Нарушение условий договора

Мы уже отмечали, что для позднейших поколений казалась необычной ситуация, когда противники после кровопролитного боя вступали в переговоры и позволяли гарнизону уйти к своим в другую крепость. Сегодня такие отношения кажутся непривычными и создают ореол рыцарства, контрастирующий с бескомпромиссными конфликтами XX века. За годы Северной войны враждующие стороны действительно заключили множество договоров, но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что реальность часто отличалась от идеализированного благородства «войн в кружевах». «Кто сильнее, тот лучшее право имеет», – откровенно сказано в рукописи из библиотеки Петра .

Трактаты эпохи не содержат советов, как нарушать договоры, но упоминают «пограничные» случаи. Опираясь на опыт войн последней четверти XVII века, мемуарист Фекьер писал, что если договор сформулирован не однозначно, то победитель обычно толкует пункты в самом выгодном для себя смысле, и делает это таким образом, чтобы другая сторона не могла упрекнуть его в нарушении своего слова. «Если комендант, например, должен требовать вывода своего гарнизона в какой-либо иной город, без уточнения, что марш должен быть сделан по кратчайшему пути или через определенные города, или с определенным количеством лиг в день; то победитель может, не нарушая договоренности, провести гарнизон любым путем по своему усмотрению, и вывести в итоге к месту, указанному в капитуляции» . Позднее Курганов повторял ту же мысль: «Губернатору тогда должно иметь крайнюю предосторожность, дабы нисколько не обмануться при сочинении капитуляции, иначе может себя подвернуть воле осаждающих» .

Наглядным примером необходимости четко формулировать условия выхода является случай со сдачей английского гарнизона города Альсира в Испании в 1707 г.: кратчайший путь до ближайшей крепости союзников занимал 15 дней, но испанцы водили англичан кругами 3 месяца.

У русского командования в ходе войны появлялись различные резоны для несоблюдения договоренностей; иногда о причинах такого поведения можно лишь догадываться, иногда они разъяснялись в официальных документах, где ссылались на аналогичные нарушения с шведской стороны. Выяснение, «кто первый начал» и кто больше был неправ, сегодня представляется неблагодарным занятием; у каждой из сторон были свои причины поступать так, а не иначе, и там, где это возможно, мы постараемся воспроизвести точки зрения обеих сторон.

Первый повод упрекнуть шведов в нарушении аккорда появился после Нарвской конфузии – где стороны впервые с начала войны договаривались о прекращении огня. Русская версия событий была изложена в «Объявлении с российской стороны о баталии со шведами при Нарве» и в журнале барона Гизена, выдержки из которого приведем ниже. Напомним, во время Нарвского сражения осаждающая русская армия была атакована в своих укрепленных линиях, ее центр был прорван, а фланги оказались изолированы друг от друга и блокированы в своих укреплениях; после упорного сопротивления остатков русской армии стороны вступили в переговоры.

«…Шведы видя себя в окопе войски нашими весьма окруженных, и не ведая, сколько еще в шанцах позади их войск обреталось, паче чаяния с дважды или трижды трубачей своих присылали, и перемирия желали, которое последи генералы царского величества и приняли, и разменясь с обоих стран, понеже великая опасность для ради ночи была, генералы между собою съехався разговаривали, и по данному паролю королевскому конечно соизволено и постановлено, что бы российским войскам осаду оставить, и со всею артиллериею, воинскими припасы, обозы, оружием и обиходы в совершенном строю отойти, еже и сам король шведский по данном пароле изволил: и так закреплено было…» Этот эпизод описывает действия на русском правом фланге, где в переговоры со шведами вступили генералы князь Ю. Ф. Долгоруков, А. М. Головин, князь И. Ю. Трубецкой, князь Александр Арчилович Имеретинский и И. И. Бутурлин (после того, как шведам сдался командующий герцог де Кроа).

Окруженная шведами на левом фланге дивизия Адама Вейде на момент переговоров связи с правым флангом не имела: «Однакож в ночи о сем договоре ради пространности обоза везде не возможно было ведать, и все везде примирять, понеже свейское войско в середине было, и сообщение с своими упомянутого генерала [Вейде] пресечено было, так что сие безчастие неведению больше заключенного договора приписати надлежит». Тем не менее, оба фланга готовились к выходу согласно полученным обещаниям: «Такожде что в другой день на учиненный мир и данное королевское изустное свейское слово, или пароль, при котором некоторые генералы и высоконачальные люди и к руке его королевского величества свейского допущены были совершенно положились, и понеже при том учиненной договор еще укреплен и совершенно заключен бысть, генералы Вейд и Бутурлин велели сие войскам объявлять, и стали готовить, дабы войскам, якоже вышепомянуто отходить, повелеть, как уже Преображенский и Семеновский и иные полки чрез мост в добром строю, и с оружием совсем перешли».

Дальше произошло то, что русская сторона считала безусловным нарушением шведского королевского слова: «И тогда шведы по разлучении войска, и видя, что они русские еще так сильны и многочисленны по остаткам уже справиться могут, свой договор против всенародного и воинского права нарушили, и по том желали, чтоб полки свое ружье положили, и хотя они тому противилися и долго противность являли, что сие против данного королевского слова и всякого честного обещания есть, однакож уже в рассуждении учиненного разлучения, и дабы более кровопролития не учинилося, видя, что уже шведы сильны стали, получившее больше силы и полков, на то позволить, и оружие положить принуждны были. И по том шведы уже везде ворвались, и многих немецких начальных людей, аптекарей и лекарей браня саксонскими собаками свирепо побили, и обоз совершенно разграбили, которой им сим образом с нарушением слова их со всеми пушками и воинскими припасы в добычу достался, и хотя возспужанных о том генералов и высоких начальных людей обнадеживали, что по совершенному отходу всех войск також и они отпущены будут, то однакож последи противное тому видали, и они принуждены были по том в полон в Нарву итти».

Первая редакция Гистории Свейской войны подтверждает, что с посланным на переговоры генерал-майором Бутурлиным «генералы швецкие по повелению королевскому в присудствии самово короля учинили договор на словах, что нашему оставшему войску свободно наутрее отступать со всем ружьем и з знаменами, только без артилерии». Затем обещание было повторено лично королем всем русским генералам. На следующий день, 20 ноября, гвардия ушла беспрепятственно, но у дивизии Вейде «неприятель не только у них ружье и знамена стал отнимать, но и платье и протчее с них грабить стал». В окончательные версии Гистории не вошел эпизод, упомянутый в одном раннем варианте текста: «Шведы оставшихся на той стороне Наровы солдат и обоз их начали нагло грабить, и ружье их и платье отимать, и людей без милости, яко скотов, стали убивать и в реке Нарове топить». Уставшие, злые и нередко пьяные финские и шведские солдаты нападали на русские отряды, шедшие последними, и грабили их. «Дошло до того, что небольшие группы русских просто захватывали и убивали, забирая все мало-мальски ценное».

Из шведских источников о Нарвском сражении самыми ранними стали пропагандистские листовки на немецком языке, предназначенные для распространения в Европе. В них сообщалось, что «московские люди» отдались «на милость и немилость», и король «кроме начальных… по отлагании ружья отхождение поволил». (В том же листке европейским читателям рассказывалось, как царь разрубил саблей головы двум гонцам, сообщавшим о поражении, а потом с шестью боярями уехал в золоченой карете.) Этот листок попал в руки русского командования и тогда же был наполовину переведен с немецкого . Переведен был и другой шведский документ – «Объявление с швецкой стороны о баталии при Нарве» от 24 ноября 1700 г., согласно которому генералу Адаму Вейде был позволен отход «без оружия, знамен и обиходу, и только на едину нашу дискрецию или учтивство».

Адлерфельд пишет, что русские генералы правого фланга сдались в плен королю, сложили к его ногам оружие и передали удерживаемую ими позицию шведской гвардии. Карл XII был доволен таким развитием событий и согласился отпустить эти войска с оружием; на следующее утро в 4 часа русские начали отход по восстановленному мосту через Нарову. «Победитель, однако, сохранил все их знамена и штандарты и задержал всех знатных офицеров в качестве пленников». Нордберг приводит текст письма, отправленного на немецком языке раненым генералом Вейде шведскому командованию: «Отрезанный от прочих частей армии, я решился защищаться до последней капли крови; однако я готов принять почетную капитуляцию и сдаться на разумных условиях, если таковые будут приняты». Король согласился принять капитуляцию не иначе как на дискрецию, и полкам Вейде было позволено уйти без оружия. Адлерфельд подтверждает предоставленные Вейде условия и описывает процедуру сдачи. «Карл встречал все эти московитские полки, которые бросали свои знамена и штандарты к его ногам. Затем они, офицеры как и солдаты с непокрытыми головами и с тростями в руках, прошли вдоль линий и лагеря в сторону реки и перешли по тому же мосту. Их было так много, что их марш продолжался до следующего утра».

Александр Гордон, на тот момент полковник в генеральстве Вейде, сообщает о том, что в отрезанном левом фланге русской армии военный совет генералов и полковников постановил возвести укрепленную линию от циркум- до контрвалациона ближе к реке и, имея достаточные запасы провианта, боеприпасов и артиллерии, готовиться к отражению шведских атак. Однако потом явился адъютант Долгорукова, сообщил, что командование правого фланга уже договорилось с противником о выходе без оружия, и передал приказ прекратить сопротивление и выходить на тех же условиях. Иностранные полковники призывали продолжать сопротивление, однако Вейде предпочел выполнить приказ старшего по званию .

Из вышесказанного следует, что относительно разоружения дивизии Вейде имела место различная трактовка условий договора. Генералы правого русского фланга полагали, что достигнутая договоренность о выходе с оружием распространялась на всю армию. Но поскольку Вейде на своем фланге был изолирован и самостоятельно вступил в переговоры, согласившись на сдачу и выход его генеральства без оружия, шведы считали, что привилегия выхода с оружием на него не распространялась. Поэтому разоружение и разграбление дивизии Вейде после ухода русской гвардии русские считали нарушением королевского обещания, а шведы, естественно, так не считали.

Нерешенным остается вопрос о том, на каких основаниях были пленены русские генералы, в то время как их подчиненные были выпущены. Ссылаясь на рукопись 1720 г., историк А. Петров пишет: «В исполнение русскими всех условий капитуляции Карл потребовал, чтобы старшие чины генералитета остались у него заложниками, в качестве военнопленных». Что это были за условия, не уточняется. Гистория сообщает, что на другой день после ухода армии русские генералы были арестованы и отправлены в Нарву под арест; на вопросы, почему было нарушено королевское обещание, причиной шведы назвали вывоз русскими своей денежной казны, хотя сами шведы о казне до этого не упоминали. Чуть более подробно ситуацию описали сами пленные генералы: после разоружения генеральства Вейде шведский генерал Велинг заявил русским генералам, что при них находится войсковая казна, которую следовало также отдать, иначе и солдаты и генералы на нарвском берегу будут задержаны. Генералы, возмутившись новому условию, о котором раньше никто не упоминал, были вынуждены собрать и отдать имевшиеся при них деньги, надеясь получить свободу. Но на следующий день они все равно были арестованы . Налицо, таким образом, навязывание новых условий в нарушение договоренностей с позиции сильного. Надо признать, что шведское командование успешно воспользовалось растерянностью русских командиров и извлекло из ситуации максимальную выгоду – Петр в один миг был лишен практически всех своих старших офицеров и генералов, т. е. тех людей, которые по своему опыту и навыкам были необходимы для ведения войны (нижние чины и младшие офицеры должной квалификацией еще не обладали). Если потерянные пушки, оружие и знамена были «наживным делом», то дефицит командных кадров царь восполнял еще долго.

Случай, когда целая армия после сражения была выпущена противником на аккорд, был, безусловно, редким, но отнюдь не беспрецедентным. Фекьер упоминает похожий эпизод, произошедший в 1677 г. на Рейне, когда французы выпустили заблокированную на острове десятитысячную имперскую армию . Ключевой момент Прутского похода со счастливым избавлением царя и армии от турецкого плена относится к тому же ряду – обе стороны оказались более заинтересованными в перемирии, чем в продолжении боя. Хотя были и обратные примеры, когда после разгрома в полевом сражении остатки армии сдавались в плен, – такова была судьба французов после сражения у Бленхейма (Хохштедта) в 1704 г., шведов у Калиша в 1706 г. и Переволочной в 1709 г.

Вернемся к вопросу о несоблюдении условий договора. При сдаче Нотебурга, когда договор уже был подписан, но гарнизон еще не покинул крепость, сложилась угроза подхода шведских подкреплений, поэтому русские силой ускорили процесс передачи крепости. В данном случае были нарушены сроки, но не существенные условия договора.

«И по учиненной пересылке оные [аккордные] пункты того ж вечера [11 октября 1702 г.] от фелтьмаршала подписаны, и той же ночи наши во все три бреша для занятия поста впущены, а по городу еще стоял караул швецкой, понеже в договорных пунктах положено для убирания их 3 дни, а в те дни караулу их быть. Во 12 день поутру получена ведомость, бутто генерал Крониорт идет на сикурс. Того ради с тем на брешь приехал бомбардирской капитан Преображенского полку [т. е. сам царь] и о том оказал генералу-маеору Чамберсу (которой тогда на бреше команду имел, ибо первой камандир ради труда переменен) чтоб немедленно караулы сменить по городу, а наипаче у погреба порохового. О чем оной генерал-маеор каменданту сказал о караулной перемене, которой не хотел своих свесть, однако ж наши, опасаясь вышереченных ведомостей, силою то учинили. И, пошед по стенам от бреша генерал-маеор направо, а вышереченный капитан налево, и караулы свои поставили. В 14 день гварнизон по договору… вышел и на данных судах отпущен со всеми своими вещми к шанцам [Канцам, т. е. Ниеншанцу. – Б. М.]».

Весной 1703 г. с началом следующей военной кампании был осажден Ниеншанц. По договору о капитуляции гарнизону дозволялось выйти со всеми воинскими почестями (с распущенными знаменами, с барабанным боем, с четырьмя полковыми железными пушками, с пулями во рту) через большие ворота крепости, переправиться через Неву и уйти с конвоем «по большой копорской дороге» в Нарву. Договор также требовал, «чтоб его ц. в. зде обретающееся войско гварнизона, и жен их и детей и пожитков ничем не касалися, и чтоб, по обнятии крепости ц. в. людьми, гварнизону дать сроку, пока все вещи свои вывезут и сами выдут». Однако Адлерфельд пишет, что, предложив коменданту почетные условия сдачи, русские не посчитали нужным их соблюдать и взяли гарнизон в плен . Русские документы этого не подтверждают; например, в журнале Гизена сказано, что гарнизон вывели из крепости 2 мая и отпустили 8 мая; в нарушение договора, Аполов со своими людьми был отправлен не в Нарву, а в Выборг. Возможно, задержка и изменение маршрута были вызваны приходом шведского флота. С другой стороны, в марте 1704 г. «канецкий» комендант находился все-таки в Нарве – об этом сообщили языки П. М. Апраксину .

Вскоре настал черед шведской крепости Копорье. Во втором часу пополудни 27 мая 1703 г. Б. П. Шереметев сообщал Петру: «Буди тебе государю известно, 27 дня майя город Копорье под твою высокодержавную руку бог привел; а в нем гварнизону было майор Опалев, да капитан, два порутчика, да прапорщик, да с ними старых и новоприборных солдат 100 человек, мызников и мужиков 60 человек, да женского полу несколько десятков; и тот комендант и солдаты отпущены с ружьем без знамя и без барабана и без пушек, а ружье солдатам давал с жаграми; а замковое взято 50 мушкетов, 10 пушек железных…» . Отметим, что сдача не была почетной – без знамени, барабана и пушек, – поскольку комендант вступил в переговоры слишком поздно. Хотя солдаты были отпущены с оружием, им выдали из крепостных запасов устаревшие мушкеты с фитильными замками («с жаграми»), а более современное кремневое оружие было взято в качестве трофея.

Согласно договору, Шереметев «приказал отпустить в их неприятельскую сторону к Выборху чрез Шлотбурх [бывш. Ниен. – Б. М.]. И отпущен оной комендант Опалев с гварнизоном от Копорья с полками, которые отправлены, майя в 28 день, по прежнему в Шлотбурх…, и дано им каменданту и протчим под их борошень 30 подвод» . Однако спустя неделю после того, как гарнизон был отпущен, 3 июня Петр приказал А. И. Репнину догнать и задержать шведов. Вероятно, Петр посчитал, что гарнизон не имел шансов удержать крепость и поэтому не имело смысла проявлять к нему снисхождение – шведы сдались бы в плен рано или поздно. Из каких соображений был отдан этот запоздалый приказ и был ли он выполнен – точно не известно, но, судя по военно-походному журналу Шереметева, гарнизон все же был отпущен . По шведским источникам, гарнизон добрался до Выборга, но русские договор нарушили: по дороге к реке Сестре (границе на тот момент) их преследовали, ограбили и отобрали оружие. Коменданты Ниена и Копорья – братья Иоган и Василий Григорьевич Опалевы (Аполлоф) – были потомками русских дворян, перешедших на шведскую службу после Смутного времени, когда Ижорская земля была захвачена шведами.

Неизв. автор

План Копорской крепости

Нач. XVIII в.

Отдел рукописей БАН

Выдача устаревшего оружия копорскому гарнизону была наглядным примером того, как договор мог трактоваться победителем в выгодную для себя сторону. Также показательно, что спустя некоторое время царь прислал Шереметеву инструкции, заставляя нарушить данные ранее обещания. Эта ситуация повторилась в 1704 г. при сдаче Дерпта. Согласно подписанным 14 июля аккордным пунктам, всем воинским чинам гарнизона с женами и детьми позволялось выйти с пожитками без обыскания, с месячным провиантом; оружие сохранялось всем офицерам и только трем ротам солдат (что составляло треть гарнизона), а остальному гарнизону не позволялось «ни ружья, ни пороху, ни пулей при выходу их». Гарнизону давались три пушки, в знаменах и барабанах было отказано. Было обещано отправить шведов по прямой дороге к Ревелю с надежным конвоем.

Практически сразу же было нарушено обещание выпустить гарнизон с пожитками без досмотра и с месячным провиантом. Шереметев писал Петру 16 июля: «Которые афицеры и салдаты вышли из города, великую имеют нужду: хлеба с собою взяли мало, толко дни на три, и у которых, Государь, хлеба мало, держать их много небуду, что бы мереть нестали, и зело упали и плачют; жалко смотреть и на афицеров, и сам камендант гораздо мякок, а медляетца затем, что в одне ворота идут и много, Государь, телеги их осматривают, по указу твоему. Яфимков ненашли тех, и в городе не было. Духота в городе явилась великая, которые побиты, метаны были, так в кирках многое число побитых явилось, а Финского полку толко осталось двадцать пять человек, а то все побиты». «Держать их трудно: гладом и зноем тают, и пришли все в крайнее смирение, слезно во всяких делех поступают» , – явно соболезновал побежденным Б. П. Шереметев в своем письме Ф. А. Головину от 21 июля, ожидая дальнейших распоряжений царя. Затянувшийся досмотр был связан с неподтвердившимся слухом, будто в гарнизон незадолго до начала осады прибыло 40 000 риксталеров (ефимков) жалованья. У солдат отобрали оружие под предлогом, что его нужно пересчитать и вернуть ровно треть, согласно договору; шведы жаловались на притеснения со стороны русских караулов .

Спустя неделю после сдачи, 21 июля, Петр велел Шереметеву разделить гарнизон на три части; одну треть («которые плоше») отпустить в Ригу и дать им «ружье конечно ни к чему годное»; оставшиеся две трети отправить к русскому осадному лагерю под Нарвой . В ответном письме фельдмаршал отчитался, что к Нарве отправил 1269 нижних чинов с 50 офицерами и комендантом, «а третью часть, плохих, с полковником Тизингузеном отпустил сего же числа и велел проводить до Омовжи, а ружье им дано, которое хуже нельзя: без замков, и ломаное, и с жаграми». Оружие выбрали из старых шведских запасов – т. е. формально гарнизон согласно договору отпускали с оружием. Но «пушек двух и ружья камендант бывшей тех не берет, которые я даю, а иново не дам; чаю пойдет и без ружья; толко они себе того в обиду не ставят, их же ружье швецкое отдаю, а не наше: мне для их не за море посылать», – писал Борис Петрович царю. Вскоре, при сдаче Ивангорода, история повторилась: оружие у гарнизона было отнято, и взамен дано негодное, так что многие из солдат его побросали .

В Ригу (а не в указанный в договоре Ревель) отправились 697 человек; им был придан конвой, который, однако, занялся грабежом подопечных шведов и вскоре вернулся в Дерпт, а Тизенгаузен со своими людьми добрался до Риги в самом плачевном состоянии . Большая часть дерптского гарнизона во главе с полковником Скитте была доставлена в ставку царя под Нарвой, где Скитте напомнил царю о данных по договору обещаниях отправить шведов в Ревель. В ответ царь распорядился отправить их всех в Выборг. 6 августа это решение было изменено – в Выборг отправили ровно (отсчитывал лично Меншиков) 300 солдат с тремя офицерами, остальных все же отправили в Ревель. Комендант Скитте еще на несколько дней был задержан в качестве царского «гостя». 7 августа шведского полковника повели в апроши к нарвским стенам, где во время перемирия Скитте должен был подтвердить осажденному коменданту Горну, что Дерпт пал. 9 августа, в день взятия Нарвы, Скитте отправили в Ревель, куда он прибыл 13 числа. Надо сказать, что судьба Карла Густава Скитте (1647–1717) сложилась не в пример удачнее многих других шведских комендантов – он больше не попадал в плен, дослужился до генерала и к концу жизни был губернатором провинции Сконе .

Дробление дерптского гарнизона и отправка его частей в Выборг, Ревель и Ригу хотя и противоречили условиям договора, но отвечали интересам Петра; таким образом гарнизон Ревеля не получал значительного усиления (что в дальнейшем осложнило бы его осаду), а сильный отряд шведских войск распылялся по трем крепостям, каждая из которых получала лишь небольшое пополнение и живых свидетелей безнадежной обороны против русских. Очевидно, той же логикой руководствовались и ранее. Например, в 1703 г. из соседних шведских крепостей – Ниена, Ям и Копорья – гарнизоны отправили в разные места, два – в неблизкий Выборг и лишь из Ям – в ближайшую Нарву.

Осада Бауска закончилась в сентябре 1705 г. после того как русские бомбардиры выпустили 13 бомб, и комендант вступил в переговоры о сдаче. В. Корчмин и М. фон Кирхен, сообщая об этом, радовались, что сильно укрепленный замок сдается без боя (для упорной обороны доставало 300–400 человек, т. е. шведский гарнизон в 300 человек вполне мог обороняться). Коменданта подполковника Сталь фон Гольштейна Кирхен охарактеризовал так: «человек добрый, я чаю что не гораздо солдат (а больше колбаза) чтоб и все у них такие были; в гварнизоне люди изрядные человек триста».

В ответ Петр напомнил, что выпускать противника на почетных условиях стоило лишь, если осада затягивалась. Он писал М. Б. фон Кирхену 13 сентября: «Писмо ваше купно с капитуляциею принято, на что ответствую, что вам приказано, что естли станут крепко сидеть и чаят траты людям, как скорее их уговаривать и дать им капитуляцию довольную; а естли от малого бросанья бомб скоро станут здаваться, тоб их принудить только на дискрецию; буде капитуляция еще не совершена, то кроме вышеписанной дискреции не выпущайте, хотя и слово дано, а письмом не обязано, а буде уже совершенно на письме, то однакоже добрых пушек и ружья не давать» . А. И. Репнину царь дублировал: «О Боушке еше подтверди Кирхену, чтоб без траты людей хотя на лутчей (буде заупряметца и бомбы гораздо шкодить не будут) окорт выпустить как наискоряя» .

Однако договор был подписан и гарнизон выпущен, несмотря на инструкции царя. Шведский комендант предложил свой вариант аккордных пунктов, но контрпредложения русской стороны в нескольких пунктах уменьшали претензии шведов, обосновывая это тем, что «не по нашему увещанию, но по метанию бомб господин подполковник договариваетца, но понеже болшаго досаждения не допустил» . В тот же день, когда царь из Митавы требовал ужесточить условия сдачи, Кирхен доносил, что шведам позволено уйти с четырьмя (а не восемью, как просил комендант) пушками, с 12 зарядами на каждое орудие и мушкет, и с провиантом, «сколь может каждый человек несть на себе». В следующем письме Кирхен сообщал, что условия договора были выполнены в интересах победителя – оружие дано старое (так можно расценить своеобразный юмор майора: «Ружье им дано новое из казны которая мода чаем за сто лет» – т. е. из арсенала замка шведам позволили взять устаревшие образцы столетней давности); а от пушек шведы отказались сами из-за их тяжести .

Петр и в дальнейшем инструктировал своих полководцев, как принимать капитуляцию вражеских крепостей с наибольшей выгодой для себя. Например, гарнизон Динамюнде Шереметеву было приказано отпустить с менее ценными орудиями: «Гварнизон динаменский отпусти по капитуляции, толко с железными, а не с медными пушками» . (Бронзовые пушки были легче и прочнее железных и считались лучшим трофеем). Роману Брюсу под Кексгольм царь писал 17 сентября 1710 г.: «И когда будете корелский гварнизон отпускать, то дайте им ружье худое, а лутчее обери; також надобно, чтоб они в починке города и протчих тамошних работах нашим салдатам помогли, а по исправлении сего по договору отпусти во всем сполна, куцы удобнее и безопаснее нам» .

Еще один случай пленения осажденных вопреки договору относится к взятию города Быхова в 1707 г. После четырех недель осады и двух недель бомбардировки литовский генерал Синицкий сдал крепость генералу Боуру на аккорд, но Боур его «по тому договору не отпустил, но за арестом держал» и потом отправил в Москву. Синицкий и его войско были для русских не просто пленным неприятелем, а изменниками и перебежчиками: «Понеже он противно обещанию своему, Нарышкину учиненному, и против алиянции его императорского величества с Речью Посполитою розбойником ходил, много людей убивал, такожде его императорскому величеству чрез Быховскую осаду много убытков причинил». Это объясняет суровые меры при конвоировании Синицкого с братом, описанные в могилевской хронике. «В последних числах июля месяца [1707 г.] провозили москвитяне чрез Могилев пленных Синицких: впереди шла пехота парадным строем с барабанным боем и музыкою, за нею ехали несколько полков драгунов с обнаженными палашами, а за ними ехали в экипаже (lektyce) скованные оба Синицкие, впереди коих подпрапорщики несли Синицких знамена, так что полотнища их волоклись по земле пред копытами лошадей для поругания, по военному церемониалу, побежденного неприятеля. Синицкие так были окованы, что на приветствия не могли и шапки с головы снять… В несколько дней, после выхода из Могилева московского войска с Синицкими, проводимы были из Быхова чрез город пленные Синицких ратники в оборванных сермягах, триста пятьдесят человек, они были повязаны по парно за руки, и за каждыми тремя парами шел караульный с обнаженною саблею».

Однако Быхов, Динамюнде и Кексгольм были второстепенными осадами; крупнейшие операции разворачивались в 1710 г. под Выборгом и Ригой, и с ними связаны самые известные случаи несоблюдения договора. Русское командование неоднократно предлагало коменданту Выборга в 1710 г. сдать крепость на дискрецию, но тот в свою очередь предлагал лишь сдачу на аккорд. Командовавший осадной армией адмирал Апраксин отвечал в том смысле, что осажденному не следовало рассчитывать на почетную сдачу, когда осаждающий уже достиг таких успехов в атаке: «Понеже господин комендант просит полного акорта в своих пунктах, чему мы удивляемся, понеже обычай такой акорт просит при отбирании контраискарпа и при доброй дефензии города, а не тогда, когда уже под бастионами атакующие обретаются, тако-ж с сей стороны вящее ста сажень бреш и дефензии сия крепость весьма лишена, паче-ж не ожидая сикурсу; того ради инако не надлежит искать, токмо милосердия у моего Всемилостивейшего Царя и Государя, понеже, помощию Всевышнего, сей город по всем обстоятельствам в воле оного суть, того ради не могу более склонности явить, яко последует» . В результате был подписан аккорд, который позволял гарнизону уйти с оружием и пожитками, но без почета («без всякой музыки, знамен и барабанов») . Когда же в крепость вошли русские войска, гарнизон был объявлен военнопленными. Основанием к такому ходу послужили многочисленные, по мнению Петра, нарушения шведами обычаев войны: «И хотя выборгский гварнизон по той капитуляции обещано выпустить, однако за многия с неприятельской стороны неправды чиненныя против Его Царскаго Величества… задержан однакож больные и раненые здовольством отпущены». Претензии были таковы: 1. русский корабль (шнява) под белым флагом, шедший к шведскому флоту с корреспонденцией для русских пленных в Стокгольме и шведских в Москве, был задержан шведами, причем шведский капитан Лилий срезал и выбросил в море царский вымпел; 2. русский резидент в Стокгольме Хилков до сих пор содержался в плену, в то время как шведский был отпущен из Москвы; 3. русские купцы, которых война застала в Швеции, были там задержаны. Четвертый пункт касался выборжан, которые с семьями в тот момент находились в Швеции, – их следовало вернуть обратно в Выборг. «А когда те все неправды с неприятельскую сторону исправлены будут, также впрочем нам совершенное удовольство по сим пунктам учинится, то и помянутый Выборгский гарнизон не будет нимало задержан, но по обещанию и капитуляции учиненной на свободу отпущен будет».

Шведского резидента в России Томаса Книппера действительно собирались выслать в Швецию в одностороннем порядке в 1707 г. (с одной стороны это был первый шаг к размену резидентами, с другой – попытка удалить из страны информатора шведской стороны); его семья, однако, должна была остаться в Москве как залог возвращения Хилкова. Фактически Книппер остался в России до конца войны . Упомянутый в первом пункте обмен корресподненцией для пленных был, по-видимому, обычным делом; например, Р. В. Брюс доносил Петру из Петербурга 16 августа 1706 г. о том, что неприятельский флот в море ничего не предпринимает, а «один фрегат под белым флагом приходил с писмами к шведцким неволникам, которые прошлого лета на Котлином острову взяты; и, недолга мешкав, все корабли назад пошли» . О нарушении этого обычая упоминается в записках Крекшина под 20 мая 1709 г.: «По прошению шведских пленных от них с письмами послан от Кроншлота порутчик Шмидт на шняве в шведский флот; оный порутчик встретил шведский флот близ Гохланда, шведский адмирал Инкерштейн оную шняву со всем бывшим на ней арестовал» . Возможно, именно этот случай и упомянут сред прочих «неправд» адмиралом Ф. М. Апраксиным выборгскому коменданту. (Кстати, фактически руководил выборгским гарнизоном полковник Стернстролле, который командовал гарнизоном Ивангорода в 1704 году и был выпущен в Выборг по аккорду, – об этом упоминается в письме с подробным изложением причин, по которым условия договора не выполняются.)

Аккорд о капитуляции Риги содержал 65 пространных пунктов. В каких-то случаях Шереметев соглашался на условия коменданта Нильса Стремберга, где-то «продавливал» свои требования, но в целом гарнизону, изнуренному многомесячной осадой и эпидемией, позволялось уйти с 6 полковыми пушками, личным оружием с 6 зарядами и распущенными знаменами. Любопытно, что на просьбу шведов оставить в крепости своих больных до полного выздоровления Борис Петрович отказал с такой формулировкой: «Что касается до больных, то мы никак не можем склониться оных у себя удержать, частию за опасностию прилипчивой болезни, частию же дабы нам нарекания не понести, буде из оных не многие, или вовсе никто не выздоровеет; почему они должны свободно ехать в [тогда еще шведские. – Б. М.] Динаминд, а оттуда в Пернов или Ревель…» .

Однако в момент входа русских войск в город по аккорду Шереметеву было вручено царское письмо следующего содержания: «Когда на какой окорд город Рига ни отдастся, тогда по введении наших людей во оною не отпускайте ни единого человека из оной, никакова чину, не описафся и не получа от нас на то решения» . 23 июля Петр писал фельдмаршалу: «Гварнизон рижский определи таким способом: поставленные пушки [видимо, на полевых лафетах. – Б. М.] (однакож железные, а не медные), знамена и протчее в окорт с одним капитаном, с двемя порутчики, с четырьмя фендрихи и с половиною здоровых салдат отпусти на корабли (однакож ружье дай из их ружья худое, а буде нет худова, то жагренное) их при Динеменде стоящие, а протчих задержи и объяви им причину… P.S. Разсудили мы, чтоб знаменны, пушки отпустить не на корабли, но в Ревель с двемя афицеры и с пятдесят человеки рядовыми (а протчие на корабли)…». Как и в случаях с Дерптом и Ивангородом, Петр, очевидно, хотел использовать насильно разделенные части гарнизонов для морального давления на гарнизоны других еще не сдавшихся шведских крепостей. Впрочем, судя по докладным пунктам А. И. Репнина из Риги от сентября 1710 г., до Ревеля рижане не дошли, т. к. город в то время уже был осажден. Очевидно их отправили к Динамюнде и оттуда вместе с остальными на кораблях в Швецию.

Причина задержания была объявлена Шереметевым в декларации, где шведам припомнили Нарвскую конфузию: «По учиненному договору с Ригским комендантом надлежало бы гарнизон весь отпустить в Стокгольм; а понеже от шведской стороны многие неправды учинены и русские полоненники еще не выпущены, того ради его царское величество велел ригский гарнизон удержать… Однакож понеже его королевское величество шведское против всех договоров в настоящей войне сделал, а особливо что надлежит о договоре под Нарвою при первой осаде, где после боя король с генералами русскими перемирие учинил, чтобы все полки царского величества и багажи совсем отпустить; а против того генералы в полон взяты и в Швецию переведены, где до сего дня удержаны… Сего ради его царское величество принужден репрессалии употреблять и велел графа Стремберга с генерал-майором Клетом всех офицеров и половину здоровых солдат задерживать…; а при том его царское величество по великодушию своему приказал мне, другую половину здоровых солдатов гарнизонских, такожде и всех больных и раненых с пушками, знаменами, барабанами и пожитки без всякого задержания в Швецию отпустить» .

Судя по журналу Гизена, из 12 000 человек рижского гарнизона до капитуляции дожили 1800, в том числе 1000 больных . Гистория дает иные цифры – из крепости вышло 5132 человека, в том числе 2905 больных. Там же говорится, что из гарнизона задержали тех солдат и кавалеристов, которые принадлежали к полкам из недавно завоеванных Россией шведских провинций: «Понеже в капитуляции поставлено, которые лифландцы и других городов бывших короны шведской, которые уже чрез оружие царского величества взяты, те могут назватися царского величества подданными, и потому, выборгской и корелской полки задержаны; ибо тогда оные крепости уже были завоеваны» . Житель Риги И. А. Гельме записал, что «здесь остались все лифляндские, эзельские и другие офицеры и рядовые, между прочим, также генералы Клот и Альбедиль» . Аккордный пункт 19 действительно гласил: «Всем лифляндским уроженцам, из каких бы они крепостей или городов нибыли, или которые его великоцарского величества подданными почитаемы быть могут, надлежит здесь остаться». Этот пункт активно оспаривался Стрембергом на переговорах, но в результате был подписан в таком виде. С точки зрения соблюдения договоренностей, получается, что задержание лифляндцев не было сюрпризом, поскольку было прописано в аккорде. Видимо, неожиданностью стало объявление «новыми царскими подданными» выборгских и карельских солдат, что и было разъяснено позднее в российских реляциях.

Не вполне понятно, как увязаны 1) царская инструкция об удержании половины здоровых солдат, 2) аккордный пункт об удержании «новых подданных» и 3) данные о фактическом удержании таковых. В русских официальных документах – в Гистории и в Книге Марсовой – перечислятся все части гарнизона. Среди задержанных в качестве царских подданных пехотных полков нет лифляндских (только Выборгский и «Корельский» пехотные полки, причем последнего с таким названием нет ни в списке гарнизона ни в списке полков всей шведской армии). Не указаны задержанными пехотные полки, названные по именам своих командиров (в изложении Гистории: Бекера, Шкита, Гелберта, Клота, Менгдена), которые, если верить новейшему справочнику шведских полков, считались лифляндскими либо рижскими . Не менее запутанна ситуация с кавалерийскими частями задержанными (рейтарские Лифляндский Адельсфан, Карельский и Нюландский – т. е. вообще финский!) и не задержанными (напр., Лифляндские драгунские полки Шлипембаха и Шретенфелта, лифляндские драгунские шквадроны Шхоха и Брензино ). Таким образом, возможно, Шереметев имел основания задержать по признаку лифляндского происхождения больше шведских войск, но, следуя указаниям царя, выбрал лишь часть, чтобы составить необходимую «половину всех здоровых».

Обращают на себя внимание еще два сюжета. Во-первых, к моменту подписания рижской капитуляции Выборг уже месяц как был российским городом, а Корела (Кексгольм) – еще два месяца после того оставалась шведской; что не помешало объявить карельскую провинцию уже присоединенной к России. Во-вторых, при капитуляции Выборга в его гарнизоне были шведские Ингерманландские пехотный и драгунский полки, но то, что Ингерманландия к тому времени уже давно была частью России, не было использовано как повод к задержанию этих полков.

В том же году Нильс Стремберг был обменян на томившегося в шведском плену 10 лет генерала Адама Вейде. О прибытии последнего в Петербург (город, которого не существовало в день несчастливого Нарвского сражения!) сделал запись датский посланник Ю. Юль: «27-го [января 1711 г.]. В Петербург прибыл генерал Вейде. Он был обменен на генерала Штремберга, рижского коменданта и губернатора лифляндского. Обмен этот является обстоятельством довольно странным. По сдаче Риги Штрембергу в силу выговоренных им условий должна была быть предоставлена свобода, и русские не могли взять его в плен. Сенат же в Стокгольме, согласившись обменять генерала Вейде на пленного Штремберга, тем самым как бы признал правильным задержание царем, вопреки капитуляции, Рижского и Выборгского гарнизонов. Обмен устроил князь Меншиков, исполняя обещание, данное генеральше Вейде освободить ее мужа из плена, ибо, как уже сказано выше, первоначальные попытки обмена генерала Вейде на генерала Левенгаупта не удались» .

Прямой приказ нарушить договор мы встречаем в письмах Петра генерал-майору Ностицу относительно взятия Эльбинга. 23 октября 1709 г. разрешалось принять капитуляцию города «по лутчему образу», т. е. на почетных условиях, а уже 14 ноября царь требовал: «Хотя оной гварнизон вам и на окорд вдастся, однакож оных конечно задержи». На этот раз инструкция не пригодилась – в конце января 1710 г. город был взят штурмом, и гарнизон сдался в плен.

Как это ни удивительно, однажды договор нарушил не победитель, а побежденный. Во время взятия Мариенбурга (подробно описанного в главе о приступе) комендант майор Тило со своими офицерами вышел навстречу русским и упросил Шереметева не штурмовать, а принять крепость на аккорд без штурма. Однако несколько чинов гарнизона «того города артиллерии прапорщик, и штык-юнкар и несколько салдат» отказались сдаться и, «когда комендант из города вышли, вшед в полату, где был порох, подорвали, и не токмо что сами пропали, но и многих побили». В письме от 25 августа 1702 г. Шереметев сообщал царю о том, что сам мог бы погибнуть от взрыва, если бы не сожженный мост, по которому намеревался въехать в крепость на острове. При пожаре в крепости пропали большие запасы хлеба и прочей «рухляди», сгорели и гарнизонные знамена, которые шведский артиллерист унес с собой в подвал. Таким образом, офицер гарнизона нарушил условия капитуляции крепости, о которых комендант договаривался с осаждающим. «И взятые того проклятого клянут», – писал Шереметев об отношении остальных шведов к офицеру-самоубийце . Их можно понять, поскольку теперь, после взрыва крепости вопреки заключенному аккорду, все обитатели – и гарнизон и жители – были взяты в плен. В Гистории уточняется, что отчаянным шведским офицером был капитан артиллерии Вульф, а штык-юнкер «и жену свою неволею с собою взял» в погреб . Упомянем, что благодаря этому взрыву в русский плен среди прочих жителей попала будущая царица Екатерина I.

Этот случай еще долго вспоминали при последующих осадах. Буквально через два месяца, принимая капитуляцию Нотебурга, Шереметев требовал, «чтоб такова безбожества над своими и нашими кто из офицеров или салдат не учинил, как учинено в Мариентурхе за паролем от прапорщика артиллерии, которой подорванием пороховой казны не токмо наших, но и своих несколько сот погубил». И много позднее, в 1710 г. один из аккордных пунктов о сдаче Риги оговаривал, чтобы «шведы нам указали оные [мины. – Б. М.] при уступлении ворот без всякой утайки и коварства; и чтобы принято было всякое предостережение, дабы какой-нибудь бездельник или смельчак, вопреки договору и обещанию, не причинил, как в Мариенбурге, великое бедствие и тем не подал бы повода ко многим козням и неприятностям».

Еще один пример того, как переговоры о сдаче были сорваны побежденной стороной, мы находим в описании сражения при Лесной. Точнее, этот эпизод относится не к самому сражению, а к фазе преследования, когда после победы при Лесной русский отряд генерала Пфлуга (3 тысячи гренадер и столько же драгун) преследовал шведов. «Не был тот генерал ни полутора часа в дороге, как наехал в лесу две партии от войска Левенгоуптова, на которые во всем своем пылу напал, и великое убийство произвел даже до Пропойска; куды пришло достальных утеклецов с три тысячи, кои предупредили сделать себе шанцы в кладбище некоторой кирхи. Генерал Флеминг [Пфлуг. – Б. М.] немедленно наступил для выгнания их оттуда силою, но некоторые из их офицеров, дали знак о сдаче себя на договор; чего ради послал он к ним подполковника с шестью человеки гранодеров, для принятия их договора. А как случилося по большой части из солдат их быть пьяным, кои не хотели своих начальников послушаться, а особливо что еще и стали по гранодирам палить из ружья, и убили из них двух человек; то подполковник видя их продерзость, возвратился в лагерь к своему генералу. Генерал разсудя за справедливо, что не надобно уже более щадить тех забияков, вломился в кладбище, где его солдаты побили всех кто там им ни попался; а между тем пока происходило сие кровопролитие, ушли из них некоторые, и дошли до реки Сожи. Генерал Флеминг [Пфлуг] гнался за ними несколько времени, и увидя графа Левенгоупта, что он переправлялся с солдатством в плавь чрез реку, переправился и сам с партиею своих солдат; и как большее число из офицеров шведских стали у него просить себе милости, то взял их в полон даровав им живот, а солдат порубил».