Глава 15

Дни шли за днями, я старательно дёргала рычаги, внимательно следила за тем, чтобы не пропускать. Мой крест поднялся уже на второй уровень и вот-вот должен был подняться на третий.

Это меня здорово угнетало.

Ну, во-первых, я ещё не придумала, как заставить лупроса залезть в щель и напасть на моего обидчика. Ведь нет никакой гарантии, что он внезапно полезет обратно и не нападёт на меня.

Вторая проблема была в том, что у меня был всего один лупрос. А этих уродов — двое.

Если же вдруг придётся решить, кого из них, то я на первое место поставлю, конечно же, Щукаря. Фавн хоть и натравил его на меня, но сам лично не убивал. А вот Щукарь, совершенно посторонний человек, почти убил меня. И только чудо спасло меня от смерти.

И третья проблема (да, она была. И именно она была самой главной), это то, что я совершенно не знала — ядовит ли лупрос или нет. Вся моя месть строилась на моём предположении, что раз окраска яркая, значит он ядовит. Но это совершенно не обязательно. Вон даже у нас бабочки имеют яркую окраску, ну так они же не ядовиты. Или коралловые рыбки. Да, среди них есть всякие, но в основной массе они вполне безобидные. Может быть и мой лупрос такой же. А то, что в записке было предостережение не трогать его — так, может, он просто нежный и не любит, чтобы его трогали. К примеру, светиться перестает.

И как всё это проверить я банально не знала. Проверять на себе глупо. Если действительно он ядовитый, то это опасно. А больше проверить и не на чем.

Звякнуло, лязгнуло и зазвенело. Я отбросила вязание и прислушалась — иногда я путала звуки лязга и не сразу определяла — бежать дёргать рычаг, нестись к кормильне или же это стыковка. Я опять прислушалась и кивнула сама себе. На этот раз я не ошиблась — лязг предвещал стыковку.

Я поправила волосы, одёрнула своё рубище, прихватила товары на обмен и пошла к окну.

С той стороны на меня смотрел мужчина. Смотрел с немалым изумлением.

— Мария? — сказал он.

Я тоже удивилась, откуда он меня знает, но согласно кивнула.

— Вы же умерли! — мужчина был не менее удивлён, чем я.

— Почему? — спросила я, сделав вид, что не понимаю, о чём он.

Глаза мужчины за толстыми стёклами очков забегали:

— Ну ваш крест резко начал снижаться, вы практически опустились на самое дно. Вот мы и решили, что вы умерли.

— Мы? — вопросительно подняла бровь я.

— Другие узники, — я бы, пожалуй, поверила, если бы мужчина на каких-то полсекунды не вильнул взглядом.

— Понятно, — я сделала вид, что вполне удовлетворена его версией.

— Так что же случилось? — мужчина от жадного любопытства подался вперёд, его массивная, покрытая многодневной щетиной, нижняя челюсть чуть отвисла, и он стал напоминать старого больного бульдога.

— Да вот, — демонстративно вздохнула я, — уснула, не дёрнула рычаг вовремя.

— Бывает, — также декоративно посочувствовал мне мужчина, — у меня когда-то аж два раза так было. Здесь у любого так может случиться. Но я тогда заболел, оба раза. Так что у меня причина уважительная, а вот вы ещё молодая, и вам нужно быть повнимательнее!

Вот терпеть не могу таких стариков: брюзгливых, сварливых, которые почему-то свято уверены, что длинный отрезок жизни, который они прожили, даёт им полное право поучать всех вокруг. А ведь сколько так бывает, что человек всю жизнь примитивно существовал по схеме: «работа — дом — работа — на выходные на дачу». И самые сильные у него потрясения в жизни были — это поход к стоматологу или повышение цен на пиво. И вот именно такие вот «диванные воины» любят всех поучать и всем советовать. Те же люди, которые прошли страшные жизненные взлёты и падения, у которых всё сердце в шрамах, они, как правило, крайне редко кого-то поучают.

Очевидно, этот был из первой категории. Более того, отчего-то мне кажется, что он в связке Щукарь-Фавн.

— Ты носки вяжешь! — скорее утвердительно, чем вопросительно сообщил он мне. — Давай!

— Что давать? — сначала не поняла я.

— Носки, говорю, давай! — очкарик начал сердиться от моей нерасторопности.

— Носки я вяжу на обмен, — спокойно постаралась сказать я, вроде как получилось выдержать тон спокойным.

— Так я обменяю! — вконец рассердился мужчина, — положи носки, а я обменяю.

— На что? — спросила я всё ещё спокойным тоном.

— Дам монету, — он порылся в кармане изрядно мятых и замусоленных брюк и вытащил монету. — Гляди!

Он приложил к стеклу кругляшек. Я всмотрелась — это был советский рубль, с Лениным.

— Не интересует, — я покачала головой.

— Это деньги! — возмутился очкарик, — тебе больше никто не даст.

— Мало, — пожала плечами я, — я за рубль носки продавать не буду.

— Тебе больше никто не даст! — упрямо повторил он скрипучим голосом, тряся головой, от чего его неопрятные, сальные волосы совсем рассыпались.

— Ничего страшного, — пожала плечами я, — рано или поздно кто-то найдётся, кому носки надо будут. А я никуда не спешу. У меня ещё почти сорок лет впереди.

— Будешь жалеть! — рыкнул он.

— Я бы на что-то из вещей сменяла, — постаралась смягчить свои слова и перевести разговор в мирное русло я. Хватит, и так у меня кругом враги и недоброжелатели. Пусть хоть этот нейтрально относится.

— Нету у меня ничего лишнего! — сердито воскликнул он и добавил, — рубль бери!

На его лице боролись две эмоции — жадное нетерпение обладать носками и обида, что не получается обвести меня вокруг пальца.

Я посмотрела на него и сказала:

— Берите! — я сунула носки в щель.

— За рубль? — торопливо спросил старик.

— Нет, — покачала головой я, — так берите. Вам нужнее.

Очкарик замер, словно громом поражённый, его подслеповатые глазки растерянно заморгали за толстыми стёклами.

— Так? — растерянно переспросил он и руки его затряслись.

— Так, — твёрдо сказала я.

— Ну и дура! — старик суетливо выхватил носки из обменной щели и захихикал тоненьким голосом.

Лязгнул люк и скрыл его лицо.

Я вернулась обратно.

Зачем я так сделала? Любой бы сказал, что я глупая дура. Что в ситуации, когда любая ерунда — крайне необходимая вещь, отдать за просто так любовно связанные шерстяные носки — это на грани сумасшествия.

Но я не жалела. Вот совсем не жалела. Глупый больной старик, он провёл здесь чёрт знает сколько десятков лет, у него вполне может быть, что ничего и не осталось. И он так хотел эти носки. Вот пусть они у него будут. Пусть его ногам будет тепло.

А если он меня обманул. Ну что же. Это не страшно. Моя совесть чиста. А со своей пусть он сам там договаривается.

Я сходила дёрнула рычаг и принялась довязывать очередные носки.

Старика-очкарика я выбросила из головы.

 

Прошло уже пару дней. Я занималась составлением шифра. Это было капец как сложно. Для меня сложно. И занимало это кучу времени. Но как раз время — это было то, чего у меня очень много. Так что я была не в обиде.

А ещё я мастерила себе «парадное» одеяния. Для стыковок. Разложила кусок бархата, скроила переднюю часть планки. Остальное — довяжу из шерстяных ниток. Если взять спицы потоньше и посильнее затягивать петли, то полотно получится плотным, как будто оно магазинное.

Так я и намеревалась сделать. Нитки чёрного цвета у меня были, желание — тоже.

Вот свяжу и предстану перед всеми как такая себе дама-дама.

Я представила себя в черном бархатном одеянии, в чёрных перчатках, в жемчугах и в небольшой шляпке-таблетке с короткой вуалью, и он удовольствия аж засмеялась. Мы когда-то ходили с Бенджамином в кинотеатр, и я там актрису в таком образе видела.

Вот примерно так я коротала дни. Но были у меня и не очень приятные моменты. К примеру, у меня начал заканчиваться крем для рук. И даже тот, отложенный кусочек сала, что дала мне Вера Брониславовна, увы, подошел к концу. Что делать, я не знала. Как я не старалась беречь руки, использовала перчатки из ткани, и даже из остатков клеёнки скроила себе хозяйственные, но всё равно это помогало мало.

Более того, однажды, рассматривая своё лицо в зеркальце, я обнаружила сразу несколько морщин. Причём были они довольно глубокие. А когда я, ужаснувшись от этого обстоятельства, принялась рассматривать свои волосы и обнаружила там несколько седых прядей — моему ужасу не было предела.

Скажу честно — я рыдала.

Какие там носки?! Я даже есть не хотела, сил находилось только на то, чтобы подняться и сходить очередной раз дёрнуть очередной рычаг.

А нет, я ещё зимний сад поливала. Это да.

Но больше ничего делать не могла — просто рыдала.

Мне было так жаль себя! Я уже столько времени здесь, моя молодость давно прошла, но зрелость, когда женщина находится на пике своей женственности, это тоже проходит и впереди только одиночная камера, и старость.

И я рыдала. Долго. Протяжно. Взахлёб. По-бабски.

Неожиданная стыковка вывела меня из ступора. Слёзы я все выплакала, и последнее время просто тоненько подвывала, лёжа на топчане.

Ничего не хотелось вообще.

Но к стыковке таки я пошла. Просто а вдруг это Акимыч? Я же ему радикулитный пояс отдать должна. Я обещала. И он же ждёт.

Поэтому я подхватила товары на обмен, как могла, так одёрнула своё рубище, и поплелась к окну, надеясь, что имею не слишком осунувшийся и растрёпанный вид.

Как ни странно, это оказался тот мерзкий старикашка в очках, которому я отдала носки.

— Ааа... это вы? — равнодушно сказала я и хотела уже уходить (выслушивать очередную нотацию просто не было сил).

Но очкарик меня удивил.

— Мария! — воскликнул он и от избытка эмоций даже руки к груди прижал, — Простите меня пожалуйста! Я был не в себе! Спасибо вам за прекрасный подарок!

Я пожала плечами с равнодушным видом.

— Я понимаю, сколько вам пришлось потратить сил, чтобы их связать. И что это тот ресурс, который у вас идёт на обмен. И я хочу сказать, что был очень тронут вашим великодушием! Мария!

Я с удивлением посмотрела на него. Мне показалось или за толстыми стёклами действительно блеснули слёзы. Ну надо же!

— М-мария! — воскликнул он, слегка заикаясь от волнения, — п-позвольте мне тоже сделать вам подарок!

И он просунул в щель какой-то свёрток.

Я немного поколебалась — доставать или нет? От Щукаря ничем хорошим это не закончилось. Но сейчас я была в такой апатии, в таком раздрае, что мне было уже всё равно. И я вытащила свёрток.

— Ну разверните же! — умоляющим голосом попросил старик.

Я послушно развернула. На мои руки выпал ярко-малиновый шелк.

— Вам нравится? Ну нравится же, да? — забеспокоился старик, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Ну скажите!

— Очень нравится! — улыбка восторга осветила моё лицо, и старик радостно засмеялся, и даже в ладоши захлопал:

— Я знал! Я знал, что это вам обязательно понравится!

— Это прекрасная ткань! — восхитилась я, — и мой любимый цвет!

— Да! — важно заявил старик, он весь аж светился от удовольствия. — Я выменял его у рыжего Карася аж на четыре бутылки вина и штаны от фрака!

— Ого! — уважительно сказала я, пребывая в обалдении.

— Да, Карась очень удивился! Но обмен был! Да. Всё по-честному! — старик аж раздувался от гордости.

И тут в меня словно озорной чёртик вселился, что ли. Ну, не удержалась я. Не удержалась!

— А это вам! — сказала я и сунула радикулитный пояс в щель для обмена, — тоже подарок!

— Это что… это — мне? — на старика было больно смотреть, столько неверия и детской непосредственной радости было у него в глазах, что я еле сдержалась, чтобы не пустить слезу от умиления.

— Конечно! — без всяких угрызений совести соврала я, — я, как только вас увидела, сразу поняла, что вам нужно это. И связала вам. Это…

— Это же пояс для радикулита! — радостно воскликнул старик и тихо добавил, — Спасибо тебе, дочка! Меня зовут дядя Лёня.

Так началась наша странная дружба с этим человеком.

 

А для Акимыча я связала ещё один радикулитный пояс. Овечьей шерсти как раз хватило. И носки. Как бонус.

Не знаю, но после той стыковки у меня внутри что-то как перевернулось. Я сейчас знала, что в следующую стыковку дядя Лёня обязательно постарается меня чем-то эдаким удивить. Поэтому раздумывала — связать ему шарф или замахнуться на жилетку? Так-то он был довольно тщедушный, так что я вполне могу связать, примеряя на себя. А ему стопроцентно подойдёт.

А ещё я хотела в следующую стыковку быть в платье из малинового шёлка. Удивить мне хотелось. Но выкройки у меня не было, поэтому я не торопилась. Боялась попортить деликатную ткань.

Я опять начала заниматься: отжимания, прыжки, подтягивания. Правда нож пока не бросала. Пока ещё морально не была готова.

И вязала, вязала.

Когда вяжешь, руки заняты, а мысли в голове так и роятся.

И я постоянно возвращалась к нашей последней и предпоследней стыковкам. С дядей Лёней. Вот как так? Как человек может измениться на сто восемьдесят градусов?

Неужели простое человеческое отношение, обычный поступок по совести — перевернул в нём всё?

О себе я могу сказать так: во-первых, я почувствовала удовольствие, моральное удовлетворение, что доставила человеку такую радость своим простым жестом. Кроме того, вероятно в каждом из нас есть потребность заботиться о ком-то, и чтобы о тебе хоть кто-то, хоть самую малость заботился. И если ты сидишь в бункере, в страшном месте, где впереди нет просвета, нет будущего, где молодость прошла, зрелость проходит, а впереди только горькая одинокая старость — но если где-то рядом есть человек, который хоть иногда думает о тебе и заботится, и ты хоть иногда думаешь о нём и заботишься, то можно перенести любую тяжесть, любой крест. Даже такой.

А вот остальные, у них этого нет. Они живут по одному и тому же сценарию день за днём, дёргают рычаги, едят, спят, иногда общаются при стыковках, обменивают всяких хлам, пытаясь обмануть или нажиться хоть самую малость. И они полностью одиноки. И они знают, что никому не нужны. Возможно поэтому тот же Щукарь решил вступиться за своего покалеченного товарища. Всё может быть.

Но для меня это не оправдание.

И я всё равно их обоих уничтожу.

Я чуть не пропустила очередной звон, что пора дёргать рычаг. Третий!

Моё сердце пропустило удар.

Третий!

А это значит, что мне может в виде поощрения попасться ещё один лупрос.

И тогда я смогу отомстить! Обоим.

Но! Я не знаю точно — ядовиты ли они? И узнать негде.

Я подхватилась и сбегала дёрнуть. Дёрнула.

Следом послышался звон от кормильни.

Бинго! Поощрительный приз.

Я бросилась со всех ног туда, вытащила бутыль вина, кекс и что-то замотанное в небольшой свёрточек. Бросила всё это на топчан и принялась разрывать кекс!

Есть! Лупрос!

Ещё один. В такой же склянке!

Я смотрела на него через стекло и радостно смеялась.

Теперь осталось провести испытания — ядовитый он или нет? А что, если нет? Запасного варианта у меня тоже нет. А возможность будет у меня всего одна. И я не могу, не имею права её прошляпить!

Что же делать?

Прежде всего мне нужно провести эксперимент с ядом. Где-то в книге по зоологии был очерк с описанием, как собирают яд у змей. Но я не могу сделать также — банально хотя бы из-за того, что я даже не представляю, есть ли яд у лупросов, или же они, словно жаба-ага имеют ядовитую поверхность тела?

Я посмотрела на нового лупроса ещё раз — ведёт себя спокойно. Как и его земляк.

Так что же делать?

Может быть, следует поместить их в одну ёмкость? И наблюдать? Может, они как скорпионы, начнут жалить друг друга?

Ну хорошо, начнут жалить, и кто-то один победит? А мне-то два нужны!

Или второй вариант — не будут жалить друг друга. Но тогда ещё один вопрос: а как мне потом достать одного и не тронуть другого?

А если это мальчик и девочка и они вообще размножаться начнут и через несколько суток у меня здесь будет ферма ядовитых лупросов?

Божечки, столько проблем и что делать — я не знаю. Но то, что нужно экспериментировать, наблюдать и, возможно, спросить у кого-то из других узников — не вызывало сомнений.

Ладно, я решила пока отложить склянку со вторым лупросом.

И тут вдруг я обнаружила, что пока тщетно билась над вопросом о лупросах, мой крест сиганул вверх и теперь я оказалась на третьем уровне!

На уровне, где летают Щукарь и Фавн…

Чёрт!

Отправить