Глава восьмая

Собранный из рассохшихся потемневших досок навес давно бы развалился, но природа решила дать этому убогому творению еще один шанс, опутав его сетью колючих лиан. Под прижавшимся к стене низким узким навесом едва хватало места для крохотного кухонного очажка, квадратного стола, для горбатого повара и для длинной широкой доски, представляющей собой стол, за которым могло уместиться шестеро не самых крупных едоков. Но очень ранним утром, когда руинный город еще спал, тут не было никого кроме живущего здесь же повара, разбуженного мной чуть ранее и продолжающего дрыхнуть у края стойки пьянчуги, над чьим задубелом от солнца и грязи затылком огорченно витало несколько не могущих воткнуть хоботки комаров. В очень далекие времена, попади я в подобное заведение, назвал бы его ятаем и его владелец идеально вписывался в образ — худой, согбенный из-за постоянного нагибания над низким столом и очагом, с щелками вспухших веками глаз и навеки застывшей на губах тихой приветственной улыбкой, настолько въевшейся в его лицо, что вряд ли бы он смог ее прогнать даже на похоронах. Когда я пробудил его от зыбкого сна на крохотном табурете у стены, от без единого слова отлепил затылок от древней стены, поклонился, с треском распрямил старые колени, поприветствовал и спросил, чего я желаю. После бессонной ночи, проведенной за пытками и последующими долгими ныряниями, едва обсохнув и понимая, что впереди хер пойми какой рабочий день, ведь выходной уже закончился, я желал того самого единственно верного в текущей ситуации завтрака: огромную яичницу с мелко нарезанным острым перцем брошенную поверх миски с горой жареного риса, внутри которого сыщется хорошая доза мясного крошева с жирком. И чтобы все это приготовили прямо при мне, пока я медленно пью кружку крепчайшего ароматного кофе, беспощадно улучшенного медом, чтобы как можно скорее вбить в мое дрожащее от холода и усталости тела побольше калоража и кофеина. Старый азиат внимательно выслушал мои пожелания, поклонился и поставил на тлеющий очажок вряд ли когда-нибудь реально остывавший старый чайник, рядом умостив почерневший вок. О моей платежеспособности он справляться не стал — раз заглянул мне в глаза и безошибочно считал нужную ему информацию. Через несколько минут я уже баюкал в ладонях горячую кружку, а в зашипевший вок полетели куски слипшегося вареного риса.

Первый глоток обжигающего кофе огненным шаром промчался по пищеводу, начав процесс оттаивания внутренностей со съежившегося желудка. Я провел под водой и в кишащих змеями подземных проходах долгие часы, полностью истратив запас фонаря, но взамен отыскав на гнилом скелете вечную тусклую сурверскую лампу и понял одно — там под Церрой, в тончайшей сумрачной прослойке между водой и сушей, существует свой отдельный мир, выглядящий одновременно как рай и ад для сурверов и гномов глобальных убежищ.

Гномы глобальных убежищ… твою же мать… звучит как-то слишком пафосно и круто для этих поехавших упырков. Аж захотелось опять наведаться к ним в гости с игстрелом и дробовиком, чтобы из глобального там остались только их могильники.

В тех же сплющенных искореженных коридорах древних зданий, помимо скелетов и раздутых трупов, я отыскал немало всякой хрени, включая пару раздутых гнилых трупа утопивших друг в друге ножи по самые рукояти. Эти гоблины так и сдохли, а причина их внезапной яростной вражды находилась тут же — грубо вскрытый небольшой стенной сейф. Хотя это скорее простой металлический ящик не с самыми толстыми стенами. Выломали его где-то еще, на торчащих во все стороны стальных погнутых шипах остались следы бетона, а сам сейф вскрыли с помощью чего-то вроде мощных ножниц по металлу и хитро изогнутых ломиков — инструмент лежал неподалеку. Заглянув внутрь сейфа, я выгреб содержимое, оценил его, подкинул плотный комок на ладони и с усмешкой глянул на убивших друг дружку упырков. Вот что случается, когда жадность застилает глаза… дебилы…

— Так сколько тебе мяса, амиго? — сипло поинтересовался старик и с хлюпаньем втянул в себя глоток кофе, куда только что долил чего-то из старого помятого термоса.

— Мяса втройне. И чтобы с жиром. Но прожарь его хорошенько, старик.

— Прожарю. Не хочу обидеть, парень, но мясо нынче недешевое. Капибару правильно откормить не каждый сумеет.

— Ты умеешь?

— Я умею. И вчера как раз зарезал такую. Прожарю как следует и перца жгучего от души добавлю, но…

— Не бойся, старик — хмыкнув, я порылся в кармане и уронил перед собой тот самый плотный комок из сейфа — Жарь свое мясо.

Пройдясь пальцами по еще мокрому сплетению металла, я выбрал один свисающий серебряный конец, аккуратно распутал и тихо, чтобы не порвать и не деформировать, вытянул его на свободу, после чего протянул старику. С моих пальцев свисала плоская серебристая змейка — браслет цепочка, что вряд ли когда-нибудь стоила много, но даже сейчас вполне могла оплатить мне плотный завтрак. И я не ошибся в подсчетах — осмотревший протянутую вещь старик коротко кивнул, забрал предложенное, а через минуту уже бодро стучал ножом, на старой доске мелко нарезая сырое мясо. Похрапывающий на той стороне стойки пьянчуга затих, а когда я глянул туда, его уже не было. Тихо рассмеявшись, я допил кофе, потребовал еще и занялся скрученным шаром, этим внезапно вынырнувшим из далекого прошлого пережитком. И распутывал я его чуть ли не с детским любопытством. И не без причины.

Такие хреновины — плотные комки из теннисных шаров, всевозможных цепочек, обычной проволоки, шерстяных ниток, кулонов на крепких шнурках и всего похожего — удивительно умело скручивали мародеры времен Эпохи Заката. Когда Убежища начали глотать желающих спастись тысячами, этот город и многие ему подобные начали стремительно пустеть. Транспортники прибывали внезапно, не всегда можно было успеть добежать до дома и забрать припрятанное, так что многое бросалось. А потом за чужим добром являлись мародеры руин, к тому моменту превратившиеся в настоящую касту, просуществовавшую до самого конца. Может и потом не сразу вымерли, но я уже был внутри одного из гребаных Куполов в виде висящей на крюках туши спящего ампутанта. И чем дольше существовала их каста, тем многочисленнее, причудливее и опасной для самой себя она становилась. Очень быстро мародеры начали дробиться над всевозможные блоки, потом принялись делить территорию, затем начали враждовать, а следом пришла самая мякотка — их верха вынужденно помирились, чтобы не доводить до войны на истребление, а для низов начали устраивать нечто вроде марафонских забегов. Мародерские Эпохи Заката — они вот такие… кровавые…

Игра была простая — несколько отрядов забрасывались в руины и им обычно давалось двое-трое суток на то, чтобы отыскать как можно больше добычи. Они были вооружены, обдолбаны, фанатичны, люто ненавидели чужие фракции, действовали на одной и той же территории, проповедовали требующую жертв псевдо религию и не были связаны никакими запретами касательно конкурентов — идеальный рецепт для создания убойного шоу, широко освещаемого дронами, нательными камерами и остатками еще кое-как функционирующей городской инфраструктуры. Надо признать отморозки были отлично натренированы выискивать добычу и убивать тех, кто на нее позариться. В руины заходило рыл шестьдесят, а к концу представления оттуда выползало не больше десятка истекающих кровью подранка.

По их правилам каждый из отрядов прессовал добычу в такие вот шары, где все самое ценное и мелкое упаковывалось внутрь выпотрошенного теннисного мяса, а то что попроще навешивалось и наплеталось снаружи. Получался увесистый такой ком, который они, красуясь перед камерами, то и дело перебрасывали друг другу, перед объективами добавляли новую цепочку, навешивали сережки и так далее. И все это прямо на бегу, во время прыжков с крыши на крышу, летя на лианах или прямо во время боев на тесаках. При этом убивать или ранить старались так, чтобы вспороть живот. И пока еще не сдохшая жертва давилась криком, победитель ловил «пас» от соратника, решительно запихивал добычу в живот орущего подранка, держал там пару секунд, вытаскивал кулак и поднимал ком над головой, оря бесноватую хрень в камеры кружащих дронов — к восторгу обдолбанных зрителей… Точно таким же образом от «скверны» «чистился» шар с добычей побежденного отряда. Тут пятнышко какое-то… да я в твоих вспоротых кишках чуток сполосну…

Вот такая добыча мне и досталась — шар мародеров. Непонятно почему увесистый комок оказался в обычном стенном сейфе, где, наверное, пролежал лет сто минимум. Возможно один из отрядов был почти истреблен, они убегали и решили спрятать добычу, чтобы не досталась преследователям, а потом, если повезет, вернуться и забраться. Вообще, если я правильно помню, отдать добычу врагу и при этом остаться в живых для них был великим позором. Даже самоубивались всей толпой, вбивая в пол заточенные арматуры и затем дружно прыгая на них пузами. Имбецилы времен конца Эпохи Заката… хотя удивляться нечему — в то время почти все уже были в Убежищах, а остальные быстро дичали.

Мне предложили сигариллу и отказываться я не стал. Закурил, хлебнул кофе и продолжил распутывать гребаные завитки, вдыхая ароматы готовящегося мяса.

— Перца побольше — напомнил я.

— Да помню я.

— И знаешь, что, старик…

— А?

— Мяса вообще не жалей. Надо — я доплачу.

— Да ты и так переплатил, амиго. Хорошо. Слушай…

— Что?

— Не боишься таким светить вот так открыто? — старик кивнул на поблескивающий металлом комок у меня между ладоней.

— Ну что ты! — я аж глаза закатил — Чего мне бояться в этом славном городе с его славной стражей? Наш порядок берегут и бояться нечего!

— Тебе никак кофе в голову ударило?

— Скорее недосып и холод — проворчал я — Не переживай за меня, старик. Жарь мясо. И про себя не забудь — я угощаю.

— Аригато.

— Ага… — кивнул я и продолжил бороться с неподатливой хренью.

У них — у мародеров — существовал целый хитрый метод опутывания шара, при этом они могли как опутать, так и распутать очень быстро. А я уже подумывал взяться за нож и просто рубануть… Аж бесит сука…

— Такие шкатулки умеючи вскрывать надо — в метре от меня через скамейку перекинул ногу пузан в белом банном халате и красных необъятных шортах — Ну чтобы не порвать ничего. Тут потянуть, тут подвернуть, здесь в сторону петельку отвести… я вот умею это делать неплохо.

— М-м-м… — отозвался я и попытался выдернуть из общей массы конец толстой цепочки, но она не поддалась.

Увидевший это пузан аж колыхнулся весь, внутри его утробы что-то забулькало.

— Добро пожаловать, сеньор! Благодарю за оказанную честь! Кофе? — азиат ненадолго отлип от шкворчащего вока и склонился в уважительном поклоне.

— Кофе — не глядя на него буркнул пузан, не сводя заплывших жиром глазок с шара у меня в пальцах — И что-нибудь от башки.

— Есть настойка пиона, сеньор Птолх. На хорошем самогоне. Добавлю в кофе.

— Добавь. Пиона меньше. Самогона больше.

— Да, сеньор.

— Птолх — повторил я вслух после того, как сделал пару неспешных глотков из своей кружки — Ты Кит Птолх? Хозяин доходного дома?

Навес я выбрал неслучайно, хотя и пришлось поплутать пока не нашел нужный адрес. Повезло с поводырем. Найденный на заре пьянчужка, шатаясь дважды провел меня по кругу и уже было отчаялся, но, я с минуту подержал его голову в желобе с морской водой, и он мгновенно вспомнил нужное направление.

Здание Птолха было устоявшим образчиком «гробового» дома, с комнатами попросторней на верхних этажах. Сейчас снаружи добавились обшитые тростниковыми циновками комнатушки, гроздьями облепившие наружные пожарные лестницы по обоим бокам похожего на пенал здания. Сохранился и даже работал и лифт внутри здания — потому что пузан Птолх явился вниз в халате и шлепках. И хер бы он осилил дорогу от крыши до первого этажа пешком по лестницам. Уже лежал бы где-нибудь посередине с инфарктом. А нигде кроме крыши он обитать не мог — потому что там имелась жилая постройка для управляющего или хозяина, там же находился бассейн, а остальное место было занято просторной террасой. Да теоретически пузан мог бы переделать под свои нужды несколько комнат на первом этаже, но такой как он не станет обитать среди рядовых гоблинов. Да и не модно это в Церре, где правящие роды живут в высоких небоскребах, глядя на город свысока, а остальные им подражают. Уверен, что на первом этаже живут охранники и прочий персонал ночлежки, а лифтом имеет право пользоваться только сам Птолх и пара его приближенных. Ну еще здешних окраинных дурочек этим же способом на крышу доставляют — чтобы начинали дышать с придыханием и ощущать, что возносятся в элиту еще до попадания на крышу.

Откуда я это знал? Да ниоткуда. Понял по роже и халату.

— Я Кит Птолх — подтвердил пузан и двинул жопой, придвигаясь ближе — Тебе в руки попала занятная штуковина, незнакомец. Не слишком ценная, но занятная…

Он дохнул до меня смесью вони гниющих зубов и всем тем, что между ними застряло еще лет десять назад. Я искоса глянул и он, подавившись моим взглядом, чуть отодвинулся, на автомате начал привычно корчить злую рожу, но опустил глаза на поблескивающий комок у меня в руках и через силу заулыбался. По еще осоловелым от сна глазенкам было ясно, что он уже успел прикинуть вариант отъема силой, но что-то в сальном студне внутри его черепа остерегающе чавкнуло и он продолжил путь простенькой дипломатии.

— Угостить тебя хорошим завтраком, амиго? — предложил он.

Вместо ответа я кивнул на шипящий вок, откуда исходил одуряюще вкусных запах жарящегося мяса. И запах отчетливо заявлял о свежести мяса, подтверждая слова старого азиата о том, что еще вчера капибара мирно хрюкала, не подозревая о своей участи.

— Ну и пивка свежего с утра не помешает! — не унимался пузан — Я выпью вместе с тобой — в честь знакомства.

— Перед работой не пью — с достоинством отказался я.

— Ты не назвал свой имя.

— Ба-ар.

— Не слышал такого имени раньше. Да и тебя видеть не приходилось — а я в Церре знаю многих. И среди них немало важных людей…

— Ага.

— И на кого работаешь?

— На дона Атаульпу.

Напряженно наморщив крохотный лоб, пузан закатил глаза под брови, напряженно зашевелил губами и наконец обрадованно дернулся:

— Атаульпа из судовых мастерских Тауро? Однорогий красный бык?

— Ага.

— Но ведь Атаульпа под доном Кабреро!

— Я в их сексуальные дела не лезу… — буркнул я, пытаясь вытянуть из сплетений цепей тонкую красную нить — Вот дерьмо…

Нить оборвалась в моих пальцах, а пузан аж заскулил от горя, но сумел выдавить:

— И работаешь ты на Кабреро! Он босс! Совсем недавно на его конвой напали.

— Напали — кивнул я.

— Был там?

— Был.

Пузан вдруг подпрыгнул, вытаращился на меня с совсем другим выражением лица:

— Эй! Да ты ведь тот самый Ба-ар! Я слышал о тебе — ты тот, кто убил большинство напавших на вас ублюдков!

Я молча кивнул, а не его резко вспотевшем лице отразилось огромное облегчение. Ну еще бы. Он только что убедился, что поступил очень правильно, когда решил пойти путем дипломатии, не став пытаться отбирать добычу силой. Припав к поданной кружке с кофе, он сделал глоток, ошпарил рот и зло зашипел, но резко заткнулся, когда я по стойке катнул к нему плотный шар, мгновенно сцапав его, уронив при этом кружку. Старый азиат, успев подарить мне благодарный взгляд, бросился вытирать черную лужу до того, как она испятнает белоснежные рукава банного халата, а сам пузан уже ничего не замечал, сгорбившись над столом со счастливой улыбкой получившего желаемое ребенка. Его жирные пальцы с удивительной нежностью переходили от одного обрывка цепочки к другому, он что-то тихонько бормотал, но мне было не интересно, ведь передо мной поставили тарелку с жареным рисом.

— Не получишь ни обрывка — предупредил я пузана прежде, чем отправить в рот первую ложку, проигнорировав положенные рядом палочки для еды.

Делать акупунктуру еде не в моих привычках. Хотя пользоваться ими умею. И убивать такими приходилось.

Рис был просто охрененным. Возможно, лучшим из тех, что мне довелось пробовать за последние сотни лет. И хотелось бы есть размеренно, сотню раз прожевать и все такое, но ни хрена не получилось и немалых размеров тарелка опустела за считанные минуты. Проглотив последнюю ложку, я посидел чуток в блаженном отуплении, чувствуя, что наконец-то из меня выходит стылость подводных коридоров и сипло выдохнул:

— Еще раз того же, старик.

Владелец навеса кивнул и подбросил пару веток в очаг. К стойке начал стягиваться протяжно зевающий народ, желающий позавтракать перед тяжелым и жарким рабочим днем. Я уже насмотрелся на здешний стиль одежды и по различным ее нюансам определил, что в доходном доме Птолха преимущественно обитают лодочники, лебедочники и торговцы всякой мелочевкой, не считая явных чужаков, спавших прямо под стенами. С домом соседствовал очищенный от наносов тупиковый затон, прячущийся в тени растущих рядом деревьев, и там стояли на приколе парочка мелких барж и десяток длинных парусных лодок. Выход в главный канал был перекрыт толстым канатом, за которым приглядывал нахохлившийся темнокожий старик, похожий на скукоженный гриб под своей огромной соломенной шляпой. Часть лодок прикована цепью, над ними торчат таблички о продаже — видать владельцы залезли в долги. В общем хозяйство у Птолха небольшое, хлопотное, но прибыль приносящее исправно.

И снова — в целом мне насрать на все его хлопоты и прибыль. Я здесь по другой причине, вернее по нескольким, но под пунктом один у меня значился завтрак, а потом уже все остальное. Блестящий комок побрякушек я тоже засветил не случайно, ведь эту хрень надо сбыть, но не ожидал, что дремлющий на краю стойки соглядатай сбегает за главной рыбой в этом проточном омуте. И теперь мне приходилось всерьез бороться с желанием послать его куда подальше и запоздай старик со своим рисом еще чуток, уважаемый делец Кит Птолх уже пошел бы нахер вместе со своим халатом и шлепками.

Пузан радостно вскрикнул, едва не снес уже вторую кружку подкрашенного кофе самогоном, а плотный комок из побрякушек распался под его пальцами на отдельные составляющие. В центре блеснул кроваво красным плоский камень и Птолх тут же жадно накрыл его ладонью. Я щелкнул пальцами свободной от ложки руки, дождался его очень грустного взгляда и требовательно протянул ладонь:

— Поиграл — отдай.

Помимо прямоугольного плоского рубина там было что-то еще поблескивающее, но куда тусклее и все равно очень знакомое, но рассматривать буду потом.

— Куплю! — бухнул Птолх, продолжая закрывать ладонями распутанный шар давно сдохших и сгнивших мародеров — Дам хорошую цену!

— Пока неохота продавать — безмятежно солгал я и опять помахал ладонью — Сюда все складывай.

— Да погоди, дружище Ба-ар, погоди же — Кит придвинулся поближе, навалился пузом на стойку, зыркнул на невозмутимого азиата и, понизив голос, прошептал — Просто я этот… шонграхо…

— Охренеть… и давно это у тебя?

— Хочешь покажу?

— Ну нахер… ты бы отодвинулся. Это заразно?

— А? Что? Да нет же! Это не болезнь! Я коллекциониста! Коллекционер! Собираю всякие древности. Мне, конечно, далеко до правящих родов с их огромными сокровищницами древностей, но кое-чем могу смело гордиться.

— Коллекционируешь дешевую штамповку? — я кивнул на торчащие между его плотно сжатых пальцев концы цепочек — Я не знаток, но эти украшения не похожи на редкость.

— Да я не про них! Глянь вот сюда — видишь? Видишь?

Удивление я скрыл, но это было нелегко — пузану все же удалось меня поразить. Он указывал не на рубин и даже не на золотой кольцо с неплохим бриллиантом, а на парочки квадратных пластин, выглядящих так, будто их выточили из искристой соли. И это были совсем не украшения, а накопители данных. Их почему-то называли кристаллами или чипами, но они не были ни тем, ни другим. Обладающие огромной емкостью пластины являлись составляющими каждого умного дома и если и хранили в себе данные, то ничего особенного: домашняя видеотека, книги, музыка, рецепты и прочее в том же духе. Но свою осведомленность я показывать не стал и вопросительно приподнял бровь, отправляя в рот полную ароматного риса ложку.

Торопливо прополоскав межзубные пазухи самогоном, толстяк дохнул на меня уже не столь вонюче:

— Это кристаллы памяти, амиго!

— Да ну?

— Такие раньше стояли в каждом доме! В каждом кондо! И на них записывалось вообще!

— Да что ты?

— Вся жизнь тех, от кого уже и косточек то не осталось! Предствляешь? Включаешь, смотришь — а там люди входят в дом, готовят еду, общаются за столом, вечером вместе что-то смотрят, а иногда… иногда…

— Иногда даже… ну это… ну ты понимаешь! Ночью!

— Деньги считают?

— Трахаются!

— Как неожиданно…

— Да ты не подумай! Это высокое искусство!

— Искусство? Смотреть как кто-то трахается? И давно это стало высоким искусством?

— Да не только как они трахаются! Забудь уже — это я к слову! Вся их жизнь, амиго! В этих кристаллах вся их жизнь! Людей древности! Год за годом! Если повезет, то и десятилетия! От рождения до самой смерти! Да как ты можешь не знать? Все это смотрят! А самые лучшие записи показывают за большие деньги! Только вчера я ходил в Завесу Прошлого и там провел шесть чуть ли не лучших часов жизни, просматривая лучшие часы жизни семьи Санчес — муж трудился в мэрии, а его супруга вела светскую жизнь и изменяла ему каждый день с новыми мужиками! Нет ты представляешь⁈ Но не подумай — не в трахе дело! Они смотрели новости, обсуждали важные темы… потом она стегала его кнутом…

— Ты бы уже отодвинулся…

— Это высокое искусство! Ты сам подумай — это ведь шанс заглянуть в далекое прошлое! Увидеть, как жили люди того времени! По сравнению с ними мы дикари! Просто дикари! Я шесть часов наблюдал за семьей Санчес, кушал спелый виноград и плакал! Начал рыдать еще до кульминации! Она стегала его кнутом прямо посреди их кухни прямо на том же столе, где всего полчаса назад ее умело оттрахал двадцатилетний помощник юриста с огненными глазами и мощным длинным…

— Ну все… нахер… я пошел…

— Вся элита ходит на такие флэши! Это модно! Жизнь как она есть!

— Как ты сказал? Флэши?

— Они самые. Флешбэки. И я прямо ждал что в сердце распутанного мной комка отыщется хотя бы один кристалл. А тут их три! Целых три и все три повышенной емкости! Представляешь, как я буду рад, если хотя бы на одном окажется целая семейная эпопея? О-о-о-о! — он закатил глаза и громко зачмокал губами в то время, как его рука поползла по пузу вниз — О-о-о как я буду рад!

— Эй-эй!

— Ну да можно это назвать подглядыванием в чужую жизнь… но ведь они уже столетия как мертвы! — разгоряченный самогоном Кит приподнялся, ударил ладонями по стойке — Это как подсмотреть кусочек чужого счастья! Попробовать на вкус прошлое! Все так делают! В наше время нет такой жизни! Нет таких женщин!

— Сколько заплатишь? — рыкнул я, прерывая его слюняво-восторженное выступления — Только учти, Птолх — обманывать меня не стоит. Я так и так узнаю настоящую цену, а потом приду за тобой.

— Ну… я и не собирался — кашлянул он, снова опускаясь на скамью.

— Ну конечно — фыркнул я, принимая от старика еще одну кружку с кофе — Так сколько?

— Есть два варианта — ты продаешь мне вслепую. Дам по пятьдесят песо за каждый кристалл, а за все остальное… вместе с рубином… скажем… дам полторы сотни. Целых полторы! Итого триста песо — день еще не начался, а ты уже богач, амиго!

Кажется, я начинаю понимать почему те два придурка зарезали друг друга за право обладать этим комком серебра и золота.

— Не — отказался я, протягивая руку — Давай сюда.

Отодвинувшись, он помотал головой и возмущенно засипел:

— Да погоди же ты! Второй вариант — продажа после того как мы узнаем что там на этих кристаллах. Может они вообще пустые!

— А может на них кого-то стегают кнутом на кухне — хмыкнул я и пузан аж задрожал, а его утроба снова забулькала — Давай по второму варианту.

— Я могу воспроизвести запись, дружище… но есть проблемка.

— Какая?

— Эти кристаллы всегда зашифрованы.

— И?

— Есть один умелец и я могу пригласить его сюда, но только ближе к полуночи. Он из ночной касты, а они сейчас спят. Да и не выйдут наружу при дневном свете. Никогда не выходят. Знаешь, они верят в…

— Значит вечером?

— Ночью! — пузан торопливо закивал — Я оплачу себе дорогу сюда. Лучшую лодку пошлю! Вообще знаюеще одного умельца и живет он не так далеко. Он чтит законы ночных птах и презирает дневное бдение, но если ему немного заплатить и угостить сладким вином, то…

— Ночью значит ночью. Сам доберусь — зевнул я — Все побрякушки и камни забирай за полторы сотни и деньги на бочку прямо сейчас. Знаю что могу выторговать больше… но не хочу возиться. Кристаллы давай сюда.

— Я могу сохранить их для тебя, дружище! Вдруг с тобой что случится? Работа у тебя опасная…

Я насмешливо оскалился:

— Да щас. Чтобы ты подменил их?

— Да за кого ты меня принимаешь⁈ Я Кит Птолх и…

Я снова перебил его:

— Так сделка или нет, Птолх?

— Сделка! — кивнул он — Сделка! Буду ждать тебя к полуночи, дружище Ба-ар! — он махнул рукой и за его жирным плечом тут же возникла широкоплечая женщина с тяжелым взглядом, ножом на бедре и сумкой на поясе — Хельга! Отсчитай моему другу Ба-ару полторы сотни песо.

Она не произнесла ни слова, но монеты отсчитывала удивительно быстро, выстроив перед мной пятнадцать столбиков. В тот же мешок она сгребла цепочки и камни. Кристаллы я чуть ли не силой забрал из не хотящих разжиматься пальцев Птолха, пару раз подбросил их задумчиво на ладони, выбрал одну пластину потемнее и протянул ее пузану. Тот мгновенно сцапал кристалл и сжал в кулаке.

— Чтобы тебе скучно не было — усмехнулся я — Ты же говорил что-то про не спящем днем умельца… Увидимся, Птолх.

— Увидимся! — он крикнул уже от входа в здание, сопровождаемый молчаливой Хельгой.

Из распахнутых дверей послышался звук закрывающихся дверей лифта, а я отвернулся к очагу, подставил спину лучам начинающего жарить солнца и сделал большой глоток кофе, размышляя над тем орать мне уже требовательно или пока подождать…

Нужный мне гоблин появился минут через десять, явно выманенный из своей тростниковой берлоги поднимающимися снизу ароматами. Вместе с другими обитателями доходного дома он загромыхал пятками по ржавой пожарной лестнице и не особо торопился, пока я не окликнул его:

— Эй, плотогон Ахулан! Топай сюда, ночной пожиратель манго…

Сказать, что этот тощий оборванец просиял, значит ничего не сказать — он засиял ярче утреннего солнца и, едва не снося со своего пути всех встречных с грохотом слетел по ступеням. Попытался перепрыгнуть лужу, но вместо этого плюхнул ногой в самую ее середку. Проорав что-то вроде извинения, он бегом достиг стойки и радостно заорал:

— Сеньор Ба-ар! Какая встреча!

Поморщившись от силы его крика, я предплечьем сдвинул со стола стопки монет, указал взглядом на скамью рядом и кивнул старому повару, успевшему прикинуться частью закопченной стены:

— Кофе усталому плотогону Ахулану, старик.

Тот и с места не сдвинулся, глядя на парня с безразличием старой ящерицы:

— А кто платит за кофе Ахулана?

— Я плачу за кофе Ахулана — ответил я.

— Ты платишь за кофе Ахулана? — изумился плотогон.

— Я плачу за кофе Аху… вы че сука издеваетесь что ли?

— Нет, сеньор — ответил пришедший в движение азиат — Просто никто не платит за кофе Ахулана. Никогда.

— Ахулан! Ты обрызгал меня, каброн! А-А-А-Й! — мускулистая ручища схватила плотогона за плечо и тут же разжалась после моего тычка в локтевой изгиб. Отдернув руку, высоченный амбал схватился за локоть и отскочил, а я, теряя остатки сдержанности, вежливо попросил:

— Свали нахер в траханные дали.

Амбал набычился, но заглянул мне в глаза и… сделал шаг назад.

— Тоттоджи! Да ты чего? Я же извинился! — крикнул опомнившийся плотогон — И еще раз извини! Разбогатею — угощу пивом!

Обиженный амбал махнул рукой, пробурчал что-то невнятное и пошаркал к пожарной лестнице, а Ахулан повернулся ко мне, сцапал поставленную на стойку кружку и с широченной безмятежной улыбкой заявил:

— Да он бы меня не сильно вдарил. Так… подзатыльник… Ну может кулаком в губы сунул бы разок. Он добрый. Вот отец его мне как-то зуб выбил и нос сломал — я еще мальчишкой был и попался ему под руку, когда…

— Ты денег заработать хочешь? — спросил я.

— Да! Хочу! — он и до этого бросал быстрые взгляды на сбитые стопки монет, а сейчас намертво прикипел к ним блестящими глазами — Мне бы хотя бы несколько песо за седня заработать и считай дети сыты. Вот только это…

— Это?

— Плот мой совсем развалился, амиго! Лодку я тоже так и не выкупил. Сегодня хотел наняться носильщиком паланкинов. Ну а чем я других хуже?

— Да ничем не хуже — успокоил я его — Носи на плечах чужие ленивые жопы на здоровье. Но не сегодня.

— Не сегодня? А детей кормить чем?

— Этим — я толкнул в его сторону несколько монет, и они мгновенно исчезли в цепкой пятерне — Это подарок.

— Подарок⁈ Плотогону Ахулану⁈

— Подарок — кивнул я.

— Плотогону Ахулану? — кажется старый азиат впервые проявил какие-то эмоции и это было удивление.

— Подарок — подтвердил я — Плотогону Аху… Так… — сделав максимально глубокий вдох, я ткнул пальцем в вок и велел — Сделай-ка еще… погоди, старик… а ну, Ахулан, похвастайся, гоблин, скольких ты там наплодил?

— Троих! — с гордостью ответил скособоченный тощий гоблин, успевший допить кофе и теперь вытряхивающий на высунутый язык последние капли.

Я повернулся к повару:

— Сделай пять двойных порций жареного риса с мясом и яйцами. Я плачу. И не надо переспрашивать про то плачу ли я за плотогона Ахулана! Как будет готово — плотогон заберет и оттащит семье.

— Понял?

— Понял! — тощий гоблин аж засветился — Я от всей души и сердца сердечно за заботу о моей семье…

— Уймись. Я это не по доброте душевной делаю и не из заботы от твоих хребтогрызах делаю, а чтобы время твое освободить на весь день. А о семье заботится должен ты сам, и никто больше. Короче, ты нанят с утра до ночи. Сегодня. А что будет завтра — покажет день сегодняшний. Дошло?

— Дошло!

— Теперь слушай как деньги зарабатывать будешь, плотогон. Сколько ты там должен за свою лодку?

— Сорок песо. Деньги большие, да, но там накапало процентов как с больного хера текучего и…

Я толкнул в его сторону еще четыре стопки монет:

— Теперь ты мне должен и придется отрабатывать. Выкупаешь лодку. Кормишь семью. И отправляешься в город. Ты безобиден, тебя наверняка многие знают…

— Да весь город меня знает, сеньор! Я же трудяга! Раньше грузы доставлял, людей возил…

— Вот этим и займешься — кивнул я и поманил его пальцем, не обращая внимания на внимательно слушающего наш разговор старого повара. Когда гоблин наклонился поближе, я продолжил инструктаж — Вози грузы, зарабатывай, работай около мест, где бурлит всякая мелкая движуха, а пока везешь их, слушай внимательно, о чем они говорят и запоминай. Понял?

— Конечно, сеньор! Так зачем просто слушать? Я и поспрашивать могу — язык у меня бойкий.

Подтянув его к себе, я воткнул указательный палец ему под кадык и, дождавшись легкого чуток испуганного хрипа, медленно произнес:

— Не задавай никому никаких вопросов, плотогон Ахулан. Вообще ни одного. Не проявляй интереса, не спрашивай ни о чем. Веди себя как пыльный придаток пихательного шеста.

— Почему же не спрашивать, сеньор? — просипел он, скосив глаза на мою руку — Я помочь хочу. В благодарность.

— Потому что если спросишь не того — зарежут и отправят на дно крабов кормить — буркнул я.

— Это да… у нас народец такой…

— Запоминай все услышанное. Работай. А вечером я буду под этим самым навесом есть жареную говядину с чесноком. И ты мне расскажешь все, что услышал за день.

— У меня нет говядины — заметил старый повар, а глянув на монеты, добавил — Но к вечеру будет. Свежая.

— И вечером мы посидим, пожуем, а я тебя послушаю — добавил я — Понял, плотогон Ахулан?

— Лодочник Ахулан — поправил он меня, соскакивая со скамьи — Понял, сеньор! Я полетел лодку выкупать!

— Как выкупишь давай с лодкой сюда! — крикнул я ему вслед — Отвезешь меня на работу…

— Да, сеньор!

Проводив его взглядом, азиат забрал пустые кружки, окунул их в корыто с не самой чистой водой и бесстрастно заметил, тянясь к деньгам:

— Ты странный, чужак.

— Есть такое — признал я, глядя как он забирает причитающееся, после чего остальное сгреб в карман.

— Я тоже люблю говядину с чесноком под хорошее пиво.

— Значит вечером пожрем и выпьем вместе — легко согласился я — А слушать и запоминать чужие разговоры любишь?

— Не особо. Но на слух и память не жалуюсь. И на мозги тоже.

— Как по мне — отличный набор выживания — хмыкнул я.

— Ты ведь поэтому не стал пояснять старательному дураку Ахулану что тебя интересует из городских слухов? Потому что дурак начнет спрашивать и доспрашивается до камня в глупый затылок…

— Ага.

— А у дурака вечно голодная семья…

— Кто бы знал что семью еще и кормить придется, да?

— Ты странный, чужак. А еще ты воин. И убийца.

— Это ты по моей тяге к кофе и мясу понял?

— По глазам.

— О как.

— У тебя глаза как у моего прадеда.

— Пыльные и усталые?

Он меня даже не услышал, задумчиво глядя куда-то в пространство:

— Ты напомнил мне прадеда и его рассказы о былом.

— Мне уже на работу пора… а Ахулана все нет…

И снова он будто и не услышал меня:

— Мой прадед был родом с далекого юга. Там в океане высится огромная расколотая гора и имя ей — Формоз.

— Так себе название — зевнул я.

— Между той горой и побережьем тянется череда населенных умелыми воинами островов. Прадед рассказывал мне о выходящих из расколов в склонах Формоза мерзких страшных тварях, с которыми им приходилось сражаться — таков был их долг… сражаться до самой смерти. И мой прадед согласился с данным ему богами долгом… он служил верой и правдой. Он убивал тварей на суше и в море…

— Данным богами долгом? — я тихо рассмеялся — Нет никаких богов, старик.

— Но однажды он и его отряд не сумел сдержать особо крупную тварь, что прорвалась сквозь их заслоны, собрав по пути кровавую дань. Их отряд был уже потрепан схватками, потерял много крови и нуждался в отдыхе, но их снова бросили в бой и… они не справились. Тварь прорвалась сквозь их ряды и скрылась в глубоких водах. И тогда к ним, едва стоящим после битвы, к израненным и смертельно уставшим, прибыл один из юных князьков и обвинил их в трусости и нежелании следовать кодексу смерти. Он стоял там, этот никогда не бывавший в настоящей схватке князек, похлопывал ладонью по золотым ножнам и поливал грязью истекающих кровью воинов. А потом тот юнец приказал всем из отряда прадеда и ему самому совершить искупительное самоубийство — вспороть себе животы. Прямо здесь. Сейчас. Даже не дав повидаться с семьями. Что ж… мой прадед вспорол живот — но не себе, а тому князьку. Они положили там всех, после чего вернулись в селение ночью, перерезали еще немало глоток и, вместе с наложницами, они бежали с островов. После долгих скитаний они прибыли в руины древнего города да так здесь и остались. Мой прадед был один из тех, кто помог этому городу подняться из развалин, отвоевать свою независимость и приобрести величие… он прожил долгую жизнь… успев наплодить с десяток детишек, воспитать внуков и сумев передать хоть что-то правнукам…

— Уже можно в восторге биться головой о стол? Или ты еще не кончил поминальную речь?

— Я запомнил не только его рассказы, чужак. Но и то, как он любил отвечать едкими обидными насмешками… как он отгонял от себя всех, кто хотел сблизиться с ним…

— Сильно же его внучата достали…

— Вот и ты все также шутки шутишь, чужак Ба-ар. А мудрые люди говорят, что тот, кто вечно огрызается насмешками и зло скалит клыки, пытается так спрятать свою жестоко обожженную искромсанную душу, что не хочет заживать и никак не может найти покоя, корчась в агонии…

— Или просто не хочет слушать глупые стариковские россказни…

— Или просто не хочет слушать глупые россказни страдающего бессонницей старика — согласился со мной повар и подбросил в очаг еще одну ветвь — Говядина вечером?

— Говядина вечером.

— Деньги вперед.

— Держи, потомок мятежного самурая — усмехнулся я, выкладывая на исцарапанную столешницу еще десяток песо — И не забудь про чеснок…

* * *

На работу я вернулся вовремя и успел второй раз позавтракать лепешками с мясным паштетом, прежде чем за мной явился однорукий посыльный, обрушивший на меня водопад слов. Сам того не желая, всего за минуту я узнал, что он потерял руку во время швартовки баржи к причалу, когда конечность оказалась между бортом и каменной стеной, что ночью была большая пьяная драка, но все обошлось малой кровью и что сегодня опять сопровождение грузов, но дневное и отправление через четверть часа, а еще вчера две девки перепили и устроили танцы нагишом на крыше. Вывалив это, он многообещающе улыбнулся, набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот пошире… и я с легкостью отправил в его ротовое отверстие обильно смоченную в острейшем огненном соусе свернутую кукурузную лепешку. Он машинально жеванул, попытался избавиться от кукурузного кляпа языком и тут его наконец пришпарило и он мелко запрыгал на одном месте, в то время как я ласково держал его за плечо, продолжая вдавливать лепешку глубже. Выдержав паузу, я убрал руку и опустился на свое место — надо же дожрать яичницу. За моей спиной булькало, хрюкало, стонало, тихо ржали сидящие за соседними столами работяги, а я спокойно жевал. И только когда я уже доел и поднялся, красный и потный посыльный, с трудом ворочая онемевшими слюнявыми губами, сообщил, что мне надо заглянуть наверх к самому главному. Похлопав трудягу по плечу, я прихватил тарелку с горой оладий и потопал собираться на работу. Насчет «заглянуть наверх» я долго думать не стал — тут и так все ясно.

И я не ошибся.

Самого дона Кабреро я не увидел, а стоящий у его дверей неплохо вооруженный крепкий молчаливый парень просто кивнул на небольшой сверток на столике у стены. Внутри обнаружилось мое недавно сданное оружие, кожаный кисет с тремя золотыми монетами и бутылка явно неплохой текилы. Со всем этим я и отправился к причалу, а еще через десяток минут мы уже медленно двигались по центру канала, направляясь к восточной окраине Церры — в сторону открытого океана.

Опять я движусь не в том направлении — мне-то надо на север.

Но если глянуть на ситуацию шире, то я двигаюсь правильно… я двигаюсь правильно…

Отправить