бесплатно. И откуда такая щедрость в тонущем в морской воде руинном городе?

За барачным городком, что напомнил мне давно оставленный Уголек, расположенный у стального зева Зомбилэнда, начиналась одна из портовых зон Церры. Местность пошла на понижение, каменные плиты медленно уходили под воду и наконец утонули, а дальше меня повела широкая деревянная дорога на сваях. Еще десяток метров по ней и глубина вокруг выросла примерно вдвое, на воде запрыгали привязанные к сваям небольшие лодки. Кое-где сидели старики с нахлобученными на лбы соломенными шляпами и удочками, больше занимаясь пивом и болтовней, чем ловлей. Я шагал дальше, легко расходясь с усталыми, но вполне довольными жизнью встречными, о чем-то спорящими, тащащими вручную и везущими различные грузы на деревянных тачках, пока наконец не дошел до трапециевидной формы кирпичного чуть перекошенного здания с идущей по фасаду огромной трещиной, заделанной бетоном.

Здание со шрамом — не мое. Сухой крытый док — огромные ворота в торце распахнуты, видны поддерживающие сохраненный верхний этаж и крышу сваи. Здание это я смутно помнил из прежних времен и вроде как в нем было не меньше шести этажей. Под воротами видна побелевшая от соли металлическая кромка отгораживающей воду стены, а во внутреннем пространстве свободно разместились сразу три баржи. Две старые и вроде как на ремонте, еще одну только строят и там больше всего суеты. Покосившись на намалеванного много где однорогого красного быка, я пробежался глазами по стоящим у стены бездельников и сходу вычислил среди них неплохо маскирующуюся охрану. Но подходить к ним само собой не стал, просто направившись к открытым воротам. Дойти до них мне не дали — от стены меня окликнул прижавшийся к ней задом широкоплечий парень в дырявой майке, серых шортах по колено и с нехилыми бицепсами, на каждом из которых был вытатуирован все тот же бык. На веревочной перевязи через плечо свисал мачете в ножнах.

— Эй, пеон! Ты не заблудился?

Глянув на крикуна, я больше никак не отреагировал, продолжая шагать.

— Эй! Я тебе говорю! Сюда подошел! — голос парня дрогнул и едва не сорвался на фальцет.

Остановившись, я окинул его спокойным взглядом и столь же спокойно и дружелюбно спросил:

— А сам чего не подходишь? Жопа стену всосала?

Один из пьющих что-то из бутылки поперхнулся, закашлялся, орошая соседей и выронил тару. Бутылка со стуком ударилась о доски, покатилась и закрутилась у моей ноги. Когда она замерла, парень с бицухами наоборот отмер и неспешно подался вперед, поигрывая руками так, как разминаются перед дракой. В этот момент я издал губами долгий чмокающий звук. Парень снова замер. А я кивнул:

— Ну вот. Отсосалась. Штукатурку только из ануса вытряхни. И идем поговорим.

— Зря ты нарываешься! — предостерегающе произнес сидящий прямо на досках почти голый костлявый старик, скручивающий самокрутку — Он хороший боец! Лучше отступись, незнакомец.

— Боец? — повторил я с недоумевающим видом — Да я не драться пришел, а поговорить. Работу ищу.

— А нашел кровь! — бросил мне в лицо стремительно подошедший парень, одновременно выбрасывая вперед правый кулак.

Его слова задели мои уши, а вот кулак прошел мимо, равно как и второй идущий следом удар. Парню надо отдать должное — равновесие он удержал, сумел резко повернуться и повторить серию, на этот раз добавив к ней удар ногой. И опять промахнулся, а получив от меня толчок ладонью в плечо, закрутился, сделал пару неловких шагов и рухнул с края дощатого причала в воду, но еще до того, как он коснулся тупой башкой гребня волны, я присел на корточки рядом со стариком и щелкнул зажигалкой, подкуривая ему самокрутку. Старик хекнул, глубоко затянулся и, выдыхая дым, задумчиво покрутил головой:

— И что за работу ты ищешь?

Сидя рядом с ним, я пожал плечами:

— Да я разное умею.

— Но больше по части мордобоя, да? — его внимательный взгляд скользнул по моим ладоням, на миг впился в шею, где хватало старых шрамов и рубцов — И под пулями бывал.

— Случалось — кивнул я.

С плеском выбравшийся на причал парень с бицепсами содрал с себя безрукавку, проревел что-то непонятное, шагнул ко мне и… замер на месте, когда наткнулся на холодный взгляд беседующего со мной старика.

— Да я его прибью, дон Кабреро!

— Не прибьешь — старик снова пыхнул дымом и потянулся за разложенными на досках вещами — Не сможешь.

— Я боец!

— Ты? Да, ты боец. Но не лучше его. Захоти он — и ты бы уже валялся в отключке со сломанным носом. Но он не захотел, и ты всего лишь искупался и как мне кажется, тебе стоит быть за это благодарным, Пепито — переведя глаза на меня, дон Кабреро поднялся, закинул шмотки на жилистое плечо и качнул головой на здание — Пошли в тенечке поболтаем. Хватит с меня на сегодня солнечных ванн. Один хер от ревматизма не помогает, что бы там не болтал старый док Галлуэй.

Я пожал плечами:

— Можно и в тенечке поболтать. Можно и здесь.

— В мешке что?

— Вещи мои.

— И что за вещи?

— Да обычный набор каждого нормального мужика — чуток грязного шмотья, чуток монет и два ствола. Ну и кусок пахнущего жопой мыла.

— И ты так просто в этом признался? — приостановившись, старик окинул меня задумчивым взором.

— В том, что ношу с собой нестиранные трусы?

— В Церре нельзя владеть огнестрельным оружием. Если нашел — сдаешь куда надо, получаешь немало песо и радостно тратишь на самогон и девочек — говоря, старик не сводил с меня глаз, явно пытаясь прочесть эмоции.

Я снова пожал плечами.

— Ваших порядков не знаю. Недавно здесь.

— Иди за мной — он, чуть косолапя и припадая на правую ногу, зашагал ко входу в здание, я пошел за ним, оставляя любопытную толпу и бурого от злости искупавшегося парня позади. Старик не смотрел на меня, но это не мешало ему задавать вопросы.

— Откуда ты?

— Приплыл с юга.

— Прямо вот с юга?

— Приплыл с юга, а в океан вошел с запада, но опять же далеко на юге отсюда.

— Как далеко?

— Очень далеко. Недели и недели пути.

— На чем добрался?

— Плот.

— Путешествуешь в одиночку?

— Верно.

— А чего тебе дома не сиделось?

— Я беглый.

— От кого бежал?

— От накопившихся проблем.

— И что за проблемы?

— Серьезные.

— Кровью пахнут?

— Скорее кровью залиты.

— Многих убил?

— Многих.

— И была причина?

— Да.

— Серьезная?

— Для меня — да.

— Вендетта?

— Можно сказать и так.

— Тебя ищут?

— Кто знает… но вряд ли — я ушел далеко.

— Но назад тебе ходу нет?

— Верно.

— Служил одному или разным хозяевам?

— Разным.

— Тебе приходилось предавать нанимателя, чужак?

— Да.

— И почему же ты так поступил?

— Он не сдержал слова.

— И что ты с ним сделал за это?

— Пытался убить.

— И как?

— Не получилось.

— А он тебя?

— Да.

— И у него тоже не получилось раз ты жив. И вот ты здесь…

— Да.

— С руками по локоть в чужой крови.

— Да.

— И как тебя звать?

— Ба-ар.

— Выдумал или так мама назвала?

— Выдумал.

— Правильный ход. Ко мне тебя кто послал?

— Хозяйка кантины. Но ты и так это знаешь.

— С чего ты взял?

— Она предупредила тебя. И ты лениво ждал меня, подпаливая старую кожу на солнце.

— Ты ведь лжешь.

— Нет.

— Ты прокололся, Ба-ар.

— Ты это о чем?

— Ты знал меня в лицо.

— Нет.

— Но ты сходу подсел именно ко мне.

— Верно.

— Хочешь сказать — угадал?

— Не угадал. Увидел.

— Это как?

— Не каждый день увидишь, как кучка мускулистых парней с ножами на виду и спрятанным огнестрелом с придыханием наблюдают как тощий старик принимает солнечные ванны, подставляя палящим лучам прикрытую красным лоскутком власяную кучу седого лобка. Тут два варианта — либо все они повернуты на твоей увядшей красоте и мечтают присунуть тебе промеж дряблых…

— Эй!

— Либо ты их босс.

— Я их босс.

— Да я так и понял.

— Я владелец этой части дока. Я здесь хозяин.

— Знаю.

— Могу приказать — и больше тебя никто и никогда не увидит. Разве что любящие рыться в донном иле рыбы.

— Они могут попробовать.

— Не боишься?

— Нет.

— Ты не засланный ко мне?

— Нет.

— И тебе просто нужна работа?

— Да.

— Любая?

— Оплачиваемая.

— Постоянная?

— Временная.

— С чего так?

К этому моменту быстрого диалога мы успели подняться по крутым стальным лестницам слева у входа, миновать пару дверей верхнего этажа и оказаться в просторной комнате с выходящими на центральную площадь Церры четырьмя арочными окнами — и даже застекленным. Это был рабочий кабинет, где витал неистребимый запах крепкого табака и самогона. В центре большой прямоугольный стол с моделями нескольких барж, парой парусников и вроде как круизным лайнером с древних времен. Еще один стол у дальней стены, а за ним отделанное вытертой кожей кресло с высокой спинкой. На этом столе ничего кроме бутылки и одного хрустального бокала. На стене над креслом вставший на дыбы красный однорогий бык. Содрав с древней бронзовой настенной вешалки серый халат, дон Кабреро накинул его на себя, затянул пояс и с облегченным стоном медленно опустился в кресло.

— Эти лестницы убивают мои больные колени — вздохнул он — Ревматизм и возраст… тебе не понять — ты молод. Если доживешь до моих лет — поймешь.

Я промолчал, стоя перед его столом и рассматривая однорогого быка.

— Так почему ты хочешь работать на меня только временно?

— Надо подзаработать нормально денег. Потом я отправлюсь дальше.

— Куда?

— Скорей всего на север.

— И почему я должен тебе верить, человек с выдуманным именем и темным прошлым?

— А не надо мне верить.

— Нет?

— Нет. Мне не нужна работа, требующая твоего доверия, дон. Мне нужна просто работа. Работа пусть рисковая, но хорошо оплачиваемая. Я отработаю, подниму денег… и мы попрощаемся.

— Хм… честный ответ. Знаешь, обычно, когда кто-то просит у меня работу то первым делом клянется в верности до гроба.

— Я не стану.

— Да я уже понял. Вышибалой в кантине трудиться приходилось?

— Да.

— Что за стволы у тебя в мешке за плечом?

— Револьвер и винтовка.

— Новодел?

— Относительный.

— Что за винтовка?

— Магазинная. Ручная перезарядка.

— Стволы продашь?

— Нет.

— Сдашь на хранение?

— Смешно…

— Мое слово железо. Если сказал верну — значит верну.

— Но ты слова не давал.

— А ты молодец, Ба-ар — усмехнувшись, он налил себе в хрустальный бокал на два пальца и разом выпил — Уф-ф-ф… Ладно! Мы сделаем так — ты оставляешь стволы здесь у меня. Кладешь вот на этот стол. И поверь — я делаю тебе услугу. Если тебя остановит патруль и проверит мешок… проблем не оберешься.

— И ты вернешь мне стволы?

— Верну. Такой вот я странный старик, держащий слово и живущий по понятиям прошлых времен, когда Церра действительно цвела и пахла. К тому же… винтовка с ручной перезарядкой? Револьвер? Смешно… здесь все мечтают о пулеметах.

— Мечта достойная.

— Ха! Я нанимаю тебя вышибалой.

— Работа по деньгам так себе… а мне нужна хорошо оплачиваемая работа.

— Я нанимаю тебя вышибалой! И работать будешь тут неподалеку — в Торо Рохо! Это мое заведение. — он повысил голос и заговорил жестче — Ты делаешь что положено, вечерами следишь за порядком вместе с другими моими парнями. А там дальше… посмотрим… Сначала покажи себя в деле.

— Долго показывать не смогу — предупредил я — Корни здесь пускать не собираюсь.

— Покажи себя в деле — повторил дон Кабреро и налил себе еще самогона — А там посмотрим. Перед тем как уйти оставь стволы на том большом столе. Там внизу отыщи рыжего Анцлето — он покажет тебе где твоя койка и все остальное. Ты понял, Ба-ар?

— Я понял — кивнул я и повернулся к нему спиной — И скажи тому, кто держит мою башку на прицеле, чтобы не нервничал пока я копаюсь в мешке. Ведь если он выстрелит и промахнется… я кровью из его оторванных яиц такого же быка на другой стене нарисую.

Выдержав паузу, Кабреро хрипло рассмеялся:

— Неплохо. Начинаю верить в твою наблюдательность — хотя об этом говорила и донья Мардиппи. Как догадался?

— А с чего бы тебе оставаться наедине с незнакомцем вроде меня? Ты старый и ревматичный. А я тот, кто искупал Пепито. Меня держали на прицеле все то время, пока я шел к твоему зданию, пока купал Пепито и поднимался с тобой по всем этим лестницам. И сейчас меня выцеливают минимум двое — ну чтобы наверняка. Один скорей всего вон за той как-то слишком утонувшей в стене картиной с улыбающейся девкой. Второй телохранитель… я бы оборудовал себе постоянное логово над потолком — мельком глянув на потемневший от времени деревянный потолок, я вернул взгляд к столу, на который методично выкладывал части разобранного оружия — Вот только нахера обычному владельцу доков такие меры предосторожности?

— Знаешь почему у красного быка на столе только один рог?

— Не-а.

— Потому что второй рог обозначал моего старшего брата. Мы вместе основали это дело. Вместе здесь все поднимали. А потом его убили. И я до сих пор не отыскал его убийц. С тех пор у красного быка только один рог. И с тех пор за картиной стоит умелый стрелок с дробовиком.

— Твоего брата убили здесь?

— Да. За этим самым столом. Ему перерезали горло столь сильным и глубоким ударом, что его голова запрокинулась назад и повисла на лоскутке, а фонтан крови ударил в потолок. Потребовалось немало времени, чтобы оттереть здесь все.

— И давно это случилось?

— Несколько лет назад. А что?

— Да так — я уже не знаю в какой раз пожал плечами и закинул полегчавший мешок за плечо — Ну так я пошел искать рыжего Анцлето?

— И даже не станешь торговаться по оплате за твои труды, Ба-ар?

— Так я уже.

— Это когда?

— Когда сказал, что работа мне нужна хорошо оплачиваемая.

Дон Кабреро выдержал паузу, затем медленно кивнул и молча махнул рукой в сторону двери. Намек я понял и двинулся на выход.

Ну… неплохо в целом. Новое начало пока лучше прежнего нового начала. Тут руки-ноги родные и работа обещает быть веселее, чем таскание серой слизи в стальных ведрах…

* * *

— Да что ж ты делаешь, сраного дерьма кусок⁈ Льешь масло для розжига как ссышь — ручьем! Обречен! Обречен такой народ!

Рыжий Анцлето, как всегда, с неугасимым надрывом исполняет свое утреннее шоу. И не дает поспать вернувшимся с ночной смены усталым гоблинам. И мне. Но мне плевать — вполне хватило пяти часов сна и проснулся я уже давно.

— Капать маслом надо! Капать, а не лить! Так как отец твой сраный накапал в твою мать — скудно! И родился такой как ты — скудоумный и расточительный сученыш! Нет вы только посмотрите на этого ублюдка — вылил на дрова чуть ли не полбутылки масла! Ты его покупаешь что ли⁈ Ты⁈ Нет не ты, а дон Кабреро! Это его деньги ты льешь в пламя, дерьма кусок! И потому будь бережлив! — за огненным спичем последовал звонкий шлепок удара и болезненный вскрик отхватившего оплеуху подростка.

Лежа на верхнем месте трёхъярусной кровати, вытянув уложенные на мешок ноги, закинув одну руку за голову, другой я подкидывал над собой метательный нож, раз за разом втыкая его в потолочную балку, затем дергая за тонкую веревку чтобы выдернуть оружие и перехватить до того, как нож воткнется в меня. Отличное упражнение для меткости и рефлексов. Главное не упустить летящий вниз нож. На соседней койке лежал на боку мрачный как туча Фокки, баюкающий глубоко прорезанный, а затем зашитый палец — он попытался повторить фокус с ножом за мной следом, даже поймал, но отточенное лезвие быстро доказало, что не любит тесных потных обнимашек. Еще один «пробовальщик» с глубоким ранением живота отлеживался дальше по коридору в комнате отведенной для больных и раненых, где за ними приглядывала тучная Зулейха, ни хера не понимающая в медицине, верящая что в каждом живом существе живут по три духа, никогда не бывающая трезвой, но при этом умеющая отлично зашить любую рану той же иглой, которой штопала грязные трусы своего муженька, а ее любым средством дезинфекции предметов и ранений был ее же мощный самогонный выдох после большого глотка прямо из горлышка. Чудо, а не доктор. Побольше бы таких. И глаза у нее добрые — но только не с раннего утра пока она страдает в похмельных муках, ожидая полудня, чтобы сделать первый бодрящий глоток горлодера — один из трех живущих в ее необъятном теле духов запретил ей прикладываться к бутылке раньше. Каждое утро она громко и яростно спорила с ним, пытаясь переубедить — и сейчас раскаты ее хриплых стенаний разносились по коридору. Рыжий Анцлето и жирная Зулейха, работая в отточенном годами тандеме, отлично умели сделать утро каждому из обитающих в этой части верхнего этажа бедолаг, приучившихся либо просыпаться пораньше, либо перед сном втыкать в уши затычки так глубоко, чтобы они аж в мозжечок вминались.

Койка под мной вздрогнула, передавая пошедший через пол тяжелый толчок, отдавшийся по всему зданию. От этого не помогут даже затычки в ушах. Спящие всхрапнули, кто-то от неожиданности дернулся и только они начали затихать, беззвучный толчок повторился. Выдернув нож из балки, я поймал его, перевалился на бок и упал в узкий проход между барачными многоярусными нарами, в полете подхватив с одеяла тряпичный сверток. Приземлившись на полусогнутые, мягко присел, гася мышцами ног и остался на корточках, глядя на пространство под нижней койкой, откуда на меня таращилось две пары поблескивающих глаз. Я протянул сверток в темноту. В него тут же вцепились две грязные ручонки и утащили глубже под койки. Тьма приняла дар и пискляво, но с достоинством произнесла:

— Благодалствуем от селдца воинов!

Донесшийся сквозь пол очередной толчок придал бы этому заявлению дополнительной весомости, если бы из дыры в основании стены не донеслось тревожно и с надеждой:

— Сладкое⁈

— Сладкое — усмехнулся я и уронил на пол складной нож — Пальце себе не обрежьте. А в свертке кукурузные лепешки с фруктовым джемом.

Вчера я любезно принял его в подарок от пьяного отсоса, а с утра хорошенько вычистил от всякой грязи и подточил.

— Не облежем как-нибудь! — с тем же достоинством пообещала тьма и на ноже сомкнулась детская ладошка, утянув к себе.

— Все норм в делах воинских?

— Все холошо!

— Точно? Слышу сомнение…

— Вчела толстый Клюг тащил себе под одеяло Ксану… и лот ей заклывал…

Кивнув, я спросил:

— Тот лысеющий пузатый обитающий в дальнем углу на нижней койке?

— Он. У Ксаны синяк и лазбита губа.

— Еще что-нибудь?

— У Ксаны?

— Вообще.

— Все холошо!

— Ну хорошо так хорошо — ответил я и встал — После завтрака подкину вам чего-нибудь еще.

— Там не дадут…

— Мне дадут — пообещал я, глянув на блеклый белый ореол выхода из барачного отсека.

Но двинулся я в противоположном направлении. Пройдя до дальней стены центральным проходом, свернул в узкий закроватный переулок, толкая плечом развешанное на стене тряпье, добрался до угла, освещенного помаргивающей «вечной» лампой, едва дающей свет. Убедившись, что койка не пустует, я сдернул одеяло с головы храпящего после ночной попойки мужика, убедился, что этот тот самый Клюг, накинул одеяло ему обратно на башку и нанес с десяток ударов кулаком. Он дернулся только после первого, но сразу же обмяк и следующие девять пришлись в его мягчащую с каждым новым ударом харю. С трудом остановившись, чтобы не убить, я вытер кулак о каки-то тряпки, выпрямился и при зыбком свете снятой со стены лампы задумчиво осмотрел еще одну пока еще целую харю — на средней койке на спине лежал какой-то обмерший от испуга хреносос, вытянувший руки по швам и сверлящий напряженным взглядом койку выше. Оценив его грязную никогда не стиранную майку, спустился взглядом ниже до паха и одновременно с этим зажатый в моих пальцах нож скребанул лезвием край койки. Мужик вздрогнул и часто задышал, уставив на меня выпученные зенки.

— Когда тот хмырь ребенка к себе в постель тащил — ты тут же лежал? — лениво спросил я, пытаясь выковырять острием клинка сучок из деревянной конструкции.

— Б-был… здесь… к г-горю моему…

— А чего не вступился за ребенка?

— Да я…

— Да ты?

— Клюг сильный…

— Понимаю. Клюг сильный…

— Да!

— А ты слабый…

— Да!

— И на ребенка срать ты хотел…

— Да! Ой! Нет! Нет! Не хотел! Дети — святое! Но я…

— Но ты? — я подался вперед, не обращая внимания на доносящиеся с низу кашляющие звуки, где трясущийся Клюг пытался либо выплюнуть, либо проглотить выбитые мной зубы.

— Но я трус… — обреченно признался обильно потеющий мужик, испуская вонь немытого тела — Он бы меня…

— Когда эта тварь, стонущая ниже очнется и снова сможет слушать и понимать — дай ему знать, что если то, что он пытался сделать, повторится еще раз, я отрежу ему хер и заставлю сожрать, а потом убью очень медленно и мучительно. И сейчас бы убил… но… — тяжело вздохнув, я признался — Но пока не могу. Понимаешь?

— И тараканов жалеть надо! — поддакнул потеющий.

Я покачал головой:

— Да нет. Просто уволят ведь за такое. Верно?

— Это да-а-а…

— Поэтому убью его потом — пообещал я — И тебя убью, если он повторит, а ты не вмешаешься. Я возьму его оторванную башку и запихну ее тебе в…

— А можно я сейчас соберу вещи и просто переберусь в другой угол барака?

— Не-а.

— А можно я уволюсь к херам?

— Не-а.

— Мерде!

— Ну да, оно самое. Следи за уродом. Когда поймешь, что он лежит с перерезанной глоткой — можешь спокойно увольняться. Или оставайся. А до тех пор ты верный сосед упырка Клюга. Теперь ты за него в ответе. И не вздумай сбежать — найду. Веришь?

— Верю. Ты уже многих больничку отправил… а ведь ты тут всего-то два дня…

— Три — с сожалением вздохнул я, отбрасывая вырезанный сучок и убирая нож в карман — Уже четвертый пошел… а чего на завтра не идешь?

— Да что-то аппетит пропал… полежу… за Клюгом пригляжу…

— Ну давай.

— Я поговорю с ним!

— Да похер — уже из центрального прохода отозвался я — Смысл говорить с мертвецом? Хотя я тоже так недавно делал… в общем делай как знаешь!

Выходя из барака, по сторонам я не глядел. Но знал, что за мной наблюдает немало отлеживающихся после тяжелой смены работяг. Они все видели. Они все запомнили. И знают за что…

 

Далеко от места ночлега я не ушел. Пройдя широким коридором, сначала миновал распахнутые для сквозняка двери кухни, откуда недавно орал рыжий, затем потянулись жилые комнаты элитки, расположенные по обе стороны прохода, прошел мимо причитающего лазарета, где стоящая на коленях Зулейха молила духа хотя бы сегодня дать ей возможность выпить любимого напитка пораньше, вышел на здешний перекресток, представляющий собой лестничную площадку, коротко кивнул сонному охраннику, восседающему за массивным деревянным столом с расколотой столешницей и повернул налево, войдя в столовую.

Здание дона Кабреро представляло собой крепость, фабрику и рабочий городок в миниатюре. Внутри толстых и дополнительно укрепленных стен помещалось все необходимое для постройки и ремонта барж; для очистки судоходных каналов Церры от мусора и тут же хранилось регулярно используемое оборудование для подводных работ. Помимо этого, Кабреро предоставлял услуги по проводке чужих барж через город, обеспечивал сопровождение грузов, а две принадлежащие лично ему баржи никогда не стояли без дела, челноками снуя по затопленным руинам. И последнее и одно из самых прибыльных направлений бизнеса дона Кабреро — питейное заведение Торо Рохо, где я работал каждый вечер и части ночи.

Торо Рохо представляло собой обнесенное четырехметровой стеной квадратное пространство с одним входом-выходом — и в жопу ваши пожарные правила безопасности, да? — с небольшой сценой для выступлений у одной стены и двумя барами у других стен. В центре — ничего кроме площадки из каменных и бетонных плит с несколькими закрытыми решетками дырами для стока всякого жидкого в плещущийся ниже океан. И тут уже без экологических нарушений — в эти дыры каждое утро смывалось ведрами и швабрами все то, что налипло на плиты танцпола за время безудержного веселья. Пот, моча, кровь, сперма, порой дерьмо и чуток пролитого самогона или пива.

Ритуал был неизменен. Каждый вечер после семи врата Торо Рохо открывались и под арку с изображением однорогого красного быка десятками втягивались посетители, не забывающие сдать по мелкой монете с рыла и пройти тщательный шмот. Правила были простыми — никакого бухла и оружия с собой. Дон Кабреро не собирался терять прибыль и иметь проблемы с местными законами, так что правила выполнялись четко. Из напитков предлагались самое дешевое мутное и беспощадно разбавленное пиво, еще сильнее разбавленный горлодер и убойные коктейли в чьем составе было всего три ингредиента: начавший уже бродить густой фруктовый сок, самогон и выдавливаемый при тебе грязными руками лайм. Если моментально просрешься — ничего страшного, на то и есть дыры в полу. Завтра утром все смоют. Живая музыка начинала играть в восемь, программа не менялась никогда. Как только звучали первые аккорды на площадке приходила в ритмичные движения плотная живая масса. Те, кто мнил себя не грязным гоблином, могли занять столики на «втором» этаже — с двух сторон в стене имелись широкие выступы, куда вели ступеньки. У подножия лестницы стояло по два вышибалы. В мигающих разноцветных лучах аккумуляторных ламп, подзаряжавшихся весь длинный световой день, гоблины бухали, танцевали, опять бухали, порой трахались, свято веря, что никто в общей массе этого не заметит, иногда устраивали драки. Все резко завершалось в два часа ночи ровно, и перепившие посетители тяжело вываливались наружу и брели по баракам. Когда все затихает, огни медленно тухнут, дон Кабреро с приближенными считает заработанное бабло и, сопровождая деньги и начальство, вышибалы покидают заведение и устремляются домой — спать. В койке оказываешься к четырем утра — если у боссов нет терок с нагрянувшими ночными патрулями и в этом случае можно не надеяться оказаться в бараке раньше шести. Минувшая ночь выдалась как раз такой и в результате я почти не спал.

В столовой, где питались все без исключения — включая сидящих за почетными столами на возвышении боссов — я первым делом дошел до ряда разнокалиберных раковин рядом с входом и тщательно вымыл руки. По соседству пытающийся привести себя в порядок работяга заметил расплывающиеся в воде красные разводы, мельком глянул на мой шеврон вышибалы на правом плече и промолчал. Ну да — у него руки обычно в каучуке и машинной смазке, а мои в крови. Такие уж у нас профессии.

Следующим пунктом моего уже привычного распорядка была раздаточная, куда я явился с двумя подносами, со стуком поставив их перед пухлым лысым парнем, пытающимся отрастить себе под носом хоть что-то кроме прыщей.

— Здорово, Пуккиш — зевнув, я пододвинул подносы ближе к нему — Че на завтрак сегодня?

— Я Пэкккиш, сеньор Ба-ар! Пэккиш! А в меню сегодня на завтрак и вообще на весь день чимичанга, овощной салат, бобы с мясом и лепешки с джемом. Но к ужину повара обещают нарезать свежего агуачиле.

— Вот всем что есть мне оба подноса и нагрузи. Двойную порцию всего на каждый.

— Сеньор Ба-ар! Так ведь нельзя! — сделав умоляющие глаза, паренек вцепился в свой черпак, стараясь не глядеть мне в глаз — Только один поднос. И только одинарная порция… Если узнают что я дал больше, то…

— Да не ссы ты так, Пуккиш.

— Меня переведут из кухни туда вниз! Да там работа достойная, но я поваром хочу быть! Хорошим поваром!

— Понимаю — кивнул я — А щас ты кто?

— На раздаче стою.

— Ну так и раздавай еду. Работай давай черпаком и накладывай на оба подноса.

— Сеньор Ба-ар!

— Наклади ему уже! — недовольно рыкнул подошедший с минуту назад широкоплечий усач с покрасневшими от недосыпа глазами — Оба подноса — я разрешаю.

— Да, сеньор Атаульпа! — с не выспавшимся усачом парнишка спорить не стал и шустро заработал черпаком, накладывая в тарелки густую бурую массу.

Подносы, тарелки, остальная посуда и приборы и даже раковины для умывания — все было максимально дикой солянкой, собираемой в руинах. Фарфоровые тарелки с полустертыми охотничьими сценами соседствовали с неубиваемыми пластиковыми посудинами из дешевых кафешек прошлого, там в ряду раковин были металлические, пластиковые, фарфоровые, а столовые приборы вообще песня — чисто ради прикола я выбрал себе на этот раз обычную ложку и двузубую вилку с остатками позолоты на ручке. И я был рад одной общей черте всех тарелок в этой столовке — они были вместительными.

Пока мне накладывали требуемое, я ощупал себе губу под носом, глянул на недовольно сопящего усача и задумался вслух:

— Может мне тоже себе усы отрастить? Вислые… чтоб аж до жопы… может и меня тогда в столовке слушать станут…

— Меня слушают, потому что я твой босс, Ба-ар! — не выдержав рявкнул усач — Проклятье! Хватит подкармливать этих мелких бесенят!

— Пусть дохнут с голоду?

— Так пусть вылазят из своих чертовых нор и топают в детскую общую спальню! Это ж охренеть что творится — они уже людям ноги протыкают! Ножами! Шилами! Не дети, а дикое зверье! — он говорил это вполголоса, пока притихший паренек с мечтой о поварской карьере накладывал ему лучшие куски в красивые тарелки.

Улучив момент, когда оба отвлеклись на кого-то поздоровавшегося, я двузубой вилкой подцепил подозрительно большой и вроде как в меню не значившийся кусок тушеного мяса с жирком, переложил его к себе в тарелку и замаскировал бобами. Мой маневр остался незамеченным, и я двинулся было к столам, но был остановлен еще более недовольным рыком:

— А ну стоять, Ба-ар! К тебе лично тоже беседа имеется! Давай за мой стол!

Атаульпа был из боссов и трапезничал за столами на возвышении, откуда открывался отличный вид на полутемный зал едальни. Над столами крутилось несколько вентиляторов, так что место козырное — затылок холодит и даже жопу чуток вентилирует. Усач плюхнулся за краем столика на четверых, я сел напротив и в результате мы оказались особняком, и никто не мог слышать нашего разговора.

— Вот нахрена?

— Что нахрена? — удивился я, думая над тем, как теперь сожрать тот большой кусок мяса так, чтобы никто не заметил.

— Нахрена Юпанки в больнице с ранением живота?

— Я его и пальцем не трогал.

Атаульпа недовольно скривился:

— Да знаю я! Придурок решил повторить твой фокус с подбрасыванием ножа и в результате воткнул его себе в пузо! Еще и печень повредить умудрился — едва остановили кровотечение!

— Да я видел…

— Но не помогал!

— Да занят просто был…

— А люди говорят ты со смеху давился, пока Юпанки на полу скрюченный стонал.

— Ну… он так смешно заорал, а потом еще смешнее упал…

— Ага. Смешно. С верхних нар. На голову. Теперь у него еще и смещение шейных позвонков! А тот второй с пальцем зашитым? Он ведь тоже повторить за тобой решил!

— Я никого не заставлял — заметил я, ожесточенно пиля ножом тушеные бобы, скрывающие мясную благодать.

— Заставлял или не заставлял — но Юпанки в минус ушел минимум на пару недель! Тот с пальцем… да хрен с ним, умениями сильно не блистал. А Мерцер?

— Он же сам по пьяни на меня попер два дня назад.

Атаульпа кивнул:

— Попер, да. Ведь он зашибись какой друган Пепито. Решил, что честь его лучшего друга сильно пострадала после того, как ты его искупал и решил стребовать с тебя извинений и чуток песо. Ты не согласился, он дебил достал нож… и теперь лежит в лазарете рядом с другим дебилом и думает о том, как ему кушать кашу, если во рту не хватает десятка зубов, а на руках сломаны все пальцы, включая большие и что делать с той яичницей в которую превратились его причиндалы.

— Я его не задирал — заметил я, старательно жуя бобы с мясом — А вон там перец чили в банке? Он только для богатых? Ничо что я на него смотрю так жадно и слюняво? Не оскверняю часом?

— Бери уже!

Щедро сыпанув в тарелку, я зачерпнул полную ложку и в блаженстве закатил глаза — вкусно.

— Ты меня слушаешь, Ба-ар?

— Конечно, бвана — я торопливо закивал, продолжая жевать — Слушаю, внимаю, но вины ни хера не ощущаю. Может со мной что-то не так? Неужто я из этих бездушных?

— Не ерничай!

— Вот так всегда… всякому отребью вроде меня и повеселиться нельзя…

— Этого я не говорил и с отребьем тебя не сравнивал!

— Так ты что-то конкретное мне предъявляешь?

— Тульва и Сандра вчера вечером слегли с жесточайшим поносом. Их даже не в наш лазарет, а в больничку получше отправили на паланкинах.

— Кто-кто? На чем? — с зависшей ложкой, я удивленно смотрел на усача — Я их даже не знаю… и это ты тоже на меня вешаешь, бвана?

— Какой еще нахрен бвана⁈ Я дон Атаульпа! Уф, дерьмо… — помассировав ладонью лоб, он машинально оправил усы и окунул наконец ложку в свое царское блюдо — У меня скоро язва откроется от всего этого… И хватит говорю кормить этих бесенят!

— Сирот — поправил я и Атаульпа поперхнулся бобами.

Пока он откашливался, я забрал с его тарелки еще один кусок мяса. А че делать, если рядовому составу не положено жирное мясо? Невольно вспомнил времена детства, когда я пацаненком тоже подворовывал еду с чужих тарелок, рискуя огрести от разъяренного взрослого.

— Сироты — повторил я уже без наигранного веселья в голосе — Многие из них.

Эту историю я начал выяснять сразу же как только заметил залезающую под кровать чумазую девчушку в первый же вечер своего появления в бараке. Девчушка вовремя уйти не успела и поймала ногой размашистый пинок от пьяной бабы из охраны питейного заведения. Ребенка внесло под кровать откуда послушался дикий крик боли, а секундой позже любящая пинать детей тупая сука уже била лбом пол, а моя ладонь придерживала ее за затылок. Она захрипела, задергалась и отключилась. Кажется, еще обосралась. Выпрямившись, я добавил ей в затылок ударом пятки. Этого никто не видел кроме прячущихся под нарами мелких дичков. Но они меня не сдали. Промолчали они и когда по бараку потом ходили и спрашивали никто ли не увидел, как это случилось. Свидетелей не нашлось и все решили, что она полезла на нары и оттуда бухая навернулась и разбилась. Ее утащили сначала в лазарет, потом куда-то еще, а буквально вчера объявили, что на ее место уже ищут новенькую. Ну а той первой ночью я услышал напряженное сопение снизу, что потихоньку поднималось и поднималось, пока над краем нар не появилась… нет не рука убийцы с ножом, а крохотная детская ручонка с зажатым в ней чем-то. Это что-то было положено на мою кровать, и ручка исчезла под аккомпанемент сдавленных шепотков там в проходе. Ту ночь я все равно не спал, ожидая от доброго мира жестокой подляны, а когда утренние лучи солнца прошли через стальные жалюзи окон, я рассмотрел лежавший на моей койке предмет. Им оказался кусок погрызенного сушеного манго. Грубо срезанная с плода и завяленная фруктовая пластина с частыми отпечатками мелких зубов по каждому краю. Тем утром, крутя в пальцах подгнившую пластину манго, я заинтересовался происходящими непонятками всерьез, ведь судя по шепоткам ко мне пожаловала чуть ли не целая детская делегация с благодарственными дарами — и даров у них не то, чтобы было много. К тому же я успел заметить во что была одета та уползшая под нары девчонка — рваное и черное от грязи тряпье. За завтраком я начал спрашивать. И узнал все очень быстро — все любят потрепаться.

Это были дети из рабочих семей, живших в одном из бараков неподалеку от этого здания. Барак принадлежал дону Кабреро и селил он в нем только тех, кто работал на него и имел семью. Что-то вроде семейной общаги, почти полностью построенной из выловленной его баржами древесины. И однажды этот барак полыхнул сразу с четырех углов и четырех сторон. Полыхнул жарко. Внутри орали. Выбежать смогли многие… но только не те, чьи старшаки были на работе, а двери заперли. В общем туда ломанулись все, кто был поблизости — включая многих охранников и жителей большого здания. И пока они пытались потушить пожар, пока ловили выбрасываемых из окон горящих визжащих детей, кто-то поднялся на верхний этаж и почти отрезал голову старшему брату дона Кабреро…

Тогда выжило и одновременно осиротело примерно семнадцать детей — их не особо и считали. Большая их часть осталась круглыми сиротами. Вообще спасли из пылающего барака больше тридцати детишек, но чуть ли не половина скончалась по причине ожогов. Оставшихся дон Кабреро велел вылечить, а затем всех переселить в большой дом, вот только заниматься ими никто не стал и детишки в буквальном смысле быстро одичали, научились подворовывать, избегали любого социального контакта с взрослыми, почти не разговаривали и обитали в самых темных уголках этой крепости, легко пробираясь сквозь узкие дыры туда, куда никогда не пробраться ни одному взрослому. Дети быстро стали проблемой. Но дон Кабреро приказал не применять силу — видимо чувствовал вину за гибель их родителей.

Как сук смешно… в тот день нашей с ним беседы в кабинете старый хрен чуть ли слезу не пустил, рассказывая почему у красного быка остался только один рог. Братика его, видите ли, зарезали старшего. А про сгоревших заживо работяг с детишками ни словом ни обмолвился. Видать не слишком важное дело. Ну да хер с ним доном Кабреро, а диким детишкам я отдарился тем же днем, поставив тарелку с тройной порцией мясного рагу под никем не используемую койку рядом с дырявой стеной, а вечером, убедившись, что первый дар исчез, добавил туда щедрый ком оладий с джемом и тогда же в молчаливо слушающую темноту четко и ясно пояснил: я гоблин богатый, меня благодарить ничем не нужно, а если захотите поговорить, то знаете где моя койка.

— Ты меня вообще слушаешь⁈ — вилка собеседника вонзилась в свою тарелку, но зубцы ударили о древнее стекло, поразив нарисованную пастушку в сиськи, но промахнувшись мимо куска уползающего мяса — Какого хрена, Ба-ар⁈

— Да вижу нет у тебя аппетита, бвана — ответил я, разрезая ворованное мясо на куски топя куски в подливе, чтобы наверняка скрыть улики — Думаешь о чем-то… о сиротках дичалых?

— И о них тоже! Думаешь сердце не болит? Я сука не каменный! Сам отец пятерых! Два сына, три дочери! Убью за них! И я сам был у того полыхающего барака и ловил орущих детей, летящих со второго этажа! Но нельзя же вот так их оставлять без присмотра старших бродить между стен, видеть мир из-под чужих коек и между ног пьяных работяг! Что вырастет из таких детей?

— Что-то вроде меня? — предположил я.

— А?

— Да я так… рыдаю вслух… Кстати! Ты тут про чувства отцовские на фоне пылающего барака вспоминал — и я тоже вспомнил. Я тут выходя на завтрак одному рыло вмял чутка. Имя его Клюг. Сам предупреждаю.

— Клюгу? Охренел⁈ За что⁈

— Он ночью поймал девчонку из этих бесенят и тащил себе в койку. Рот закрывал. Насколько я знаю той девчонке лет двенадцать. Твоей старшей сколько?

Лицо Атаульпы окаменело, зубы со скрипом прошлись друг по другу с такой силой, что явно сократили срок своей безболезненной службы.

— Что ты сказал?

— Ага — кивнул я — То что ты слышал. Повторять не хочу — иначе вернусь в барак и просто добью его. Я бы и убил, честно говоря, но работу пока терять не хочется.

— Клюг — повторил Атаульпа и медленно кивнул — Я проверю твои слова. Свидетели есть?

— Смотря кто спрашивать будет.

— Я буду.

— Тогда найдутся. Все любят пресмыкаться перед бваной…

— Хватит юморить, Ба-ар! И вот тебе мои новости — сегодня вечером отправляешься со мной на ночное сопровождение грузов.

— Не — отказался я и забросив в рот ложку перченных бобов, чавкающе добавил — Мне и на той засранной дискотеке неплохо. Стоишь, пьешь пиво, бьешь морды всяким упыркам, а потом в родной барак и спа-а-ать… Так что со всеми этими сопровождениями без меня.

— А я тебя не спрашиваю — буркнул Атаульпа и резко поднялся из-за стола, бросив вилку — Вечером в десять сбор на барже у первого внутреннего пирса. И чтобы не опаздывал! Понял?

— Почему я?

— Видел тебя в паре драк, когда ты тех самых упырков жизни учил. Видел как ты выбивал ножи из рук и одному чуть обрез в жопу не засунул.

— Да я бы и засунул — но он так предвкушающе застонал, что я передумал.

— Вечером в десять. На барже у первого внутреннего — бросил Атаульпа и пошел к выходу — Ты меня услышал!

Привстав, я склонился в поклоне, тяня к себе его поднос с кучей калорий:

— Да, бвана!

— Дон Атаульпа! Запомни уже!

Отправить