Глава 7

Он все же существует — и не в земле обетованной.

Таинственная Пальмира расположилась у всех на виду, одновременно оставаясь незримой любому взгляду. Точнее говоря, легендарное убежище было скрыто внутри большого холма, который в свою очередь был частью высокой и очень приметной «гребенки» с шестью почти одинаковыми по высоте зубцами. «Зубец» Пальмиры был третьим, если стоять спиной к нашему оставшемуся далеко позади родному Бункеру. Но вход был с другой стороны и нам пришлось сделать немалый круг, пробиваясь сквозь свежие снежные наносы. Обогнув массивный и выглядящий крайне приметно холмистый гребень, мы оказались на нетронутой ни единым следом еще рыхлой и глубокой снежной целине. Радист Касьян Кондратович вышел в эфир, несколько раз произнес кодовую фразу, получил короткий четкий ответ и у подножия нужного нам зубца несколько раз сверкнул тусклый фиолетовый огонек. Слишком тусклый — находясь почти вплотную мы едва его разглядели. Я снова сидел за рычагами управления и неспешно повел вездеход вперед, поднявшись по крутому склону, пробив оказавшуюся совсем тонкую ледяную стену и лежащую за ней снежную пробку, после чего мы оказались в, несомненно, рукотворном тоннеле, а перед нами медленно расходились в стороны створки квадратных врат. Проехав еще несколько метров, мы установились у кирпичного возвышения и обнаружив идеальной совпадение наших широких гусениц с его высотой, я совсем не удивился, уже успев понять куда нас привела экспедиция по спасению терпящих бедствия.

Это место не может быть ничем…

Очередная исследовательская база, построенная внутри периметра.

Уже успевший засиять в моей голове золотистый ореол привлекательной и таинственной легендарности начал стремительно угасать. Смешно признаться, но я испытал легкое и даже в чем-то детское разочарование. Обещали цирковое представление, но на арену вышел пьяный дворовый фокусник…

Лязгнула боковая дверь. Филимон суетливо проверил задвижку печной дверцы и поспешил на выход за остальными. Я покинул вездеход последним, успев заметить, как тяжело шагающая на костылях Милена сердито зыркнула на хотевшего ей помочь Сергея. Подавив смешок, я перевел взгляд на неслышно даже не вышедшего, а словно бы выплывшего из темного проема весьма колоритного персонажа, если не сказать больше. Чем-то он очень сильно напоминал киношных седобородых величавых магов — длинные седые волосы и борода аккуратно расчесаны, карие глаза смотрят доброжелательно, но строго. На нем светлая легкая хламида, сшитая, похоже из пододеяльника, а в руке длинный посох. При ходьбе он опирался на него довольно сильно, но при этом шаг был достаточно бодр и быстр. Огладив бороду свободной рукой, незнакомец приветственно улыбнулся, склонил голову и мягким звучным голосом произнес вполне ожидаемые мной слова:

— Добро пожаловать в Пальмиру, дорогие гости. Добро пожаловать. Я Мутимир.

Выдержав паузу — чтобы мы, ошеломленные его видом и звучностью голоса немного пришли в себя — он указал ладонью на ведущий внутрь проем:

— Прошу!

Дважды повторять не пришлось — нас толкало любопытство. Даже я им заразился. А Филимона так и вовсе Сергею пришлось сердито дернуть за воротник старенькой куртки, отчего та затрещала всеми своими швами. Филя сконфуженно кашлянул и умерил пыл. Мы вошли в скупо освещенный коридор, прошли до следующей вполне человеческой на вид деревянной двери, шагающий впереди представившийся удивительным именем старик открыл ее, шагнул за порог и развернулся, впившись чего-то ожидающим взглядом в наши лица. Первой ахнул Филимон и схватился за косяк. Подавился воздухом Сергей, а Касьян молча привалился плечом к стене и протяжно присвистнул.

— Мамочки… — пискнула Милена.

Последним открывшуюся их взорам картину увидел и… тоже застыл в шаге от порога. Нет я не был поражен до глубины души как скажем Сергей и Филя. Но я сохранил хотя бы часть невозмутимости не по причине безразличия к открывшемуся зрелищу. Нет. Просто нечто подобное я видел совсем недавно и из моей памяти еще не ушли яркие краски и некая привычность ко всему подобному. Но все же… все же это было просто поразительно…

Там за порогом начинался шумящий на легком ветерке лес. Буквально в пяти шагах от нас вверх поднималась толстая, но невысокая береза, а за ней росли еще два дерева поменьше с ветвями усыпанными крупными алыми ягодами вишни. Бугрящаяся из-за змеящихся под ней корней земля скрыта под высокой травой — я узнал клевер, ромашки и одуванчики. Нам в лица дохнуло теплым и даже чуть жарковатым воздухом, напоенным запахом трав, плодов и полной перегноя жирной почвы. Падающий с очень высокого потолка яркий свет вполне справлялся с ролью солнца.

И все это было нашим — все растущее. Это ведь все земное, тут невозможно ошибиться. Мы будто оказались на пороге родного мира. Перешагни — и ты наконец-то дома.

— Господи… — прошептал Филимон, зажимая лицо в дрожащих ладонях — Пресвятая Богородица… что же это…

Произнес несколько слов и Сергей Блат. Сказанное им могло бы уверенно войти в первые строки чарта матерных выражений. Высказавшись, он первым шагнул через высокий порог, чуть помедлив, прежде чем опустить сапог на узкую тропинку, начинающуюся прямо от двери. На ходу стаскивая шапку и куртку, он сделал несколько шагов, раскинув руки, медленно прокрутился вокруг себя и мягко упал лицом вперед, да так и затих в высокой траве. Дернув вдруг рукой, он ухватился за высокий стебель прекрасно знакомого мне растения — я даже поморщился, вспомнив непередаваемые ощущения детства, когда случайно залетал в заросли этой злой травы. Крапива. Крепко сжимая ее стебель в кулаке, Сергей приподнялся, глянул через плечо и, не замечая катящихся по лицу слез, радостно простонал:

— Жжется то как… жжется… — после чего снова уткнулся лицом в траву, а его плечи крупно затряслись в больше несдерживаемом плаче.

Вскоре к нему присоединился Филимон — он предпочел добрести до березы, прижаться к ней, крепко обнять и, обдирая щеку о березовую кору, прошептал:

— Рай небесный…

— Удивительно — произнес я, осторожно идя за ожившей Миленой — Даже невероятно…

— Мы оберегаем возможно величайшее сокровище этого сурового места — прогудел старик в белой хламиде, все это время внимательно и как-то благостно наблюдавшей за нашей реакцией — Мы и те, кто был здесь до нас, бережно сохранили, взрастили, пронесли сквозь все невзгоды у самого сердца, чтобы посадить все это в неприветливую почву и преумножить. Вы уж простите меня грешного за гордыню и за то, что не предупредил — но не удержался я от соблазна устроить небольшой сюрприз…

— Не могу вас за это винить — ответил я, глядя на присевшего у клеверного кустика Касьяна, с блаженным выражением лица жуя клеверное соцветие — Тут есть чему поразиться. И все это создано с нуля?

— Почти из ничего — подтвердил Мутимир и указал рукой на тропинку — Прошу за мной.

На его слова отреагировал я, а еще Милена и начавший вставать Касьян. А Сергей с Филей остались глухи и безразличны. И это вполне понятно — Касьян и Милена из Замка, где стопроцентно есть какие-то вполне себе зеленые и быть может даже почти обширные посадки. Поэтому их хоть живой лес посреди промерзших снежных и показался удивительном, но шока они не испытали.

Хотя отрицать нельзя — это ведь настоящий рай. Земной райский сад посреди инопланетной тюремной зоны.

— Расскажите — попросил я, шагая за Мутимиром — Как вам удалось? С чего все началось? Что это за место?

— Ух сколько же вопросов в твоей голове… Ты, верно, тот самый Охотник…

— Он самый.

— А юная молчаливая особа рядом с тобой не иначе как столь сильно ожидаемый нами инженер…

— Здравствуйте — улыбнулась Милена, вполне поспевая за нами на костылях — Ого… это ведь вишня? А там за ней слива?

— Вишня и слива — с улыбкой подтвердил Мутимир.

— А разве они всегда дарили такие большие плоды? — поинтересовался я, протягивая руку и осторожно касаясь сливы размером с мой кулак. Вишня была чуть меньше хорошего такого грецкого ореха.

— Вы еще не видели наших тыкв и арбузов — лукаво прищурился старик — Пойдемте. А ваши друзья нагонят нас — от двери ведет лишь одна тропа и она, к сожалению, совсем не так длинна, как хотелось бы. Наш сберегаемый уголок не столь уж и велик… Ну да вы уже и сами видите…

Тут он немного прибеднялся. Мы прошли шагов пятнадцать, прежде чем увидеть конец извилистой тропы, тянущейся между старыми деревьями со срезанными вершинами и немалой частью веток. Тропа привела нас к небольшому овальному пространству. Этакая поляна посреди рощи. По краям тянется широкая полоса огорода с грядками. А в центре стояла самая настоящая хижина, собранная из толстых ветвей и редких досок. Имелась даже двускатная крыша, сплошь засаженная ромашками и одуванчиками. Крыша насквозь декоративная, изобилует щелями и явно служит скорее неким символом дома, чем является им на самом деле. Сдуваемые ветром с крыши белые лепестки и одуванчиковые ворсинки кружились в воздухе в причудливом танце, медленно и неохотно опускаясь на землю и длинный стол с двумя скамьями. Над грядками согнулся еще один старик в синеватой хламиде. Опустившись на колени, он бережно рыхлил землю деревянной лопаткой. Увидев нас, он улыбнулся и приветственно кивнул, но от работы отрываться не стал.

— Вот теперь я в шоке — призналась мне Милена, глядя на главную достопримечательность огорода — огромную желтую тыкву таких размеров, что ее можно смело называть рекордсменом.

— И ко мне подступает — кивнул я, неотрывно смотря на лежащие в траве зеленые арбузы — Погодите… там у деревьев вода блестит или мне чудится?

— Наш небольшой пруд.

— И в нем?

— Золотые карпы — безмятежно произнес Мутимир — И вы удивитесь их размерам.

— Куда уж сильнее — пробормотал я, задирая голову и глядя на далекий бетонный потолок — Куда уж сильнее… Мне бы выпить пару рюмок чего-нибудь крепкого. А затем я с огромной радостью выслушаю всю историю Пальмиры… Хотя нет… сначала я буду рад наладить торговые отношения.

Мутимир разом посерьезнел, если не сказать помрачнел.

— Пальмира не торгует… мы закрыты от внешнего мира. Это небольшое закрытое место с уникальной историей…

— Уникальная история и место — кивнул я, чувствуя, как очарование начинает покидать мою голову — Это вы красиво сказали. А еще вы были правы, когда сказали, что увидев тыкву я буду удивлен. Я на самом деле удивлен и одновременно озадачен подсчетом…

— Подсчетом чего, Охотник?

— Количества порций тыквенной каши… сколько килограмм в этой уже спелой тыкве? У вас большое население?

— Сейчас нас осталось всего восемь. И никогда не бывало больше двенадцати. Хороня одного, мы тут же начинаем поиски следующего подходящего кандидата, отбирая с великой придирчивостью, ведя долгие разговоры…

— Разговоры с кем? С другими убежищами?

— Нет, что ты. Мы разговариваем с теми, кто способен услышать нас там наверху. Но погоди с расспросами, Охотник. И погоди с осуждением нас. Мы понимали, что как только откроем вам наше местоположение и впустим внутрь, нашему старому укладу жизни придет конец… Мы обсуждали это долго.

— Но сохранить тайну оказалось невозможно — понял я — Так как вышедшие из строя системы находятся где-то здесь же в саду.

— Верно… Поэтому мы еще обсудим эти твои… торговые отношения. А пока я прошу не судить нас и прежде выслушать нашу историю и нашу веру…

— С радостью — уверил я его, медленно кружась и всматриваясь в пространство между деревьями.

Я быстро понял, что это действительно удивительное место не столь уж и велико. Рай невелик. И деревьев в нем не так уж и много — если не считать растущую на отшибе молодь. Между стволами проглядывали довольно близкие бетонные позеленелые стены. Просторное, но не огромное вроде бы помещение. Что-то вроде крупного склада, целиком превращенного в оранжерею. И вряд ли плодов невеликой Пальмиры хватит, чтобы прокормить слишком большое население. Даже учитывая гигантские размеры этих самых плодов. Человек кушать хочет почти постоянно и много. Одним арбузом сыт не будешь. Хотя вон та сторона огорода сплошь занята одинаковыми и тоже знакомыми мне растениями. Картофель. И его вроде как немало. Так что может Пальмира и способна прокормить вчетверо, а то и впятеро больше населения чем сейчас, если Мутимир не солгал о их числе, но… сами размеры этого… склада… просто не позволят поселиться здесь большому количеству людей. По моим ощущениям только Холл Бункера был раза так в три-четыре раза крупнее всей Пальмиры — в том случае, если нет других не показанных нам крупных помещений. Да и деревьев здесь не так уж и много как выяснилось после того как схлынули первые чувства.

Митомир будто услышал мои мысли и долгим жестом обвел деревья и грядки:

— Это и есть вся Пальмира. Крохотный уголок тепла и жизни… Присаживайтесь на лавки, друзья. И пока мы дожидаемся ваших друзей, я принесу вам травяного отвара и расскажу о нашей истории. А все началось с крепко-накрепко зажатых в кулаке одной давно уже умершей женщины десятка тыквенных семечек…

 

Сначала я слушал торжественного старика внимательно, но, когда в своей истории он миновал начало и дошел до главного момента — открытия этого места — я слушал уже с куда меньшим старанием, хотя внешне вида не подал. А внутри себя я был занят усмирением вспыхнувшей легкой бесполезной злости. Злости на само это место и на всех его трудолюбивых обитателей, похожих друг на друга одеяниями, прическами, улыбками и манерой разговора. Но по мере того, как седобородый старик продолжал свой рассказ, моя злость утихала, превращаясь в тихое сожаление и понимание, что все нынешние жители Пальмиры просто идут по глубокой и еще до них протоптанной узкой колее бытия…

Пальмира…

Как и ожидалось, все началось там наверху — среди пронизанных молниями черных туч чужой планеты. И на самом деле история началась не с умершей женщины с тыквенными семечками, а с Паши Аквариумиста, как он называл себя сам. Он подробно описал все свою жизнь в этом ледяном мире — причем письменно, с многочисленными более поздними комментариями, дополнениями, объединенными в некий обширный архивный и чуть ли не священный том, к коему здешние жители относились с глубоким благоговением и нам показать никак не могли. Хотя мы и не просили.

Паше Аквариумисту было чуть за тридцать, когда он сюда угодил. Он имел только одну руку — левую потерял в результате несчастного случая с десять лет назад, а до этого работал в одном из столичных трамвайных депо. Став калекой, не отчаялся и завел хлопотливое хобби, что позже превратилось во вполне себе прибыльное дело, что в наши времена называлось бы модным словечком «бизнес». Он выращивал и продавал рыбок и вообще все живое и связанное с аквариумистикой. Каждую субботу и воскресенье он собирал большую и специально сшитую сумку с ремнем, загружая в нее банки с отобранными рыбками, после чего направлялся пешком на ближайший рынок, где вместе с другими любителями этого дела проводил немало часов больше за разговорами, чем за торговлей. Хотя среди них и не было принято стараться всучить именно свой товар покупателю. Зазорным считалось и продавать откровенному любителю сложных для ухода рыбок и прочих созданий. Таким предлагали ярких веселых гуппи — порой зачерпывая их в прозрачный пакет и отдавая бесплатно — для пробы. Не помрут — приходи за шикарными алыми меченосцами и донными сомиками… а на важных телескопов пока можешь и не смотреть — твоя посудинка не для их высокоблагородий…

В тот день Паша распродался особенно хорошо и домой возвращался в приподнятом настроение. Вечер был жарким, и он решил срезать через проходной двор — на той стороне всегда стояла бочка разливного кваса. Он миновал большую часть двора, вошел в узкий проход между забором и тыльными стенами гаражей, когда услышал торопливые шаги за спиной. Паша обернулся и удивленно взглянул на шатающегося крепкого парня с удивительно толстой переносицей и выпирающими надбровными дугами. От парня несло перегаром, он едва не стоял на ногах, но это не помешало ему каким-то быстрым и словно бы даже машинальным привычным жестом толкнуть Пашу ладонью в грудь, одновременно вытягивая у него кошелек из внутреннего кармана старой рабочей куртки.

«Банки!» — панически пронеслось в голове у Паши — и много позднее он записал это в своих дневниках. Равно как и сказанную незнакомцем пугающую даже тогда фразу:

— Тебе уже не надо! — вот что ему сказал тот пьяный мужик, когда забрал кошелек.

Дальше темнота. Тошнота. Холод. Звон битого стекла….

Из трех банок уцелела только одна — и он так переживал за жизнь глупых рыб, что сначала собрал и пересадил в посудину всех, кого еще можно было спасти и только потом начал оглядываться, пытаясь понять куда его занесло и куда подевался залитый летним вечерним солнцем мирный заросший двор…

Так вот Паша Аквариумист и оказался внутри своей одиночной летающей камеры — мокрый, замерзший, прижимающий к груди банку с рыбками и с пакетом корма в кармане…

Рыбок он спас — далеко не всех, конечно. Прижился. И стал очень набожным.

По словам рассказчика, центральную часть его дневников составляют уже не практические заметки бывалого сидельца и просто опытного человека, а собранные от других узников пересказы из Библии, записанные и много раз правленные молитвы, отрывки из других церковных книг и многое-многое другое, что превратилось даже не в веру, а в некую хорошо продуманную философию, идеально вписывающуюся в мир, где ты можешь выживать только внутри каменных скорлупок с рычагами. Сначала Паша жил этой философией сам, затем начал ее проповедовать на чалках — всем, кто хотел его слушать. Как раз где-то в эти времена и на десятом году его заключения, он и получил в подарок от умирающей от горлового кровотечения женщины тыквенные семечки. Ну и другие вещи, не настолько важные, чтобы отобразить их перечень в дневниках.

Он посадил сначала одно тыквенное семечко в собранной и выторгованной почве. Затем второе. Удивительное дело, но свет креста оказался животворящим и вскоре появились первые ростки. Поползли лозы, распустились удивительно крупные цветы… Паша часами сидел на обрывке одеяла перед своим крохотным садиком, любуясь этой красотой и радостно читая известные ему стихи, псалмы, а потом и молясь, порой входя в раж и начиная отбивать поклон за поклоном, доходя в этом деле до многих сотен.

В этом месте улыбающийся седой рассказчик сделал паузу, чтобы мы смогли проникнуться торжественностью момента. Я понимающе улыбнулся в ответ и слегка кивнул. Этого хватило, чтобы история продолжилась. А мне не пришлось лгать — ведь спроси меня кто, понял ли я что случилось с Пашей Аквариумистом, то я бы ответил, что он либо сошел с ума, либо как делал все, чтобы этого не случилось. Когда разум не выдерживает сокрушительной мрачности и безысходности бытия, ему требуется хоть какая-то отдушина…

Следующие годы Паша собирал почву, растения и даже насекомых. Не все приживалось. Не все выживало. Но его невероятный сад рос, а стоящие среди растений банки тоже были полны различной жизни. Паша усердно молился и трудился непрестанно. По его описаниям, к концу своего сорокалетнего бдения, он превратил весь крест в огромный благоуханный цветущий сад…

— Ну а затем по отбытию своего срока он был отпущен на волю и чудесным образом оказался… прямо у дверей заброшенной Пальмиры — радостно заявил рассказчик и что-то пробормотал про неисповедимость путей, силу непоколебимой веры и самой жизни, после чего широко развел руками и добавил — Так родилась Пальмира цветущая! Малый райский уголок! Так вот… а потом…

Потом Паша Аквариумист еще больше трех десятков лет неустанно трудился в сем заброшенном уголке, упорно работая над его превращением в большой плодоносящий сад с полными рыбой прудами. В этом деле ему помогал еще один бывший сиделец, быстро проникаясь философией Паши. Рука об руку они трудились не только над выращиванием сада, но и над созданием полезных нравоучений для тех, кто все еще летал в крестах и нуждался в подобных наставлениях для собственного выживания. Не сразу им удалось разобраться в чужеземном радио, но им все же удалось и это принесло огромную пользу для всех сидельцев. Пальмира принесла великую пользу! А когда нужда в наставлениях исчезла, малое убежище замолкло, давая право голоса уже появившимся другим растущим на этой ледяной земле Убежищам…

— Стоп! — не выдержал я, усаживаясь прямо и стряхивая дрему — Я не допонял…

— Чего именно… — старик сделал паузу, но так и не произнес почти ожидаемого «сын мой».

— Жил Паша жил… сорок лет в кресту прожил… — медленно проговорил я.

— Все верно. Так и было. И что тут непонятного?

— И потом вдруг очутился у дверей будущей Пальмиры?

— Так и есть.

— Вместе со своим разросшимся садом? С кучей стеклянных банок полных тропических рыбок, не переносящих холодную воду…

— Конечно нет — солнечно улыбнулся старик — Как бы он все унес в своих руках?

— Вот и я про это спрашиваю — кивнул я — И как вон вообще отыскал вход в будущее убежище? Стальные двери были открыты?

— У тебя много вопросов…

— Только касательно непонятных мест в ярком повествовании — я заставил себя улыбнуться и… махнул рукой — Но это неважно. Продолжайте. А я пройдусь по огороду — не возражаете?

— Ходи, где хочешь и смотри куда хочешь — ответил улыбкой старче и повернулся к продолжающим сидеть на лавке моим спутникам — Так вот…

— Стоп! — это не выдержала Милена — Я технарь. И мыслю по технарски. Можно меньше сказочного и побольше приземленного, и точного? Охотник прав в своих вопросах. Каким таким образом Паша не только оказался прямо у ворот будущей Пальмиры, но и сумел сохранить все вот это — она указала на старый сад и огород.

— Прекрати — тихо сказал я и, посмотрев на покашливающего в задумчивости рассказчика, пояснил — Он не расскажет. Видно же. Не расскажет и все тут.

— Но…

— Прекрати — попросил я — У каждого из нас есть шкаф с пыльными скелетами и закопанными тайнами. Правды все равно не узнаем. Да и не затем мы здесь. Так что меня больше интересует другое — вы нам плодов дадите? — я уставился на старика, в то же время указывая рукой на грядки — Вот всего этого. Хотя бы понемногу каждого вида.

Прижав руки к груди, Митомир поклонился:

— Дадим с радостью. Добром за добро всегда готовы отплатить мы.

Молча кивнув, я отвернулся и пошел к огороду.

Пальмира может и не лгала. Но Пальмира многого недоговаривала. Очень многого…

Появилось сильное желание выполнить здесь все взятые на себя обязательства, после чего нагрузить вездеход и как можно быстрее укатить отсюда. Сзади послышался уже знакомый частый стук и я обернулся. Меня догоняла явно не пожелавшая дослушать историю Милена на костылях. Доковыляв до меня, она повисла на костылях и, не сводя глаз с огромной и действительно сказочно выглядящей царственной тыквы, пробормотала:

— Ты ведь понимаешь, что если все так и было как описал Паша в своих дневниках, то скорей всего его телепортировали прямиком к вратам.

— Я бы поставил на то, что его вместе со всем содержимым креста доставили прямиком вот сюда — я притопнул ногой, ударив подошвой по свободному от почвы чистому кирпичному полу — И возможно уже в прогретое заброшенное помещение. Но это исходя из логики — раз уж помогаешь полусумасшедшему старику, то помогай до конца. К чему эти полумеры с высадкой в снег и на мороз? Реши я помочь — закинул бы прямо сюда. Отсюда и появились в их рассказе такие слова как «чудесным образом»…

— Но ты ведь понимаешь, что его помощником могли быть только…

— Кто-то из тюремщиков — кивнул я — Это первое, что приходит на ум.

— ЧерТур? — прошептала Милена.

— Запросто — хмыкнул я — Но в любом случае кто-то из хозяев этой планеты и с доступом к специальной технике. Одно дело, скажем, колбаску по случаю занести и на краю стола оставить и совсем другое — телепортировать отбывшего свое старика вместе со всем скарбом по точным координатам там внизу. Тут налицо большой замысел и четкое исполнение.

— Но почему Паше помогли?

— Прекрати — попросил я — Все это может быть большой выдумкой. Настоящими сказками. На самом деле история могла быть совсем иной, но как ты ее запишешь — так ее и будут знать потомки. Потом они тоже внесут правки — и вот тебе чудесная история о великой Пальмире.

— Дотянуться бы коготками до тех дневников пашиных…

— Так тебе и дали — рассмеялся я — Уверен, что на нашем пути встретится как минимум несколько надежно запертых стальных дверей и туда нам ходу не дадут. Мы здесь только по одной причине — у них безвыходная ситуация технического толка. И возможно проблемы с луковианцами…

— Так почему ты про них не расспросил?

— Расспрошу — кивнул я и перевел взгляд на вещающего седобородого и завороженно слушающих его стариков из моей команды — Сначала ему надо выговориться. Ведь не каждый день у них тут новые лица…

— Тут ты прав. Его прямо переполняет. Может он годами репетировал свою речь?

— Наверняка. И пока он не опустошит свои словесные запасы, разговаривать с ним бесполезно. Так что? Пройдемся по чужим грядкам?

— Да погоди ты с грядками, Охотник! А тебя не пугает это…

— Что «это»?

— Не притворяйся! — она придвинулась ко мне ближе и шипяще сердито зашептала — Я про чертовых тюремщиков! А что если они сейчас сюда явятся — а мы тут как тут! Стариков может и не тронут наших. А вот нас с тобой живо обратно на галеры рычажные определят! Мы ведь с тобой эти…

— Еще молодые, сильные и даже не тупые? — фыркнул я.

— Вот сейчас вообще не смешно! Я туда обратно не хочу… — помедлив, она крепко сжала мой локоть и призналась — Страшно…

— Никто не придет — проворчал я — Может они и помогали в самом начале. Может быть. Но сейчас уже не помогают. Иначе Пальмира не стала бы просить у нас запчасти и специалиста для ремонта. Ты их единственный шанс на спасение, Милена. Ты незаменима…

— Зябко мне здесь… надо все сделать и уезжать.

— Надо — кивнул я — Но без овощей я отсюда не уеду.

— У них столько еды. Я видела твое лицо, Охотник — ты был жутко сердит.

— Был — признал я.

— Но сейчас почему-то успокоился.

— Успокоился — согласился я.

— Почему больше не сердишься?

— Потому что те, с кем мы здесь встретились, все эти сытые белоснежные старички… они всего лишь последователи. Они слепо движутся по проложенной до них глубокой колее и вряд ли принимают хоть какие-то решения. Все решено задолго до них и подробно описано в пашиных мемуарах.

— И им этого хватает?

— Еще как. Дел тут много. Знай себе копай, сажай, окучивай… и сам себя оглушай хвалебными речами… Мы в жалком месте, Милена. И я никогда не променяю родной мне Холл на Пальмиру. Жить хочется среди людей… а не среди растений…

— Но блин… они ведь на самом деле как веселые добрые лешие. Нет, не лешие, а эти как их… во! Как пасечники из старых фильмов! Солнечные такие…

— Солнечные добрые пасечники — я невольно рассмеялся и почувствовал, как остатки напряжения уходят — А ведь ты права. Их там запрограммировали — и они стали добрыми солнечными пасечниками.

— И все одинаковые. Даже улыбаются одинаково.

— Верно. Такой унисон в действиях и поведении так просто не дается. Сюда не каждый подойдет. Уверен, что отбор в Пальмиру очень редок и весьма строг.

— Отбор?

— Ну они же смертны — машинально ответил я, идя вдоль засаженных какой-то красноватой зеленью грядок — Это что?

— Базилик?

— Он зеленый, а не красный. Но запах шикарный… А ведь ты прав насчет отбора, Охотник. У них есть связь с внешним миром. В общий эфир они выходить перестали, но что им мешало связываться точечно? Скажем с тем, кто раздобыл рацию и плачет в эфир на всех частотах. Если плач набожен и добр — с ним связываются. Как-то так?

— Запросто — кивнул я — Хотя проще через определенные доверенные лица такие рации передавать нужным людям.

— Ну ты загнул! Там все же тюрьма!

— А в обычных тюрьмах прямо ничего и никому не передают — рассмеялся я — Смеешься?

— У нас тюрьмы на земле стоят, а не летают! А еще у нас магазины есть и можно телефон через колючку зоновскую перекинуть!

— Ого какие познания…

— Да все это знают! Но это там… А тут? Ну… обманщики точно есть. Летают сейчас над нашими головами чертовы лгуны и хапуги. Как вспомню одну хитрую бабку, что пыталась у меня дуры наивной выменять хорошую сумку на сухие бутерброды с колбасой. Седая уже — а подлая! Но это так — мелочи.

— С возрастом благость и честность не всегда прирастают. Поверь, Милен — мы просто с тобой мало полетали — вздохнул я — Пусть я зацепил только самым краешком всю эту крестовую тюремную жизнь, но ты мне поверь — там множество явных и неявных прекрасно отлаженных систем по добыче и доставке всего нужного и куда нужно. Насчет связи — я уверен, что каким-то образом используются обычные сотовые телефоны. В наше время большего люди в карманах из электроники не носят. Смартфоны… думаю и ноутбуки не такая уж великая редкость. Сыщутся и солнечные панели пусть совсем у малого числа сидельцев, но найдутся. Есть ведь такие раскладные в виде сумки, а освещение креста необычное… В наши времена мобильные солнечные панели редкость невеликая. Многие такие на дачи возят, на пикники, в походы… Я об этом уже гораздо позднее задумался — когда получил в руки вполне обычный радиопередатчик. Инструменты тоже редкость, но…

— Там наверху есть многое — согласилась Милена и начала загибать пальцы — Я слышала про динамо-машины из фонариков с рычагами и даже про велосипед у какого-то очень предприимчивого умельца, с помощью которого сначала он сам заряжал устройства, а затем передал его с помощью записки по наследству своему преемнику.

— Педальная зарядка — это классика.

— О да… Погоди. Это морковка?

— Морковь — подтвердил я, сразу опознав столь привычный для деревенских огородов овощ — Здоровенная такая морковка… если судить по верхней части. Это какого же она размера?

— Большая — со светлой улыбкой ответил нам склонившийся над грядкой старичок в белой рубахе и коротких белых шортах — Вы еще репу нашу не видывали. Она там дальше.

— А рассада откуда? — спросила Милена — Семена? Хотя о чем это я… вспомнить даже все те электрически идущие из города и сумки с торчащими зелеными хвостами…

— От дачников до дач не доехавших — произнес я — Вышел за сигаретами — и не вернулся. Поехал на дачу огородничать — и пропал. Каждый попадает сюда с тем, что было в карманах и в руках.

— А ты что принес в этот мир, Охотник?

— Звенящий бутылками мешок мусора и головную боль — фыркнул я — Знай я тогда… и окажись попадание сюда неизбежно… я бы иным добром нагрузился.

— О да-а-а-а! Мне бы сюда мои инструменты и технические книги. А еще лучше родной ноут с битком набитым всякой всячиной хардом…. Эх! Дедуля! А ты с чем сюда попал?

— С веслом — ответил дедушка и даже привстал, чтобы увидеть нашу реакцию.

Мы его не подвели, уставившись на него с искренним изумлением. Насладившись моментом, светлый дедушка сделал темное признание:

— Шел я в дюпель бухой соседа убивать. И убил бы. Да не дошел.

— В спину толкнули?

— Толкнули — подтвердил дедушка — Еще как толкнули меня грешника. От великой беды уберегли! От греха смертного уберегли! Ведь дойди я до соседа — насмерть бы зашиб! Уж я себя тогдашнего хорошо помню…

— А за что убить то хотели? — тихонько так спросила Милена.

— А за жену свою.

— Он ее… увел? — предположил я.

— Увел — кивнул старичок — Но не к себе сманил. Нет. Сосед мой хорошим человеком был. А я зверь зверем. Жену мордовал почитай каждый день. В кровь. Синяя у меня ходила, людей стеснялась и голову так в платок кутала, что только нос и торчал… Ведро воды до дома донести не могла — я всю нутрянку отбил ей за годы. Сядет, скособочится, ждет, когда боль отпустит. И снова тащит. А я от сельмага наблюдаю и водку хлебаю… И сосед наблюдал. И в один прекрасный день он видать не выдержал. Поговорил с ней после того, как я ее во дворе пинал и за волосы таскал… Может не один раз они разговаривали — теперь уж не узнать. Но я как протрезвел и проснулся, ее в доме уже не было. Вышел, крикнул… на крик мой хриплый сосед пришел и спокойно так записку от нее передает. И сообщает мне, что жену мне теперь не сыскать и пути назад не будет. И что мол я тварь последняя. Высказал мне и ушел в дом. А я… я у сарая сел на колоду, водку с горла выхлестал, в стену тупо посмотрел с часик или дольше… а затем спокойно так взял весло и ровненько, ни разу не шатнувшись, пошел соседа убивать… Но не дошел. В кресте оказался. Убивцем я не стал. Пить перестал. О многом думал… много молился… может за молитвы мои сюда взяли. Так вот и живу… за морковкой приглядываю, березы берегу и рыбок кормлю…

— Важные заботы — кивнул я и мягко подтолкнул порывавшуюся что-то сказать Милену — Хорошо потрудились. Огород ухожен.

— Благодарствую на добром слове — прошелестел светлый старичок нам вслед и вернулся к грядкам.

— Обалдеть! — прошептала Милена, когда мы отошли на несколько шагов и остановились у следующего ряда грядок — А такой милый с виду…

— Да таких полно и в обычном мире там — вздохнул я — А здешние… Знаешь… я ведь такое не первый раз слышу — про бывшую жестокость и звериную сущность многих. Может это один из критериев?

— Бытовая жестокость? Семейная тирания? Ха! Тоже мне санитары планеты Земля… не верю, что они о нас заботились! — отрезала Милена — Я вот никого не била! Но здесь все же очутилась…

— Да я не об этом. Я о том, что такая вот внутренняя жестокость может быть одним из критериев отбора для них.

— Ублюдки более живучи? И меньше думают о самоубийстве?

— Глуповатая теория — признал я, присаживаясь у выпирающего корнеплода — Вот это репа… впору звать бабку с внучкой… Сколько же у них полезной здоровой пищи…

— А они все это время жались! Служат они понимаешь какой-то там высшей цели сбережения…

— Этот момент я пропустил — вздохнул я — И сделал это нарочно. Как только Митомир завел разговор о высшей цели… я перестал слушать.

— Да видела я как тебя перекривило. Не подскажешь причину такого отвращения?

— Религия — буркнул я.

— Относишься к ней с негативом?

— Скорее нейтрально. Но я терпеть не могу, когда в той или иной мере используют уже затасканную карту самопровозглашенного пророка…

— Какого еще пророка?

— А ты не заметила? Как Митомир в своем отрепетированном повествовании описывает Пашу Аквариумиста? Как он подчеркивает, что Паша был абсолютно обычным серым человечком, инвалидом, но при этом человеком работящим и старательным, не опустившим руки или вернее руку даже после нечастного случая. Как Паша денно и нощно заботился о тварях живых, как следил за тем, чтобы не отдавать рыбок в не подходящие руки…

— А еще говоришь, что не слушал…

— Так я не сразу перестал внимать — засмеялся я — Но ведь так и есть. Попал обычный рядовой человек в тюремный крест и тут… явилось ему некое откровение. Стал он молиться незнамо кому и сад растить небесный. Буквально небесный — летающий. И что все сорок лет не разгибал он спины натруженной. Либо за садом ухаживал, либо молился. И потому люди почувствовали это и начали на чалках приносить ему всякое мелкое, но зело живое — семена различные, тварей многоногих божьих… А он смиренно принимал и отдаривался щедро… И так смиренно отбыл он сорок лет и… чудесным образом — не описываемым и замалчиваемым — вдруг очутился у самых врат прекрасно подходящей для перенесенного с небес сада Пальмиры…

— Черт… я даже и не поняла… это ведь прямо эпос какой-то… замаскированный под бытовуху. Вот почему тебя так перекривило…

— А еще рыбы — добавил я.

— А что с рыбами? Логично же — Паша Аквариумист.

— Ага — хмыкнул я — Аквариумист. С банкой живых рыб прижатых бережно к животу… и он их спас. Откормил. Вон в пруду плещутся золотые уже не рыбки, а скорей всего жирные вкусные карпы. Накормил народ рыбой…

— Я все еще не схватываю. Я же технарь.

— Все это слишком уж сильно напоминает притянутую за уши и чуть подправленную историю — возможно самую знаменитую из когда-либо рассказанных и записанных…

— Растолкуешь?

— Лучше посмотрим на карпов. Ну а потом пора заняться делами — решил я — Нам не стоит здесь задерживаться. Поможем им, возьмем что дают, выпросим еще вдвое — и поскорее назад домой.

— А про луковианцев спрашивать не будем?

— Будем — кивнул я — Да только боюсь всей правды нам не расскажут. Но я все же спрошу…

— Так может мне пока не тропиться с ремонтом? — более чем прозрачно намекнула Милена — Ты ведь знаешь как в этом мире важны рычаги… в том числе и рычаги давления…

Я удивленно покрутил головой:

— А ты вижу особа ушлая, да, Милена? Это ведь шантаж…

— Не знаю насчет шантажа… но когда вижу огромные тыквы, гигантскую морковку и жирную рыбу… то меня почему-то разбирает злость. Почему они не могли выйти туда наружу и накормить голодный народ? У них тут еды завались! О! Я кажется понял твой намек про рыбу и Пашу Аквариумиста! Черт!

— Они не вышли и не накормили — кивнул я, шагая к пруду — Финал своей истории они, откровенно говоря, запороли…

* * *

Мы с Миленой были единственными из всего населения и гостей Пальмиры, кто действительно трудился в поте лица следующие семь часов. И трудились мы практически без передыха, перекусив на ходу рыбными бутербродами. Угощение было диковинным, вкусным, но лично у меня вызывало легкое омерзение. Поэтому я проглотил шесть достаточно больших бутербродов с ощущением, будто проглатываю горькие пилюли, после чего мы вернулись к работе, которая сводилась к ползанью в ужасающе тесных подпольных коммуникациях и стоянии в столь же непросторных боковых комнатушках. Ощущение было несколько сказочным — учитывая обилие крутящихся шестерней, кирпичные внутренние стены, багровое свечение прозрачных труб и прочие атрибуты этой все еще непонятной для меня инопланетной механики. А вот Милена тут была как рыба в воде. Стоило ей увидеть первый технический узел в узком боковом помещении, как она сразу определила местонахождение так называемого сердца убежища и уверенно пошла в том направлении, изрядно этим впечатлив сопровождающего нас Митомира.

Проблема заключалась в выходе из строя двух ничем внешне непримечательных металлических цилиндров, каждый из которых был в размере с корпус взрослого человека, а весил еще больше. Они крепились на мощных крюках, к ним подходили булькающие раскаленные трубы и вроде как медные красные жилы. Тут и пригодилась моя помощь — черная, физическая и мужская, когда требовалось сначала отвинчивать здоровенные многогранные гайки, перекусывать толстенные жилы, снимать слитые Миленой цилиндры со стен и выволакивать их наружу. А весили они изрядно — по ощущениям никак не меньше шестидесяти-семидесяти кило каждый. Мурлыкающая какую-то песенку инженер уверенно закрепила на опустевших крюках привезенное нами с собой куда меньшее по размерам оборудование и с нескрываемо гордой улыбкой сообщила в ответ на мой вопросительный взгляд: модернизированное ей лично. После чего посыпались различные технические пояснения вроде «двойные стенки», «три маленькие спирали вместо двух больших», «увеличенный диаметр входа и двух выходов»… Как по мне, так все выглядело примерно, как выполненный в стали водный нагреватель с подведенными к нему трубами и почему-то оголенными проводами. Не особо и футуристично, честно говоря. Но только до тех пор, пока система не работает — все волшебство появляется с включением «штепселя в розетку» — когда кто-то дергает рычаг.

Подводя жилы к новым узлам, чертя на стенах мелом измененную схему труб, Милена торопилась, пару раз поранилась, после чего разразилась долгим ругательным монологом, относящимся ко всем проектировщикам этого заглубленного помещения. По ее словам сработали они отвратительно, дублирующие схемы были, но при этом только частичные, а основной контур оставался в единственном числе, из-за чего пришлось вырубить все энергосистемы Пальмиры — возможно впервые за многие десятилетия ее сердце остановилось и она начала остывать. Отсюда торопливость. И отсюда мелкие ранения.

Когда Милена с помощью вынутого частями из здоровенной кожаной сумки и собранного странного аппарата с рычагом и длинным металлическим жалом приварила все жилы на место, мы занялись трубами. Подсоединив последнюю, мы двинулись вдоль идущих внутри стен труб — шагая им параллельно и что-то ища. Точнее это Милена что-то упорно искала, слегка враскачку шагая на протезах и поддерживая себя только одним костылем. Туда, где требовалось залезать под потолок и вынимать защитные решетки, она посылала ко мне, и я отвечал на ее вопросы, вглядываясь в глубину горизонтальных шахт. Мы замкнули почти полный круг вокруг главного помещения и тут я наконец обнаружил большую проблему и сообщил об этом инженеру. Одна из совсем тонких труб дала течь в месте соединения и на кирпич капала дымящаяся алая смазка. В трубе имелись прозрачные вставки из бронестекла и было видно, что уровень жидкости в трубе упал до минимума. Оглядев место соединения, я обратил внимания на пару деталей, после чего неспешно слез, глянул сначала на стоящего у противоположной стеночки Митомира, затем на Милену и уверенно сообщил:

— Саботаж.

Она резко помрачнела.

— Уверен?

— Там что-то вроде перекрестка — ответил я — Течь в месте соединения в самом низу, раскаленная смазка…

— Это не просто смазка.

— Ну да — кивнул я — Что-то вроде энергогеля, как я его называю. Или кровь.

— Сама жизнь — тихо вставил Митомир, но я не обратил на него внимания и продолжил пояснять:

— Под трубным соединением еще одна уходящая вниз техническая каменная шахта. Один из кирпичей по краю обколот — там следы множества ударов. Получилось что-то вроде небольшого ската — на него и льет из протечки.

— И все уходит в шахту…

— Ага. А так бы вытекало через решетку наружу.

— Перед тем как все случилось он тут работал — проскрипел Митомир и закрыл руками лицо — Да что же это? За что?

— Луковианец? Тот, что покинул Пальмиру и ушел?

— Ушел во вьюжную ночь! В самую непогоду! И… и он ведь плакал, уходя. Мы пытались остановить, но он ушел…

— Нам бы поговорить — медленно проговорил я, глядя на уже не столь торжественно выглядящего усталого старика — И поговорить откровенно.

Помедлив, старик тяжело вздохнул и кивнул:

— Мы поговорим. Обещаю. Вы поможете нам?

Милена уже была наверху, достаточно уверенно поднявшись по приставленной к стене лестнице и оттуда ответила, подсвечивая себе фонариком:

— Починим. Но потом надо будет проверить оставшиеся узлы, прежде чем включать систему.

— Мы очень благодарны вам…

— Да пока не за что! — буркнула Милена — Мне нужен желтый рюкзак с инструментами.

— Уже несу — ответил я и поспешил обратно к главному узлу, где технарь разложила все свои инструменты и запчасти — Что-нибудь еще?

— Холодной воды!

— Все будет! — крикнул я, оставив в пустом коридоре прислонившегося к стене одинокого усталого старика в обвисшем белом балахоне.

Я реалист. Прагматик. Ну или считаю себя таковым, ко всему стараясь относиться с максимальной практичностью и всячески избегая выспренных заезженных сравнений. Но в этом случае так и напрашивалось какая-нибудь отдающая мистическим злым душком фраза.

Что-то вроде такой: в раю хорошо до тех пор, пока глаз на него не положит демон…

 

Мы нашли еще одну протечку — в дублирующей системе, что запустилась автоматически с помощью специального механизма, чем-то похожего на весы Немезиды в двумя чашами. Как только одна из чаш опасно опустела, лишившись живительной смазки, другая чаша опустила закрепленную на ней шестерню и запустила вторую систему. Но течь имелась и там — хотя меньших размеров и только поэтому в Пальмире еще было тепло. Место второго саботажа было глубоко внизу и в столь тесном месте, что я туда подлезть не смог и пришлось Милене вползать туда самой. А я подавал этой бравой моложавой женщине инструменты и слушал ее приглушенный толстыми стенами рассуждения, хотя выбранная ей тема была мне не особо интересна. Милена рассуждала о невероятной лени пальмирцев, которые за минувшее время не удосужились создать нормальную систему отвода жидких отходов и продолжали в буквальном смысле таскать все в ведрах… Здесь вообще не должны были обитать живые существа — все помещение очень походит на углубленный и защищенный ангар для мощной техники.

Выслушав ее, я резонно заметил, что им такая система попросту не нужна — жителей так мало, что все производимые им отходы проще переработать на удобрения, а химикатов они вроде, как и не используют. У них наверняка есть какой-нибудь отстойник и им его вполне хватает.

Вообще к этому делу все исследованные мной бункеры подходили на свой лад. В бункере Старого Капитана была какая-то странноватая система заморозки и выброски наружу. Здесь в Пальмире вообще ничего не выбрасывалось и не вытекало. Наш родной Бункер, как я только что выяснил, был «грязным» — сточная система имелась и едва справлялась с нагрузкой, выбрасывая отходы прямиком в подземные каналы с водой. В заброшенной исследовательской станции вода уходила в сточную решетку, а душ подавал горячую воду с отличным напором — там, как я думаю, до сих пор работает их удивительная телепортационная система. Как с отходами справлялись луковианцы не знаю, но учитывая количество жителей и размеры бункера, сточная система там быть обязана.

Вопросы этики и экологии?

Да плевать нам на них. Не стоит ожидать от отработавших свое и выброшенных на мороз рабов заботы о чистоте хозяйского имущества.

* * *

— Урод!

Этим емкое слово Милена произнесла крайне эмоционально сразу после того, как пнула протезом необычно выглядящую пузатую канистру.

Все узлы были заменены. Все течи устранены. Все было проверено трижды и только затем мы принялись заливать красную смазку в энергосистему бункера. Я все еще не привык к зрелищу того как густая алая жидкость заполняет прозрачные стенные баки, заливая шестерни.

— Урод! — повторила инженер.

— Я что-то сделал не так? — устало спросил я, хотя и понимал, что сей нелестный эпитет обращен не ко мне.

Милена будто только и дожидалась моего вопроса, тут же яростно полыхнув:

— Этот чертов луковианец — урод из уродов! Вредитель! Хуже вредителя! Охотник… тут ведь очень все осознанно и грамотно проделано. Сначала он отключил уровневые предохранители и только затем устроил течи в двух параллельных системах. В результате система не отключилась и три шестереночных блока попросту пережевали сами себя в сухую.

— Словно слить масло в двигателе машины и продолжать ехать на полном ходу?

— Да. Пока движок не вклинит. Тут примерно то же самое случилось. Блоки мы заменили привезенным оборудованием — и хватило впритык! Одну линию труб мне пришлось перебрать полностью — устало усевшись на металлический контейнер, Милена опустила натруженные руки на колени и тяжело вздохнула — Получилось.

— Ты проделала огромную работу — с уважением признал я.

— С твоей помощью.

— Я был на подхвате — улыбнулся я, глядя, как в тянущихся вдоль стена прозрачных трубах разгорается алое свечение.

После долгих часов простоя все системы Пальмиры заработали и неспешно выходили на рабочую мощностью после тройного дерганья украшенного цветными ленточками рычага.

— Смазка — произнесла Милена, сжимая кулаки — Это считай самое драгоценное. Невосполнимое. Ее добывают из обломков упавших крестов чуть ли не по капле. Раньше Бункер посылал специальные бригады на вездеходе. Они рисковали всем, но после каждой ходки доставляли хотя бы центнер смазки, сцеживая ее из перебитых труб и соскребая чуть ли не с пола. И посмотри, что наделал этот урод… Он слил в унитаз почти все содержимое системы. Их запасов не хватило на пополнение и пришлось влить часть смазки с твоей машины. Мы прошли по самому краю. И не хвати у нас чего-нибудь — Пальмира бы уже выстывала.

— Мы глубоко благодарны вам за спасение — шагнувший в нашу сторону Митомир держал в руках деревянный поднос — Я принес горячего чаю. С травками полезными. Испейте.

— Чаю выпьем — кивнул я, своим нарочито спокойным будничным тоном сбивая весь ненужный сейчас торжественный настрой старца.

Было заметно насколько удручен случившимся этот живущий по чужим правилам старик. Осторожно опустив поднос на край заваленного старыми шестернями рабочего стола, он принялся самолично разливать дымящийся напиток по разномастным кружкам. При этом он не умолкая говорил — будто прорвало так долго державшуюся плотину.

— Как же так? Он ведь брат нам! Сколько лет вместе бок о бок прожили. Никто его ни разу не обидел, ничем не обделил. У нас быт простой, аскетичный. В разговорах меру знаем, никогда не ссоримся, ничьи верования не ущемляем и никого не забываем ободрить в трудный час. Он однажды застудился сильно и слег… так мы от его постели не отходили. Выходили, отпоили… За что же он с нами так? — на меня взглянули искренне удивленные слезливые глаза.

Утерев их рукавом, Митомир развел руками и сокрушенно покачал головой:

— Не понимаю…

— Это и есть главный вопрос — произнес я, беря одну из кружек — Самый главный. Ответим на него — и пойму причину такого… не побоюсь этого слова страшного поступка. Он обрек вас на вымирание. Вас в буквальном смысле спасло чудо. Не выйди наш Бункер из режима молчания, не находись мы так близко, не обладай мы необходимыми запчастями и, что самое главное, не окажись с нами умелый и предусмотрительный специалист… — с взглянул на устало сидящую у стены Милены — Вас бы ничто не спасло. Даже доберись сюда кто из других убежищ, они бы прибыли гораздо позднее и к этому моменту Пальмира бы дожевала сама себя. Ремонтировать было бы нечего — на этот раз я взглянул на лежащий у моих ног диковинный узел, чем-то похожий на гигантское человеческое сердце из стали. Он было вскрыто мной с помощью более чем странного инструмента и теперь можно было увидеть изломанные почернелые шестеренки и что-то вроде прозрачного поршня с множеством торчащих из него тонких и обмотанных золотистой проволокой игл.

Глядя на почернелое «сердце» Пальмиры у моих ног, Митомир снов утер предательски слезящиеся глаза и пробормотал:

— Ничего на ум не приходит. Не было с нашей стороны зла. Никогда не было. Нам без разницы откуда ты, когда и где рожден. Главное, чтобы ты трудился наравне со всеми, был мирным и…

— Да-да — я прервал его довольно бесцеремонно, но говорить старался как можно мягче — Но должна быть причина.

— Быть может… — снова глянув на стальной узел, он пожал плечами — Быть может пережил он умопомешательство? Не от бессловесного гласа, нет, его звуки сюда почти не проникают.

— Шепота здесь не слышно — согласился я и задумчиво почесал щетинистый подбородок — То есть ваша версия — банальное сумасшествие.

— Возраст… усталость…

— Нет — уверенно произнесла Милена, берясь за свою кружку и включаясь в разговор — Чушь! Сумасшедшие все крушат. Беснуются. Ну ладно… может и бывают сумасшедшие с подлой хитринкой, но тут… тут была совершена настоящая диверсия. Причем диверсия очень хорошо продуманная… Как ты и сказал, Охотник, тут мы имеем дело с саботажем. Луковианец действовал быстро и четко, после чего просто ушел… А вы его отпустили!

— Отпустили — признался старик — А как не отпустить? Он ведь человек свободный… Нешто силой удерживать? — он перевел вопрошающий взгляд на меня — В цепи заковывать?

— Вам следовало хотя бы насторожиться — вздохнул я — И сразу же провести полный осмотр. Как я понял, он был вашим инженером? По технической части он все занимался?

— Он. В свое время его обучил Михаил, что ныне почивает вечным сном под дальней березой. Вунро перенял все тонкости, и мы нарадоваться не могли.

— Инженер луковианец Вунро Дивич — поощряюще кивнул я — Прожил здесь много лет, а затем вдруг учинил саботаж и ушел в снега…

— Так и было. Мы ведь уже рассказали…

— Больше подробностей, пожалуйста — попросил я, усаживаясь удобней — И на этот раз выкладывайте все как есть. И без ссылок на ваш священный фолиант и Пашу Аквариумиста — так вся эта история шита белыми нитками и, честно говоря, не особо впечатляет.

— Вообще не впечатляет — фыркнула Милена.

Разом пришедший в движение высоченный блок из множества шестерней лязгнул и ровно загудел, заставив нас вздрогнуть. Красноватый свет стал ярче и белее. От главного рычага неспешно отошел один из жителей Пальмиры, по пути коротко поклонившись нам и благодарно улыбнувшись. Из потолочных щелей пошел нагретый воздух, в ровном потоке зашелестели растущие в десятке шагов молодые деревца. Да… Пальмира очень мала в размерах. Крохотный и больше похожий на галлюцинацию умирающего оазис среди суровых льдов…

— С самого начала обсказывать? — задумчиво поинтересовался Митомир, внешне нисколько не обидевшийся на мои слова.

— Давайте с времен более поздних — попросил я — Хм… А как часто ваш инженер Вунро пользовался радиосвязью? Я так и не увидел кстати, вашу радиорубку.

— А я покажу! — старик с готовностью указал на плотно прикрытую металлическую дверь, за которую нам пока не предлагали заглянуть — Хотите?

Мы с Миленой ответили одновременно:

— Хотим — и одновременно же поднялись.

— Рассказывайте — попросил я уже на ходу — С этим делом надо разобраться…

 

Прорванная плотина молчания — не всегда благо. Митомира понесло. Видимо он так долго сдерживался и так был стеснен в заданных предшественниками рамках, что это буквально давило на него и сейчас он был рад хотя бы на время сбросить с себя тяжкий образ молчаливого и косноязычно выражающегося торжественного старца слегка не от мира сего. В результате мы начали получать так много не относящейся к делу информации, что мне пришлось направлять рассказчика в нужное нам русло.

Луковианец Вунро был не без мелких странностей. Он быстро проявил себя среди немногочисленных жителей Пальмиры в качестве неплохого техника, а следом проявил незаурядные медицинские познания. Он умело зашивал раны, врачевал суставные боли, составил вполне себе действенный травяной микс от головной боли. Он был очень подвижен, ко всему проявлял интерес, всегда стараясь вникнуть в самую суть и порой изобретая новый подход к, казалось бы, привычному делу. В общем пальмирцам повезло с их новым другом. Они нарадоваться не могли и вскоре перестали обращать внимание на его странности.

Какие?

Ну… Вунро питался так скудно, что был больше похож на обтянутый кожей скелет, чем на живого человека. И никто не мог заставить его зачерпнуть лишнюю ложку тыквенной похлебки. Временами он уединялся в каком-нибудь уголку и час другой мог простоять на коленях перед стеной, но на молитву это похоже не было, а когда его спрашивали, он с улыбкой отвечал, что освежает в разуме лица своей оставленной там семьи. Он постоянно ходил. Даже во время обычной вечерней беседы, когда все собирались рядом с хижиной и после ужина мирно общались на заурядные темы, Вунро был единственным, кто оставался на ногах и постоянно ходил. Еще он считал свои шаги. Не от одного до десяти, скажем, и даже не до сотни. Нет. Он порой озвучивал действительно огромные, как пальмирцам, казалось, числа, хотя истинную их величину они понять не могли — из-за того, что здесь все говорили на русском, Вунро порой машинально называл на нем некоторые цифры, но остальные произносил на родном. Иногда на него что-то находило. Тогда он раздевался почти донага, брал пару горстей сухой почвы с мелкими камешками и растирался всем этим до крови — он буквально скреб себя почвой, крепко прижимая ее к коже. Это случалось редко и стоило его испуганно окликнуть, как он вздрагивал, приходил в себя и торопился в душ — смыть грязь и выступившие капли крови.

Когда мы выслушали эту краткую и более чем ошеломительную характеристику, я задал только один крайне интересующий меня вопрос: а ничего в душе не ёкало, когда такого вот специалиста допуска к важнейшим система убежища?

На этот вопрос Митомир ответить затруднился, зато вспомнил кое-что другое и с некоторой даже радостью заметил, что я не совсем прав — Вунро проявлял интерес далеко не ко всем системам. Так он никогда не приближался к радиорубке — в которой мы сейчас и находились.

Чтобы попасть сюда, нам пришлось пройти плохо отапливаемым узким коридором до спиральной лестницы и с ее помощью подняться на несколько витков выше. Следующая дверь привела нас в узкое и изогнутое бумерангом длинное помещение с бетонной задней стеной, несколькими уже знакомыми мне консолями управления и стальной створкой на противоположной стене. Если я правильно сориентировался в пространстве, то поднимись или опустись эта стальная створка и мы узрим колоссальный светящийся Столп.

— Ангар — подытожила Милена — С чем-то вроде наблюдательного пункта связи…

— В точку — согласился я, смотря на шесть закрепленных на полу кресел.

Четыре кресла были как есть — безликие и созданные для некомфортного сидения. А еще два были «обжиты» — обернуты парой старых рваных одеял, сверху положены обрывки медвежьей шкуры и на каждом по небольшой подушке под поясницу.

— А ведь мы находимся в легендарном месте — тихо произнес я, продолжая осматриваться — Значит отсюда в давние времена Пальмира начала вещать в кружащие кресты и говорить правду? Глас Пальмиры… Глас Истины…

Доставшая из кармана диковато выглядящий здесь смартфон, Милена принялась делать фотографию за фотографией, не спросив разрешения у усевшегося в одно из мягких кресел и продолжающего рассказывать Митомира.

Вунро был кроток. Ссоры случаются даже в таком раю как Пальмира. Трудно порой совладать с собой, когда возраст за девяносто и сорок лет из них были проведены в одиночном заключении. Поэтому бывшие сидельцы бывало и разругивались вдрызг. Позволяли себе не самые хорошие слова. Но только не Вунро. С ним за все минувшие годы совместного жития так и не удалось никому поссориться. Если ситуация накалялась — он уходил, но перед этим всегда извинялся, хотя мог с полным правом этого не делать, ведь сам не начал ни одной ссоры.

Возможно, именно эта черта луковианца Вунро Дивича как-то «закрывала» собой все остальные его причуды. К тому же свое дело он знал крепко. И тем страшнее оказалось его предательство… Размякший Митомир снова пустил слезу и на время прервался. Пока Милена с удивительным умением утешала его, я нащупал взглядом приметный рычаг рядом со створкой — дерни я его и металлическая шторка уйдет, открывая бронестекло. Я бы может и попросил разрешения для такого поступка, но смысла ноль — весь ангар давно уже скрыт толщей льда и снега. Так что на самом деле никакого шикарного вида на Столп мы не получим. Тут потребуются десятки часов упорной работы снаружи, чтобы очистить обзорное окно наблюдательного пункта, но кому и ради чего это надо? Чтобы из безопасности и тепла созерцать ледяной Столп с заключенной в нем невероятной тварью? Опасное это дело… Опасно даже слишком много думать о Столпе и о его шепоте — я еще живо помнил свою встречу с Ахавом Гарпунером, что некогда был обычным человеком из плоти и крови, пока не превратился в страшное и бездумное орудие Столпа…

В этом мире упорные мысли об одном и том же действительно могут превратиться в реальность…

Митомир потихоньку успокоился и задышал ровнее. Утерев щеки, он трубно высморкался в застиранный носовой платок, убрал его в карман балахона и наконец-то перешел к самой важной части истории про Вунро Дивича.

Все изменилось относительно недавно. Где-то чуть больше месяца назад. Вунро вдруг сам попросился в радиорубку и начал захаживать туда каждый вечер. Баюкая в руках стакан с травяным чаем, он часами просиживал в дальнем кресле, с закрытыми глазами вслушиваясь в звучащие в эфире призрачные голоса. Иногда он оживлялся, порывался подойти к консоли связи, где все иноземные символы давно были продублированы понятными надписями, но его всегда что-то останавливало, и он снова обмякал. Уходил далеко за полночь, а следующим вечером снова приходил. Про доверенные ему обязанности Вунро не забывал и продолжал оставаться для всех примером миролюбивости, трудолюбия и постоянства в поведении.

И наконец луковианец решился. Тихо и почти неслышно попросил разрешения… не выйти в эфир, нет. Он попросил разрешения обучиться и этому делу. Отказывать причин не было и вскоре он освоил это дело в совершенстве — как и любой их тех за которые брался, будь то прополка, готовка или починка важнейших систем. Обычно радиорубка была заперта — по старым их правилам — но утром и вечером велись двухчасовые вахты. Пальмира ныне говорила мало, но слушала постоянно, стараясь оставаться в курсе событий. Ну и выискивая тех, кого однажды, после сотен бесед, пригласит в тайный рай Пальмиры… Первую доверенную ему вахту Вунро провел так хорошо, что наблюдать за ним больше смысла не было. Да никто и не сомневался в его компетентности в любом деле.

Еще через неделю Вунро пришел к Митомиру и повинился — он не выдержал и связался с другими луковианцами. Да нарушил запрет, но сам признается, к тому же он не назвал местонахождения убежища и вообще ничего не разгласил. Просто обменялись приветами и именами. Ничего больше. Митомир выслушал и наказал луковианца, запретив ему посещать радиорубку. Тем же вечером к нему пришел другой пальмирец и поведал о том же — он поднялся к Вунро в радиорубку и случайно услышал, как тот с предельной хриплой робостью что-то говорит в микрофон. Связь была недолгой, а потом Вунро обмяк в кресле и долго плакал. Этот рассказ привел к снятию запрета уже через несколько дней.

Вообще, надо признаться, что давнишние устои Пальмиры начали шататься. Ведь они все были обычными людьми. Отобранными заранее, но все же обычными людьми. Им хотелось общаться. Им хотелось помогать остальным. Им хотелось делиться и что-то получать взамен. Ведь из всего этого и состоит нормальная человеческая жизнь. Что толку от жития в крохотном лесу с огромными тыквами? В чем смысл? В чем радость? Люди устали от навязанных обычаев, но все же следовали им — хотя и без прежнего фанатизма. Поэтому и на проступок Вунро посмотрели не так строго, как это бывало раньше.

Ну а затем… затем Вунро вдруг явился во время общей обеденной трапезы. Он рыдал, говорил удивительно громко, размахивал обмотанными тряпками руками и пошатывался. Он объявил, что получил особое послание от бункера Восьми Звезд и что прямо сейчас он уходит наружу, чтобы больше никогда не вернуться. Высказавшись, он развернулся и тяжело побежал. Остальные поспешили за ним, но опоздали — им только и оставалось проводить взглядом его неуклюжую фигуру в зимних одеждах, спешащую к выходу.

Все произошло так внезапно…

Все было так странно и непривычно, что они сначала не поняли, как реагировать, а затем уже было слишком поздно. Так что они просто заперли двери и вернулись в тепло. Несколько дней шло горячее обсуждение, уже почти пришли к убеждению, что вряд ли Вунро настигло давно охотящееся за ним безумие. Нет. Во всем виноват упомянутый им бункер Восьми Звезд и нарушенный луковианцем запрет на общение. И тут системы Пальмиры дали первый сбой. Тревожно загремели механизмы, некоторое время что-то тяжело ухало, мерцал свет… вскоре все вернулось на круги своя и они ненадолго успокоились. Но что-то грызло Митомира и он все же решил нарушить их обычаи вновь и выйти на связь с вдруг зазвучавшим в эфире и самым близким к ним убежищем. Почему он не стал выходить на связь с луковианцами?

Тут все просто — запрет на общение с ними много раз прописан в их чуть ли не священных текстах. Там недвусмысленно указано, что луковианцам доверять нельзя, что они волки в овечьих шкурах. Пояснений дано не было, но текстам они верили полностью — приведенные в них сведения всегда подтверждались.

Оказался оправданным даже запрет на связь с другими бункерами — ведь именно общение с бункером Восьми Звезд привело к внезапному уходу их специалиста. Да и неожиданную поломку оборудования Митомир тоже связывал с луковианцами — совпадения бывают, но не такие.

Лучше уж он попросит помощи у своих — предварительно проверив архивы и прочитав все упоминания о большом людском Бункере. Плохого он не отыскал. А как только сбой повторился, он поспешил в радиорубку, чтобы подать сигнал о помощи.

— Во второй раз сбоила уже более стойка дублирующая система — пояснила Милена, уютно устроившаяся во втором мягком кресле — Повторяла и еще раз повторю — вам очень сильно повезло.

— Благодарность наша велика — слабо улыбнулся наговорившийся Митомир — Уф… думаю все же таилось в нем что-то безумное… в Вунро нашем. А все из-за луковианцев… может наговорили ему что-то нехорошее… вот он и того…

— Нет — и снова мы с Миленой возразили одновременно.

А я повторил:

— Нет. Тут все выглядит длинной продуманной цепочкой событий. И первое звено этой истории находится где-то незадолго до его первого визита в радиорубку. До этого десятилетиями избегал общения и вдруг захотелось? Не верю. Его что-то побудило.

— Но что? — задумчиво поинтересовалась Милена, медленно крутясь в кресле с помощью упираемого в пол костыля — Чего он вдруг ожил?

— Хороший вопрос — признал я — А чем он занимался в те дни?

Митомир развел руками:

— Да как всегда в заботах был.

— А конкретней? — чуть надавил я.

— Как упомнить?

— А журнал рабочих записей ведете? — опять ожила Милена — Кто и когда что сделал отмечаете где-нибудь?

— Вести — не ведем — вздохнул старик, но тут же воспрял — А вот сверяться с таким журналом — сверяемся, чтобы работу себе дополнительную сыскать. А как же! До нас тут люди умные были, все от и до расписали. Где и когда убираться, как часто рычаги дергать, когда осмотр делать. Постойте… ну да… примерно тогда Вунро и читал тот журнал, дело себе выискивая. А потом, помню, оделся он в рабочее, взял малую сумку инструментом и пошел себе трудиться… Мы потом его дня два почти не видели. А возвращался грязнее некуда… и где столько грязи отыскал?

— Куда именно он пошел? — спросил я.

— Где журнал? — Милена подалась в кресле вперед и едва не упала на дернувшегося старика — Дайте посмотреть!

— НЕ положено…

— Прекратите уже — попросил я — Может настало время жить своим умом, уважаемый Митомир? Вы здешний глава. На вас ответственность за Пальмиру. Да и не просим мы ваши священные записи. Нам нужен журнал старых инструкций. Есть такой? Дадите?

— Да дам… дам уж — завздыхал встающий старик, все еще пребывающие в неуверенности — Ох тяжки грехи наши. За что мне эта напасть на склоне лет? Я мечтал тихо и мирно дожить свой век в тепле и счастье… Следуйте за мной…

— Ты подумала о том же о чем, и я? — поинтересовался я, галантно пропустив Милену вперед.

— Мне почему-то кажется, что он что-то нашел — тихо ответила она — Что-то такое, что побудило его резко измениться самому… и выйти на связь с луковианцами. Я только предполагаю, но… что если он им рассказал о найденном?

— И они тут же среагировали — кивнул я — И первым делом велели устроить губительный саботаж, по сути приказав ему убить…

— А затем совершить суицид уйдя в снег?

— Ну или там его ждал вездеход. Время подготовиться у них было.

— Тогда он мог что-то унести с собой?

— Тут можно только гадать. Но все же он что-то нашел — медленно произнес я.

— Что-то настолько важное, что это стоило для них гибели целого убежища — добавила Милена — А ты говоришь, что экспедиции скучны…

— Я этого не говорил — усмехнулся я, шагая следом за ней по лестнице — Но такое я даже предположить не мог.

— Арктический детектив в краю воющей вьюги… да что вообще можно такого отыскать в обычном заброшенном ангаре? Стоящего человеческих жизней…

Отправить