Глава II

Лошади, ослы и быки

4. Лошадь как оружие: методы тренинга коней в Ахеменидском Иране

Традиция тренинга лошадей имела на Ближнем Востоке долгую историю. О развитой теории и практике тренинга свидетельствуют трактат митаннийца Киккули (XIV в. до н. э.), угаритская и ассирийская рекомендации по содержанию и акклиматизации животных. От более поздней ахеменидской эпохи (VI–IV вв. до н. э.) оригинальных восточных свидетельств не сохранилось, остались лишь разбросанные у античных авторов свидетельства. Сохранилось лишь несколько упоминаний о тренинге лошадей в Ахеменидском Иране, а также о том, что боевой конь мог сам сражаться либо с животным противника, либо с самим воином. Данный сюжет и будет предметом рассмотрения.

Во время ионийского восстания греков против господства персов киприоты присоединились к восставшим. Киприотов возглавлял царь Саламина Онесил, а экспедиционным корпусом Дария I командовал перс Артибий. Войска встретились у Саламина в 497 г. до н. э. Геродот так рассказывает о тех событиях перед битвой: «Артибий скакал на коне, обученном вставать на дыбы перед гоплитом. Узнав об этом, Онесил сказал своему щитоносцу, родом карийцу, очень опытному в военных делах, а также преисполненному отваги: „Я узнал, что конь Артибия, становясь на дыбы, поражает копытами и зубами того, кто ему противостоит. Ты, подумав, тут же скажи мне, кого ты желаешь, оборонись, поразить: коня или самого Артибия?”. На что его спутник сказал: „О, царь, я готов сделать то и другое и одно из этих двух, и вообще то, что ты прикажешь. Однако я скажу то, что, мне кажется, более подобает твоим действиям: царю и полководцу следует, – говорю, – противостоять царю и полководцу… Нам же, помощникам, подобает противостоять другим помощникам и коню. Его уловок ты нисколько не опасайся. Ведь я обещаю тебе, что он более не встанет перед каким-нибудь мужем на дыбы…” На суше, когда войска, атаковав, сошлись, сражались, с обоими полководцами произошло следующее. Когда Артибий, сидящий на коне, двинулся на Онесила, Онесил по уговору со щитоносцем поражает направляющегося на него Ар-тибия. А когда конь ударил ногами щит Онесила, кариец тут же, ударив серпом, отрубил коню ноги. Так погиб полководец персов Артибий вместе со своим конем» (Hdt., V, 111–112; ср.: Tzetz. Chiliad., Ill, 988–999).

Вероятно, источником для данной истории послужило местное кипрское предание, связанное с обрядом ежегодных жертвоприношений Онесилу как герою в Амафунте (Hdt., V, 114–115). Ко времени данных событий Кипр уже почти полвека находился под персидским контролем, и иранское военное дело должно было быть тут небезызвестным. Поэтому, вероятно, подобное поведение коня Артибия не было типичным, для чего понадобился совет Онесила с оруженосцем, который знал, как надо действовать в данной ситуации. Кариец был опытным воином и понимал, что одному пехотинцу будет сложно одновременно противостоять и всаднику, и коню, ведь животное, пусть даже на короткое время, приковывало к себе внимание противника, предоставляя своему всаднику момент, во время которого он мог нанести удар. Поэтому-то оруженосец вызвался совладать с животным, оставив честь противоборства с полководцем Онесилу. Судя по писанию Геродота, бой между полководцами не был поединком, открывавшим бой, а произошел в начале боя, когда военачальники встретились, очевидно, находясь в центре своей боевой линии (Xen. Anab., I, 8, 21–22; Arr. Anab., II, 8, 11). В это время правитель уже не использовал для боя традиционную для Кипра боевую колесницу, а шел в тяжелом гоплитском вооружении в сопровождении оруженосца навстречу конному противнику. Артибий атаковал, подняв на дыбы коня, копыта которого ударили в выставленный для прикрытия щит Онесила. На последнего же было обращено внимание перса, скакавшего, видимо, без сопровождения, которое, впрочем, могло и просто отстать во время быстрой атаки. В это время оруженосец умелым движением серпа – обычного для Малой Азии кривого тесака с лезвием на внутренней стороне – отсек коню ногу (или даже ноги, как у Геродота), вероятно, те же ударные передние. Хотя нельзя исключить, что могла быть отсечена и задняя нога, когда кариец, нагнувшись, подскочил под жеребца, что повлекло бы к мгновенному падению животного и наездника.

Рис. 26. Сражение персидского конника с пехотинцем, вооруженным, видимо, серповидным мечом. Цилиндрическая печать ахеменидского времени.

Для подобного поведения жеребца нужно было специально приучать вставать на дыбы по повелению всадника. Обычно ведь конь стопорится перед препятствием в виде рва или забора (Нот. IL, XII, 49–53; Ael. Nat. anim., VI, 6). Артибий как знатный перс мог позволить себе подобный тренинг коня, вероятно знаменитой нисейской породы, о взращивании которой иранцы особенно заботились (Ael. Nat. anim., Ill, 2; Amm. Marc., XXIII, 6, 30). Причем сами воины не занимались дрессурой – они учились лишь верховой езде (Hdt., I, 136; Xen. Cyr., I, 3, 15; 4, 4–5; Strab., XV, 3, 18) – очевидно, существовали профессиональные берейторы.

Метод тренинга коня Артибия не был типичным для персов, ведь Клавдий Элиан (ок. 175 – ок. 235 гг.) сохранил нам процедуру тренинга персами своих животных: «Персы, чтобы не были у них кони пугливыми, приучают их шумом и медным бряцанием, а еще они звонят в колокольчики, чтобы никогда они не боялись в битве шума паноплий и стука мечей о щиты. И чучела мертвецов, наполненные соломой, они им подкладывают, чтобы они приучились мертвых в битве топтать и чтобы не боялись этого, словно чего-то страшного; однако потом в гоплитских делах они будут весьма полезными» (Ael. Nat. anim., XVI, 25).

Рис. 27. Бой персидского всадника и греческого гоплита. Греко-персидский халцедоновый скаробеоид из могилы в Больсене в Италии. Музей Вилы Джулия. Воспроизведено по: Boardman J. Greek Gems and Finger Rings: Early Bronze Age to Late Classical. London, 1970. P. 353. PL 881.

Как считается, данное сообщение Элиана восходит к труду Ктесия, лейб-медика царя Артаксеркса II (404–359 гг. до н. э.). Ясно, что обычно специальное обучение коней велось у персов по двум направлениям – сделать их невосприимчивыми к шуму и приучить их топтать лежащих на земле людей. Ведь конь особенно восприимчив к шуму и пугается вида незнакомых предметов (Hdt., VII, 88; Plut. Marc., 6; Procop. Bel. Pers., I, 18, 48), его может ослепить блеск вражеского оружия (Polyaen., VII, 8, 2) . Военный теоретик Ксенофонт специально рекомендовал обучать коней не пугаться различных шумов и вида чужих людей (Xen. De re eq., 2, 5; 9, 11). Персы в первую очередь приучали коней не бояться шума. Особенно ценились лошади, которые были маловосприимчивы к шуму и виду различных предметов. Мавританские кони, к примеру, отличались в древности тем, что их не пугали внешний вид копий и звуки труб (Hipp. Cantab., I, 14).

Рис. 28. Бой персидского всадника и гоплитов. Греко-персидский мраморный коноид. Частное собрание, Базель. Воспроизведено по: Boardman J. Greek Gems and Finger Rings: Early Bronze Age to Late Classical. London, 1970. P. 353. PL 883.

Другой особенностью «стандартного» тренинга было приучение животных топтать тела павших воинов. Как указывали кавалеристы XIX в., лошадь обычно перескакивает через лежащего человека. Поскольку последний мог быть как мертвым, так и притворившимся, то животное обучали специально топтать тела, чтобы лежащий не вскочил и не напал на наездника с тыла или чтобы просто добить раненого. В общем, достаточно ясно, что обычно персы приучали своих лошадей к стандартной обстановке боя, а не к ударам копытами. По крайней мере, конь Кира потоптал упавшего пешего противника (Xen. Суг., VII, 1, 37).

Кроме того, битва при Сардах в 546 г. до н. э., в которой персидские верблюды напугали лошадей лидийской конницы (Hdt., I, 80; Front. Strat., II, 4, 12; Polyaen., VII, 6, 6; ср.: Xen. Суг., VI, 2, 18; 3, 33; VII, 1, 27), имела свои последствия для персидского коневодства. Тот же Элиан рассказывает: «Персы после сражения Кира в Лидии верблюдов выращивают вместе с лошадьми, чтобы, стараясь растить животных совместно, изгнать страх лошадей, возникающий у них от верблюдов» (Ael. Nat. anim., XII, 36). Очевидно, речь идет именно о боевых конях, которые после совместного с верблюдами выращивания не боялись появления верблюдов в обозе армии или в войске врага. В первую очередь так могли обучать коней на государственных конюшнях вместе с «царскими» верблюдами, которые, в частности, упоминаются в табличке из Персеполя (PF, 1787).

Рис. 29. Снаряженный конь в персидской попоне и собака. Греко-персидская гемма. Британский музей. Воспроизведено по: Imhoof-Blümer F, Keller О. Tier- und Pflanzenbilder auf Münzen und Gemmen des klassischen Altertums. Leipzig, 1889. S. 103. Taf. XVI, 52.

Еще одно свидетельство о «силовом» поведении коней в бою находим в описании Аррианом битвы при Гранике в мае 334 г. до н. э. В начале сражения кавалерия Александра Македонского атаковала персидскую конницу, занявшую позицию на противоположном высоком берегу реки Граник: «И была битва коней, чем-то более напоминавшая пешую битву. Сойдясь, кони боролись с конями, а люди с людьми; одни, македоняне, стремились совершенно оттеснить персов от берега и на равнину, а другие, персы, – сдержать их восхождение и опять столкнуть в реку» (Arr. Anab., I, 15, 4). Чуть выше Арриан рассказывает об этом же эпизоде несколько подробнее с точки зрения элементарной тактики: «И был и натиск всадников, когда одни выходили из реки, а другие – препятствовали выходу, и сильное метание пальтонов персами, а македоняне сражались копьями» (Arr. Anab., I, 15, 2). Вероятно, оба описания базируются на разных, хотя и на похожих, источниках. Канадский антиковед Э. Бэдиен полагает, что описание битвы Аррианом основывается на компетентном свидетельстве Каллисфена – участника событий, который как придворный историограф сосредоточил свое внимание на действии царя в битве. Плутарх, как считается на основании свидетельства другого участника похода – инженера Аристобула, похожим образом описывает атаку всадников Александра, которые «теснили врагов с криком и, бросая коней на коней, использовали копья и мечи, когда копья ломались» (Plut. Alex., 16, 6). В данном случае источник отмечает, что кони не сами бросались на животных противника, а их направляли всадники, чтобы сразиться с вражеским наездником.

Как видим, описания боя хотя и обобщенно-эпические, но в то же время достаточно конкретные, чтобы понять ход сватки: македонская кавалерия, форсировав реку вброд, стремительно атаковала конницу персов, которая занимала крутой берег реки и препятствовала воинам Александра взойти на противоположный берег, интенсивно метая свои легкие копья-пальтоны. Американский историк Р. Гейбел на основании описания Арриана полагает, что лошади македонян были специально обучены ударам плечами, которое он сопоставляет с приемами, применяемыми в современных бегах и в поло (shoulder barging). Тем самым он подчеркивает, что воины Александра и их кони были лучше приспособлены к рукопашной битве, превосходя в этом персов с их метательной тактикой. Если исходить из самих описаний источников, то можно понять, что схватка возникала спонтанно и в определенной мере неорганизованно, когда верховые македоняне взбирались наверх, а персы сталкивали их вниз, вероятно, направляя своих коней на только что взошедших или восходящих и поэтому находящихся в неустойчивом положении. Поэтому и Арриан сравнивает подобное использование коней с «пешей битвой», которая, по его стандартному мнению, представляла собой столкновение двух строев фаланг.

В общем, данную тактику персов нельзя считать столь обычной для них – она появилась у них в конкретных обстоятельствах данного боя и диктовалась выбранным ими способом противодействия македонской кавалерии. Персы, впрочем, иногда использовали тактику обороны за рекой (Xen. Anab., IV, 3, 3) . Данный способ обороны мог применяться в подходящих условиях, и он был знаком персам.

Чтобы представить, как конкретно сражались кони в ходе боя, обратимся к более поздним источникам. Подполковник РККА А.П. Листовский (1903–1988) в романе «Солнце над Бабатагом» рассказывает о стычках конных красноармейцев и ополченцев с басмачами на границе современного Узбекистана и Таджикистана: «Наши мусульмане хорошо дрались… а лошади у них прямо звери. Все жеребцы. Так вот, я видал, один жеребец как хватит за холку басмаческого, повалил, подмял под себя вместе с басмачом и давай ногами топтать… Это они на байге приучились…» В другом столкновении «все закружилось в сабельной рубке. Завизжали, поднимаясь на дыбы, жеребцы. Они сталкивались грудью и, как на байге, хватали один другого зубами… – Ур! Ур! – подхватили локайцы, врубаясь в самую гущу и топча лошадьми труп выбитого из седла Хурам-бека… Но не оглянулся Кондратенко и рухнул на землю, опрокинутый копытами поднятого на дыбы жеребца».

Рис. 30. Стела Аминты, сына Стратона, из окрестностей Верой (IV в. до н. э.). Всадник в шлеме фригийского типа одет в панцирь и хламиду, держа два копья. Перед воином стоит слуга или мальчик, держа коня под уздцы. За слугой, видимо, мальчиком, стоит жеребенок. Воспроизведено по: Cormack J.M. К. Unpublished Inscriptions from Beroea // The Annual of the British School at Athens. № 29.1938-39. P. 94. Pl. 30, 2.

Хотя А. П. Листовский рассказывает о столкновениях в художественной форме, но он сам тогда был командиром второго эскадрона 61-го Речецкого кавалерийского полка 11-й кавдивизии и участвовал в борьбе с басмачеством в Средней Азии в 1922–1926 гг. В частности, смерть Хурам-бека – курбаши кунградских басмачей – относится к 1926 г. Красным кавалеристам помогали местные конные ополченцы на своих лошадях, в особенности узбеки-локайцы. В точности описаний реалий эпохи, составленных по дневникам автора, сомневаться не приходится. Автор упоминает «байгу» – в современном понимании – спортивную скачку у среднеазиатских народов, но А.П. Листовский называет «байгой» игру, известную сейчас под общим названием «козлодрание». Последнее было распространенной в Центральной Азии силовой конной игрой между двумя командами с тушей козла или другого животного. Именно для этого соревнования специально отбирали крупных коней, которые обучались в течение длительного времени. Правила игры в первой четверти XX в. разрешали подымать коня на дыбы и даже топтать упавших, о чем упоминает сам А.П. Листовский. Автор не случайно указывает, что для данной силовой игры отбирались именно жеребцы, то есть обычно наиболее крупные и сильные животные, которых специально обучали сталкиваться друг с другом грудью, видимо, с целью выбить врага из равновесия. Чтобы выбить противоборствующего всадника из седла, конь вставал на дыбы и бил копытами наездника, после падения которого жеребец победителя топтал упавшего копытами. Очевидно, при обучении этим действиям развивали естественную агрессивность у отобранных жеребцов. По природе она возникала на основе ранговой борьбы за кобыл, во время которой жеребцы не только кусали друг друга, но и наносили сопернику мощные удары передними ногами. О том, что и македонские кони могли так действовать, упоминает и Оппиан в своем «Кинегетике» (ок. 215 г.): «Конь воинственного македонского царя Букефал сражался копытами с противниками» (Орр. Суп., I, 229–230).

Рис. 31. Скифский всадник. Золотая бляшка из кургана Куль-Оба (Керчь, первая половина IV в. до н. э.), Эрмитаж. Воспроизведено по: Ковалевская В. Б. Конь и всадник. М., 1977. С. 69.

Другую ситуацию при похожем поведении коня находим в кратком описании римского натуралиста Плиния Старшего (ок. 23–79 гг. н. э.), рассказывающего о разных интересных фактах, касающихся лошадей: «Скифы же известны славой коней у их конницы: когда был убит царек, вызванный сражаться, враг подошел, чтобы снять добычу, но погиб от ударов и укусов его коня» (Plin. Nat. hist., VIII, 156; ср.: Solin., 45,11).

Как видим, латинский автор, обобщая, заявляет, что скифские кони славились в античности, а в качестве примера он приводит случай убийства конем врага, который спешился, чтобы снять доспехи и забрать оружие у побежденного на поединке противника – хозяина коня. Плиний описывает данный случай как исключительный пример бойцовых качеств коня и его верности своему хозяину. Можно предположить, что Плиний даже сделал обобщение о славе скифских коней, конкретно базируясь на этом факте.

Скифские лошади действительно были издавна известны в античном мире. Спартанский поэт второй половины VII в. до н. э. Алкман (frg. 1, 1 ed. Page) сравнивает знакомых ему девушек с наиболее известными скаковыми лошадьми, энетскими (венетскими), ибенскими (иберийскими) и колаксайскими. Поскольку Колаксай был младшим сыном первого скифского царя Таргитая (Hdt., IV, 5), то данное животное справедливо считается скифским.

В общем, основной породой скифской лошади была небольшая степная, близкая по конституции казахским и монгольским коням. Письменные источники отмечают в качестве специфической для жителей Северного Причерноморья невысокую породу лошадей. В частности, Страбон, обобщая, говорит: «Особенность всего скифского и сарматского народа – холостить коней ради послушания, ведь они являются небольшими, но весьма горячие и непослушные» (Strab., VU, 4, 8; ср.: VII, 3, 18). Можно отметить, что, по объяснению отечественного гипполога В.О. Витта, кастрация не только делает жеребцов смирными, но и изменяет их экстерьер. Как сообщает Плиний, для езды скифы даже предпочитали кобыл (Plin. Nat. hist., VIII, 165; ср.: Arist. Hist, anim., VI, 22,151). Однако в общем на Древнем Востоке и в Греции для верховой езды использовали жеребцов. Вместе с тем даже кавалеристы XIX века не могли прийти к единому мнению о том, кто более подходит по своим качествам для боевого животного, жеребцы, мерины или кобылы.

Кроме того, скифские лошади были известны в древности своей большой выносливостью, уступая в скорости другим благородным породам древних коней. Так, Арриан рассказывает: «…газелей там, где равнины удобны для скачки (у мисийцев и у гетов, и в Скифии), и по Иллирии преследуют на скифских и иллирийских конях, ибо они сначала не добры в скачке, и ты, возможно, будешь всячески презирать их, рассматривая в сопоставлении с конем фессалийским, либо сицилийским, либо пелопоннесским, но они, приспособленные к труду, выдерживают все. И тогда ты, возможно, узнаешь, что тот быстрый, большой и гордый конь изнемогает, а этот худой и шелудивый сперва проходит мимо первого, затем опережает его, а затем ускакивает вперед от этого животного. Выдерживает же он как раз столько, пока не изнеможет лань» (Arr. Суп., 23, 2–4). Видимо, из-за особой выносливости данной породы Оппиан Апамейский среди лучших охотничьих коней называет скифского, наряду с этрусским, сицилийским, критским, мазикским, ахейским, каппадокийским, мавританским, магнетским, эпейским, ионийским, армянским, ливийским, фракийским и эрембским (Орр. Суп., I, 170–172). Не случайно же Филипп II вел в качестве скифской добычи 20 000 кобылиц для последующей селекции конских пород (Just., IX, 2,16).

Исходя из того, что речь в пассаже Плиния шла о скифском вожде, можно полагать, что он мог иметь не ординарного, а более благородного коня. Палеозоолог В. И. Цалкин отмечал, что, судя по костным останкам, в Северном Причерноморье крупные кони были редки, а по экстерьеру последние, исходя из иконографии, напоминали ахалтекинцев. Последняя порода высотой в холке 146–150 см, по мнению В.О. Витта, могла быть выведена путем улучшения качеств местной степной лошади вследствие лучшего содержания, корма, а также улучшения экстерьера путем кастрации в молодом возрасте. Впрочем, Плиний, скорее, рассказывает об известности в древности не данной рослой породы, не столь распространенной у скифов, а об особой агрессивности их полудиких небольших лошадок.

Можно ли посчитать, что скифы специально обучали своих лошадей агрессивному поведению по отношению к врагам. Такое предположение, в принципе, может существовать. Однако, учитывая полудикое содержание животных в табуне и их холощение именно с целью усмирения характера, похоже, что подобное поведение было естественным, вызванным конкретными обстоятельствами боя. Ведь такое поведение животного не являлось каким-то уникальным, по крайней мере, в литературной традиции. В ирландской легенде о смерти героя Кухулина умирающего героя защищает его верный конь – Серый из Махи, да и конь его противника Лугайла также кусал врагов в бою.

Рис. 32. Бой римлян с германцами. Конь без всадника нападает на германского конника. Обкладки нагрудного ремня сбруи из Аосты в Италии (ок. 100 г. н. э.).

Барельеф обкладки нагрудного ремня сбруи из италийской Аосты представляет коня без всадника, который напал на падающего вражеского конника (ок. 100 г. н. э.). На краснофигурном кубке аттического мастера Ольтоса, датированном 525–500 гг. до н. э., показан юноша, на которого напали лошади. Согласно «Второй книге Маккавеев» (3, 24–25), конь божественного всадника ударил копытами передних ног Гелиодора – министра Селевка IV, прибывшего в Иерусалимский храм для конфискации богатств. Арабский писатель-воин Усама ибн Мункыз рассказывает о поединке мусульманина-курда и франка-крестоносца в первых годах XII в. на дороге между Джабалом и Ладикией таким образом: «Оба всадника встретились на гребне холма и бросились друг на друга. Они одновременно ударили один другого копьями, и оба упали мертвыми. Лошади продолжали бросаться друг на друга на холме, хотя оба всадника были убиты». В общем, животные продолжали делать то, что обычно делали во время боя в силу своей привычки и обучения.

Стоит отметить, что агрессивное поведение лошади могло быть спровоцировано простым ранением. Так, в битве при Прейсиш-Эйлау (1807 г.) Лизетта – лошадь французского капитана Марселена Марбо (1782–1854) – была ранена в бедро штыком русского гренадера. В ответ она укусила обидчика в лицо, а «затем, бросившись с яростью посреди сражавшихся, Лизетта, лягаясь и кусаясь, опрокидывала всякого, кого встречала на своем пути». Несмотря на репутацию М. Марбо как рассказчика, который в погоне за яркостью картины деформировал реальность, ситуация в бою выглядит достаточно ясной. В данном случае ранение кобылы – животного обычно менее агрессивного, чем жеребец, – послужило причиной ее агрессивного поведения в бою. Она, закусив удила и не разбирая дороги, как раненый древний боевой слон, бросилась среди сражающихся, опрокидывая каждого, кто ей встречался, видимо, и своих, и чужих, при этом лягаясь и кусаясь. В другой ситуации, без ранения, подобного поведения, видимо, не было бы.

Согласно античной традиции, агрессия в отношении человека могла быть вызвана стремлением скрестить жеребца с его матерью, после чего жеребец закусал конюха до смерти .

Если говорить в общем, то можно указать, что лошадь проявляет агрессивность вследствие нескольких причин. Во-первых, это – стремление к лидерству в табуне, которое обычно проявляет жеребец или, реже, кобыла. Во-вторых, животное становится агрессивным, когда видит угрозу для себя: в такой ситуации лошадь сама может перейти в нападение или, наоборот, забирается в страхе в угол. В-третьих, некоторые животные просто любят играть, и такую игривость вполне можно воспринимать как проявление агрессивности. Кастрация же на физиологическом уровне смиряет норов жеребцов и делает их более смирными.

Рис. 33. Бронзовые удила из гарнизонного квартала (№ 7) и сокровищницы в Персеполе. Воспроизведено по: Schmidt E.F. Persepolis. Vol. IL Chicago, 1957. P. PL 79, № 7–9.

В целом можно констатировать, что «агрессивное» обучение лошади в древности не было распространено. Ксенофонт в своем подробном наставлении о тренинге коня и всадника не упоминает такового (Xen. De re eq., passim). Более того, в своей речи о преимуществе пеших греков над конными персами во время похода Десяти тысяч Ксенофонт прямо заявляет (Xen. Anab., III, 2, 18): «В битве никто никогда не погиб, укушенный и лягнутый лошадью, но сами люди делают то, что происходит в битвах». Несмотря на общую риторику речи, похоже, что Ксенофонт вообще считал, что у персов лошади не сражаются, о чем он прямо говорит своим воинам. Если бы ситуация была обратная, то вряд ли бы последовала подобная сентенция, даже учитывая литературный жанр произведения и особую роль риторики в нем. Хотя из этого же свидетельства следует и тот факт, что у греческих пехотинцев был все же страх перед агрессивным поведением коней персов, который, впрочем, мог быть простым предрассудком.

Итак, поведение коня Артибия в бою – это особый вид дрессуры, который практиковался некоторыми знатными персами ранней Ахеменидской эпохи (VI–V вв. до н. э.), ведь, судя по описанию Элиана персидского тренинга коней, такой метод не был распространен на рубеже IV–V вв. до н. э. В целом в Ахеменидском Иране, видимо, существовало два вида тренинга лошадей: 1) «стандартный», направленный на то, чтобы животное не было пугливым в бою и умело топтать упавших людей; 2) «агрессивный», который практиковался некоторыми знатными персами. Для последнего тренинга брали жеребцов, а не более смирных меринов, и развивали у них природную агрессивность, которую они проявляли в первую очередь в период спаривания, что заметил уже Аристотель, рассказывая, что в данный период «кони кусают коней, сбрасывают и преследуют всадников» (Arist. Hist, anim., VI, 18, 111; Timoth. De anim., 27, 11. 24–26). Жеребцы в схватке с соперниками встают на дыбы, кусаются и лягаются. Эти природные навыки использовали персидские берейторы, которые, ставя коней на дыбы, позволяли им бить противника копытами. Подобное агрессивное животное обычно менее послушно наезднику и нуждается в более жестком контроле со стороны всадника, в частности, строгих удилах с шипами, хотя персы сами славились как любители комфорта при конской езде (Xen. Суг., VIII, 8,19; Xen. De re eq., 6,11). Видимо, от подобной природной агрессивности древних лошадей родились легенды о кровожадных лошадях Главка из беотийских Потний, сожравших своего хозяина (Verg. Georg., Ill, 267–268), и кобылах фракийского царя Диомеда, питавшихся человеческим мясом, потомство которых жило еще во время Александра Македонского.