Условия сдачи

Капитуляцией называлась сдача крепости по договоренности между сторонами. Это была сделка, выгодная обоим противникам. Осаждающий экономил свои людские и материальные ресурсы (которые он бы потратил на продолжение осадных работ, на бомбардировку и на штурм), а главное – выигрывалось время; ведь затянувшаяся осада одной крепости, как правило, не позволяла перейти к следующей. В случаях, когда ожидался сикурс и счет шел на дни, капитуляция также была на руку осаждающему. Осажденный, капитулируя, как минимум сохранял жизнь, а как максимум – имущество и репутацию.

Обычаи войн к XVIII столетию выработали четыре способа сдачи крепости: 1) почетная, или добровольная сдача (когда гарнизон выпускали с сохранением оружия, знамен, багажа и проч.), 2) вынужденная сдача (когда гарнизон уходил с личным оружием и содержимым ранцев, но оставляя знамена и прочее имущество), 3) сдача на милость или немилость неприятелю (гарнизон попадал в плен), и 4) постыдная сдача (выход без оружия и только с содержимым карманов и мешков) . В изученных нами трактатах по военному искусству не встретилось такого четкого разделения вариантов, но, очевидно, некая общепризнанная градация «образов» сдачи существовала, и к ней аппелировал Петр в своем указе от 23 октября 1709 г. генерал-майору Ф.-Г. Ностицу о начале осады Эльбинга. В этом документе в случае сдачи разрешалось принять город и на дискрецию, и на акорд, причем позволялось согласиться на капитуляцию «по первому или по лутчему образу, то есть с четырьмя пушками, з знамены, музыкою и верхним и нижним ружьем и багажем» . «На дискрецию» означало безоговорочную сдачу на милость победителя, т. е. гарнизон не мог диктовать никаких условий и как правило попадал в плен со всем имуществом. Все остальные варианты, когда гарнизону давалась возможность более или менее почетно покинуть крепость, назывались «на аккорд» (т. е. по договору), а конкретные условия сдачи – «аккордными пунктами».

Таким образом, термин «капитуляция» означал заключение любого соглашения о прекращении военных действий и был более общим понятием по сравнению с частными случаями – сдачей на аккорд и на дискрецию. Дословно капитуляцией назывался любой договор, вне зависимости от условий и даже предмета; например в петровской армии договор с нанимаемыми иностранными офицерами тоже назывался капитуляцией. К XX в. значение изменилось, и ситуация, обычная для начала XVIII в., спустя двести лет уже казалась П. О. Бобровскому курьезной: «Гарнизон, сдавшийся на капитуляцию, по-прежнему не считался военнопленным; ему предоставлялась полная свобода присоединиться к своей армии, или перейти в ближайшую смежную крепость, т. е. дозволялось усиливать своего противника войсками гарнизонов сдавшихся крепостей». Со времени окончания Второй мировой войны упрочилось понятие «безоговорочная капитуляция», которое в годы Северной войны было бы названо сдачей на дискрецию.

В своих «Марсовых трудах» Малле писал, что не существовало какого-то единого вида справедливой капитуляции, поскольку условия каждый раз зависели от конкретных обстоятельств войны. Например в Религиозных войнах городам было важно при сдаче получить гарантии сохранения прав свободы вероисповедания. Мятежным городам или нарушителям норм международного права не полагалось ничего, кроме сдачи на милость победителя, хотя осаждающий мог дать пощаду и выпустить из города женщин с детьми, горожан лишь с носимым имуществом и военных без всякого оружия. А те города, которые верно оборонялись в интересах своего государя, были достойны почетной сдачи «с играющим барабаном, развевающимся знаменем, фитилем, зажженным с обоих концов, пулей во рту и несколькими пушками». В словаре, сопровождающем английское издание мемуаров Фекьера, описанные выше условия названы наиболее почетными, и к ним добавлено предоставление повозок и конвоя для багажа, раненых и больных . Аналогичное описание мы встречаем у Вобана, когда он пишет о склонности офицеров гарнизона сдаться на почетных условиях, нежели продолжать оборону: «Лутче де учинить честную капитуляцию, и таким примирительным договором всем жителям свободу исходатайствовать, и итти из города с барабанным боем с распущенными знаменами с зареженным ружьем и с зажженными фитилями, и вести с собою несколько пушек и свой экипаж, нежели дожидаться последнего страха, и всем быть пленными». Курганов также подчеркивал, что условия сдачи зависят от многих обстоятельств, но приводил перечень наиболее выгодных, на которых осажденному следовало настаивать на переговорах. Помимо упомянутого выше, в договоре рекомендовалось указать путь следования гарнизона до ближайшей крепости; под багаж – «покрытые телеги», не подлежащие досмотру; оставленные в крепости больные и раненые по выздоровлении должны были быть свободно отпущены, а до тех пор содержаться за счет новых хозяев крепости; с гарнизона не следовало взыскивать за взятых у горожан лошадей и разрушенные в ходе осады дома; иноверцам – сохранение свободы вероисповедания; горожанам – подтверждение имевшихся у них ранее прав и привилегий; жителям – возможность свободно покинуть город со своими пожитками; осажденный выдавал всех захваченных в ходе осады пленных, а также сдавал все запасы пороха и раскрывал информацию о подкопах. Существовало и такое интересное условие – помимо вывоза из города определенного количества крытых повозок без досмотра, выходящий гарнизон мог выговорить право вывести несколько человек в масках, чтобы их не узнали победители .

Распущенные знамена и играющая музыка символизировали воинскую доблесть гарнизона, который сохранил свои регалии (барабаны и знамена высоко ценились как трофеи, наряду с пушками). Тлеющий фитиль и пули во рту означали полную боеготовность гарнизона, который, хоть и сдавался, но оставался опасным для неприятеля. По распространенной в XVII веке манере заряжания мушкета перед боем стрелок брал пули в рот и оттуда клал их в ствол вслед за пороховым зарядом. Фитиль служил для запаливания затравочного пороха артиллерийских орудий и мушкетов, поэтому его поджигали непосредственно перед боем или находясь в карауле. К началу XVIII века эти атрибуты сохранялись скорее всего больше как символы, поскольку в пехоте на смену фитильным мушкетам пришли кремневые фузеи, а раздельное заряжание ушло с введением унитарного бумажного патрона.

Какую музыку играли при почетном выходе из крепости? По сообщению Дж. Райта, признаками почета были не только развернутые знамена и пули во рту, но также марш армии противника, исполняемый музыкантами выходящего гарнизона. Возможно, это был своеобразный жест вежливости к противнику в благодарность за предоставленные почетные условия капитуляции; видимо, это должно было символизировать, что защитники крепости не были унижены настолько, чтобы не соблюдать нормы учтивости. Примеры таких «комплиментов» (и отказа от них) автор приводит из Войны за независимость США. Указаний, кто какие марши играл при сдаче крепостей в Русско-шведской войне, в документах нам пока не встречалось.

Обычай предписывал гарнизону выходить через брешь в стене; очевидно, этот жест также имел какое-то символическое значение, например показывал, что крепость сдалась только после пробития проходимой бреши. Реляции сообщали, что в полном соответствии с обычаем почетной капитуляции, гарнизон Нотебурга выходил с «распущенными знаменами… и гремящею игрою, с четырми пушками железными, с верхним и нижним ружьем [т. е. холодным и стрелковым. – Б. М.], с приналежащим порохом и пульками во рту из учиненных трех проломов». О выходе через брешь сообщала и шведская реляция , и мемуарист Куракин. Однако в данном случае приходится подвергнуть показания источников сомнению. Мы помним, что бреши еще во время штурма Нотебурга оказались непроходимыми для штурмующих. Среди материалов следственного дела о сдаче Нотебурга в Швеции хранится подробный чертеж укреплений и разрушений крепости . Согласно этому документу, проломы находились на высоте 9 м и т. о. оставались непроходимыми. Описывая обычаи осадной войны, Джон Райт упоминает, что, по свидетельствам западноевропейских мемуаристов (к сожалению, без ссылок), в ночь перед выходом гарнизон мог расширять брешь, чтобы сделать ее проходимой. Однако у нас нет свидетельств, чтобы шведы как-то специально увеличивали нотебургские проломы ради почетного выхода гарнизона. К тому же победители опасались сикурса и вряд ли позволили бы разрушать стены крепости после капитуляции. Поэтому можно предположить, что из-за непроходимости пролома шведский гарнизон вышел из крепости не через брешь, а через ворота, а обычай почетной капитуляции (включая пункт о бреши) обе стороны решили соблюсти хотя бы на бумаге. Когда дерптский комендант выпрашивал себе право почетного выхода, он был готов выйти «через бресу [брешь. – Б. М.] или инде где удобно» (хотя бреши крепости тоже были непроходимы, бой велся уже за ворота).

Гарнизону Ниеншанца по договору о капитуляции дозволялось выйти через большие ворота крепости (бреши сделано не было) со всеми воинскими почестями (с распущенными знаменами, с барабанным боем, с четырьмя полковыми железными пушками, с пулями во рту) и уйти с конвоем в Нарву. На почетных условиях сдался гарнизон Митавского замка: под бой барабанов, с распущенными знаменами, 12-ю пушками и одной мортирой, с 13-ю зарядами для каждой пушки и припасами для солдат, которые были под эскортом полка драгун Ренне, были отправлены в Ригу.

Почетный аккорд являлся привилегией, которую осаждающий был готов предложить гарнизону в обмен на выгодное для себя развитие событий; как в любом торге, здесь было не обязательно «переплачивать», т. е. предлагать противнику больше прав, чем он заслуживал или был в состоянии отстоять. Показательно в этом отношении взятие Бауска. По поводу этой осады в сентябре 1705 г. Петр писал А. И. Репнину, что если шведы заупрямятся и бомбардировка не поможет, то стоит выпустить их «лутчей окорт» как можно скорее, лишь бы не допустить больших потерь («чтоб без траты людей») . Однако командовавшие русским осадным корпусом преображенцы В. Корчмин и М. фон Кирхен сообщили, что после брошенных 13 бомб комендант Бауска вступил в переговоры о сдаче; они радовались, что сильно укрепленный замок с достаточным гарнизоном в 300 человек сдается без боя, хотя мог еще долго упорно обороняться. Они невысоко оценили воинские качества коменданта подполковника Сталь фон Гольштейна: «Человек добрый, я чаю, что не гораздо солдат (а больше колбаза) чтоб и все у них такие были; в гварнизоне люди изрядные человек триста». В ответ Петр напомнил, что выпускать противника на почетных условиях стоило лишь, если осада затягивалась; он писал М. Б. фон Кирхену 13 сентября: «Писмо ваше купно с капитуляциею принято, на что ответствую, что вам приказано, что естли станут крепко сидеть и чаят траты людям, как скорее их уговаривать и дать им капитуляцию довольную; а естли от малого бросанья бомб скоро станут здаваться, тоб их принудить только на дискрецию; буде капитуляция еще не совершена, то кроме вышеписанной дискреции не выпущайте, хотя и слово дано, а письмом не обязано, а буде уже совершенно на письме, то однакоже добрых пушек и ружья не давать».

Когда утром 14 июля 1704 г. атакующие русские войска остановились буквально в пробитых воротах крепости Дерпт, комендант полковник Карл Густав Скитте отправил Шереметеву свои аккордные пункты, в которых требовал для всего гарнизона права выхода из крепости с личным оружием, знаменами, музыкой, фитилями, пулями, пушками, женами, детьми, багажом и провиантом на месяц. На что Шереметев (формальный командующий осадой, а возможно, и лично Петр от имени фельдмаршала) отвечал: «Весьма удивляемся, что господин камендант такие высокие требования предлагает, понеже войско его царского величества уж в воротах обретается, и с великою нуждою оное от приступа удерживаем; и когда он такой акорд пожелал, то б он о том заранее просил, а ныне уж о том требовать поздно». Впрочем, было разрешено вывести гарнизон с домочадцами и с месячным провиантом; личное оружие дозволялось вынести всем офицерам и лишь трем ротам гарнизона, остальные выходили без оружия, пороха и пуль . Впрочем, на другие требования, как то предоставление подвод, кратчайшего маршрута следования до Ревеля, сохранения прав и свобод горожан и т. п., русское командование дало положительный ответ.

Гарнизон Кексгольма тоже требовал для себя почетных условий аккорда, однако поскольку не имел шансов на помощь извне и не оказал особенно активного сопротивления, был выпущен с оружием и багажом, но «без знамен и полковой музыки» . При сдаче Дюнамюнде 7 августа 1710 г. шведский комендант полковник Стакельберг просил права своим солдатам выйти «с набитым [заряженным. – Б. М.] ружьем и с 24 патронами и 3 гранатами всякому гренадеру» и вывезти 6 3-ф. пушек с 12 зарядами к каждой и телегу, под каждую пушку и под телегу требовалось по 4 лошади. Однако фельдмаршал Шереметев позволил лишь 6 патронов и 1 гранату каждому гренадеру, 4 пушки с шестью выстрелами и двумя лошадьми каждая.

После взятия Нарвы небольшой шведский гарнизон засел в Ивангороде (туда же по мосту смогли убежать некоторые солдаты и мирные жители из Нарвы). Русские войска после занятия города с ходу захватили также горнверк («рогатый шанец») вокруг Ивангородской крепости, но дальше никаких боевых действий не велось. Коменданту было предложено перемирие, на которое он с готовностью согласился (не надеясь с несколькими сотнями своих солдат противостоять целой армии), но сдачу на дискрецию он отверг. По версии Адлерфельда, комендант заявил, что скорее взорвет крепость. Царь сильно разгневался, узнав об отказе коменданта, и отправил сказать, что если тот немедленно не примет предложенных ему условий, то обречет всех оставшихся в живых, даже пленников в Нарве, и поступит с ними так же, не жалея и грудных младенцев. Комендант отвечал, что эти угрозы не склонят его, что трусливую сдачу королевской крепости на дискрецию без крайней нужды он сочтет для себя бесчестьем, но если ему будет дана почетная капитуляция, он мог бы передать замок в руки его царского величества. Стернстроле настаивал на выходе со знаменами, музыкой, оружием, пушками и женами (даже теми, кто находился отдельно от своих мужей в Нарве) – фельдмаршал Огильви согласился на все, кроме знамен и пушек. Несколько дней ушло у победителей на то, чтобы привести в порядок захваченную Нарву и дать солдатам отдых; за это время Стернстролле постарался подготовить замок к обороне, но запасы провианта у него были практически исчерпаны. Очевидно у русских были все основания считать положение Ивангорода безвыходным и ожидать его сдачи хотя бы от голода в самое ближайшее время. «Несколько были того мнения, что надобно и можно было принудить его сдаться на дискрецию, или как воинскими полоненниками, для того, что говорено было, что гарнизон не имел амуниции и провианту и иных потребностей для оборонения, и для иных причин: но его величество, по ходатайству некоторых иностранных министров с особливой и чрезвычайной своей царской милости изволил позволить, чтоб ему с гарнизоном своим (и убегшими к нему из Нарвы обоих полов, которых всех обще могло быть свободно с 3000 душ) выти; однакож без знамен, барабанного бития, без обнаженных шпаг и с обращено на плечах имеющим ружьем к Ревелю провожену быть, что изправлено было 4 сентября».

Упомянутая манера несения оружия «обращенно», т. е. прикладом вверх – один из ружейных приемов, который в русских экзерцициях назывался «обороти с поля». Обычно оружие носили на левом плече дулом вверх, а «обращенный» способ имел особый смысл. По петровскому уставу 1715 г. «с поля» несли мушкет солдаты, смененные с караула. Во время триумфального шествия по Москве в ноябре 1703 г. в честь возвращения Ингерманландии Петр велел своим солдатам «маршировать, не как на караул, но как с поля мушкетным дулом в низ, а курком в верьх». Этим жестом царь демонстрировал шведам, что, отобрав «все что к его государству изстари надлежало», он был готов заключить мир . Таким образом ружье прикладом вверх несли, чтобы продемонстрировать отказ от дальнейшего сопротивления, это был символический уход с поля боя.

В случае, если победитель не соглашался ни на какой аккорд, Курганов советовал осажденному требовать хотя бы сохранить офицерам личное оружие и багаж, не грабить солдат и не отлучать их от своих полков . По-видимому, так пришлось поступить коменданту Веприка полковнику Вильяму Фермору, о переговорах которого с осаждающими мы знаем из записок Гилленкрока.

«Король приказал сказать Веприкскому Коменданту, чтобы он немедленно сдался военнопленным с своим гарнизоном; в противном случае город будет взят приступом, гарнизон истреблен, а он повешен на воротах. Комендант отвечал: «Зная, что Король уважает отличающихся храбростию, он не думает, чтобы Его Величество, в случае победы, поступил так жестоко, ибо, по повелению Царя, он должен защищаться до последней возможности»…

После этого неудачнаго дела Король приказал генералу Левенгаупту послать от своего имени к Веприкскому Коменданту офицера, и сказать ему, что мы ночью опять будем штурмовать, непременно возьмем город, и тогда нет никому пощады. Если же он сдастся военнопленным, то все могут надеяться на хорошее обращение и на сохранение своего имущества». Комендант отвечал: «Если бы Его Величество сделал это предложение при самом начале, то он тотчас же и охотно согласился бы быть его пленником». Затем комендант сдал ночью один пост нашим войскам, а через день гарнизон был отведен в Зиньков, где получил хорошие квартиры». Таким образом, не поддавшись на угрозы и успешно отбив шведский штурм, комендант после согласился сдаться на дискрецию. Сведения о капитуляции Веприка до русского командования дошли не сразу; 12 января 1709 г. Г. И. Головкин сообщал В. Л. Долгорукову, что «комендант оной [Фермор. – Б. М.], которой имел указ от царского величества даже до последнего человека в крепости оной боронитца, восприимет на себя гнев и воинский суд, ибо велено ему боронитися до последняго и ожидать сикурсу, который уже послан был и в малых милях от Веприка обретался». Через три дня тот же корреспондент сообщал гетману Скоропадскому: «Ныне уведомилися подлинно, что наши люди, по отбивании трех жестоких штюрмов, принуждены были здаться неприятелю за тем, что не имели пороху ничего» . «Гистория» также пишет, что в крепости «пороху не стало», – очевидно, это являлось вполне уважительной причиной и удовлетворительным объяснением решения коменданта. Однако штурм не длился настолько долго, чтобы защитники действительно полностью израсходовали все свои боеприпасы (носимый запас в сумах солдат вместе с возимым в патронных ящиках и вместе с крепостными запасами – ведь гарнизон был введен недавно именно с целью удержания крепости). Скорее в данном случае комендант решил, что гарнизон, отбив неприятеля с потерями, честно выполнил свой долг, но на успех дальнейшего сопротивления рассчитывать не мог.

Поскольку многие крепости имели цитадель, то при сдаче города у гарнизона оставалась возможность продолжать оборону в ней. В книге Курганова содержатся рекомендации осажденному, если ему придется сдавать город по договору. «Ежели гарнизон города, при котором есть цитадель, договорится в нее выти или отступить, тогда делают особые условия, какие ниже следуют. Чтоб цитадель не была нимало атакована с городской стороны; больные и раненые коих не можно перевесть, остались бы в городе и в занятых ими покоях; а по излечении даны бы им были подводы и паспорты, что им всесохранно возвратиться в город назначенный по капитулации, в цитадель должно вводить только тех, кои могут быть способны для обороны. Надлежит включить в капитулацию, чтоб негодные быть в цитадели провожены были в один из ближних того владения город, какой назначен. Должно при том согласиться о некотором времени для впущения всего гарнизона в цитадель, и назначить имянно, дабы в продолжении того времени осаждающие нечинили никаких работ потребных для атаки цитаделя».

Естественно, осаждающему такие условия были невыгодны, т. к. продлевали осаду. Поэтому на случай, если рижский комендант решит сдать крепость, но запереться в цитадели, Петр в письме от 7 июля 1710 г. рекомендовал Шереметеву требовать, чтобы комендант «всех людей с собою взял, – не точию солдат, но и мещан, – как всегда делают, дабы от тесноты скорей штадель могла сдаться» . В Митаве тоже была цитадель, в которой укрылся гарнизон, сам город был занят русскими войсками, но комендант Кнорринг заявил, что сожжет город, если замок будет осажден со стороны города . Проявив участие к судьбе Митавы, Петр решил атаковать замок с другой, менее удобной для этого, стороны.

Если аккорд предусматривал беспрепятственный выход всех чинов гарнизона вместе с семьями, то при этом подразумевалось, что все солдаты хотели покинуть свой город и имели намерение продолжать службу. Однако случалось, что солдаты предпочитали вернуться к своим довоенным занятиям и использовали капитуляцию гарнизона как шанс уйти с королевской службы. Конечно же, это было на руку осаждающим. Из Дерпта часть гарнизона была отпущена в Ригу, другая часть сперва была отправлена в русский лагерь под Нарвой и лишь потом – в Выборг. Прежде чем отпустить шведов, их держали за городом несколько дней под стражей, попутно вымогая или отбирая ценные вещи и переманивая на царскую службу. Перешедших Петр велел отправлять в Псков и далее в Москву, однако Шереметев не имел возможности выполнить это распоряжение – у него не хватало людей . В результате немалая часть защитников Дертпа «новоприборных солдат из крестьян 411 ч… отпущены в крестьянство по прежнему» . На русскую службу ушло всего 140 солдат и ремесленников и 34 женщины с детьми при них; у несомненно расстроенного таким развитием событий коменданта Скитте сложилось впечатление, будто он лишился больше половины своего гарнизона .

По условиям договора о сдаче Кексгольма, царская сторона обещала, «что ни который салдат [гарнизона] не будет принужден против присяги своей службы принимати». Тем не менее 70 солдат гарнизона пожелали не уходить в Нейшлот вместе с комендантом, а «быть по-прежнему во крестьянстве», и еще сколько-то солдат пожелали перейти на русскую службу сами . Лояльно относясь к тем неприятельским солдатам, кто перешел на «нашу» сторону, осаждающий следил за тем, чтобы при занятии крепости от него не скрылись дезертиры его собственной армии. Инструктируя Р. В. Брюса 6 сентября 1710 г. о взятии Кексгольма, Петр предупреждал: «Когда войдете в город, тогда вам крепко осмотреть, нет ли каких дезертеров с нашей стороны или каких поляков» .

В том же году солдаты шведского гарнизона Пернова после выхода из крепости по договору были «распропагандированы» и остались служить уже в русском гарнизоне своей старой крепости! Согласно ведомости «перновсково бывшего алтилернова капитана Петрусина», на начало осады в гарнизоне было два полка шведской пехоты силой около полутора тысяч человек, к моменту сдачи большинство умерли от «поветрия», и из города вышли всего 120 человек с 12 знаменами и четырьмя пушками. «И, вышед из города в Рижские вороты, по право к морю построились во фрунт, понеже господин генерал-маеор Волхонской с обер-аудитором Снеслером к ним прибыли и природных [т. е. местных, а не шведов. – Б. М.] стали уговаривать остатца в своей земли. Тогда тот гварнизон из своей доброй воли положили ружье и сложили патронные сумы и другие припасы. Которые знамены были при них – оставили и в русский гварнизон принето» .

В процессе переговоров о договорных пунктах встречались и необычные условия. При капитуляции Бауска в сентябре 1705 г. шведский комендант среди прочих стандартных вещей потребовал, чтобы его офицерам вернули пожертвования, сделанные для местных храмов: «Все, что от града дано ко украшению церкви и афицером, чтоб бес помешания бургры отдали», на что ему было отвечено: «Церковное украшения, что дано, не отъиметца от церкви; тая вещь не военная, и христианину того чинить не надлежит» .

В проекте договора о сдаче Риги мы находим упоминание о «ненарушимом старом обычае», связанном с традиционными правами самоуправления города. С XIV века рижские укрепления делились на замок или цитадель, входившую в ведение военных гарнизонов (в разные годы – рыцарей, поляков и шведов), и крепость, которой ведал магистрат. Поэтому, согласно договору, королевская (т. е. относившаяся к войскам шведского гарнизона) артиллерия становилась добычей победителя, а городская сохранялась под управлением городского магистрата.

Как неоднократно подчеркивалось, русской армии нечасто приходилось выступать в роли осажденного и, соответственно, сталкиваться с требованиями капитуляции. В русских крепостях оборонялись сравнительно небольшие гарнизоны, но дважды в ходе войны сдача грозила большой полевой армии. Первый раз это произошло под Нарвой в ноябре 1700 г., второй – в июле 1711 г. на р. Прут, где окопавшаяся русская армия во главе с царем оказалась окружена со всех сторон турецко-татарским войском. Эта ситуация не была идентична осаде крепости, но, с другой стороны, показывает пример действий русского командования в критическом положении – они нашли отражение в военно-походном журнале фельдмаршала Б. П. Шереметева.

9 июля 1711 года произошло крупное сражение между главными силами Петра и турецкого великого визиря, русская армия отбила несколько яростных атак, но осталась в своем лагере прижатой к Пруту и окруженной превосходящими силами противника. Уже 10-го числа Петр начал переговоры с турками, послав в их лагерь канцлера барона П. П. Шафирова с предложением заключить мир на каких-либо условиях. Стрельба с обеих сторон прекратилась, но в русской армии не было уверенности, что предложение мира будет принято; запасы же продовольствия подходили к концу. Все генералы на военном совете единогласно высказались за то, чтобы прорываться с боем, в случае если турки будут настаивать на пленении всей армии: «1 совет. Что положили по последней мере, ежели неприятель не пожелает на тех кондициях, о чем послано к визирю, довольны быть, а буде желают, чтоб мы отдались на их дискрецию и ружье положили, то все согласно присоветовали идтить в отвод [отступление] подле реки Прута. Подписались руками генералы Адам Вейд, князь Репнин, Аларт, Энсберх, Брюс, князь Голицын, Остен, князь Василий Долгоруков, граф Головкин, фельдмаршал Шереметев». Во-вторых, генералы подготовили и разослали в полки «пункты» на случай необходимости прорываться с боем. Войскам было предписано пополнить запас патронов, и в случае нехватки свинца – «за скудостью пулек, сечь железо на дробь»; жестко ограничивалось число телег, которые позволялось взять каждому чину, при этом всем ниже подполковника велено везти поклажу на вьючных лошадях. «А у кого есть жены, верхами-б ехали, а лишнее все оставить; а лошадей употребить с собою для солдат и бедных офицеров». «Худых лошадей», т. е. неспособных везти груз, было приказано «побить и мяса наварить или напечь, и сие как возможно наи-скорее учинить». Тяжелые и неисправные пушки нужно было взорвать и побросать в воду; то же сделать с бомбами и «тайными вещами» (секретными образцами вооружения). Весь провиант разделили поровну между полками и его солдаты должны были нести на себе.

Еще одна потеря во время прутской катастрофы была, вероятно, не так чувствительна для армии на тот момент, но вызывает искреннее сожаление военных историков сегодня. 8 июля турки отбили часть русского обоза, в том числе «военной канцелярии дела пропали с извощиком в переправе на рву» . Те полки, в которых канцелярия не была отбита турками, готовясь к прорыву, сами сожгли свои полковые бумаги – таким образом, для исследователей сегодня оказались утрачены важные источники по комплектованию, вооружению и обмундированию петровской армии допрутского периода .

Тем временем переговоры с турками продолжались. Оказалось, что визирь сам был готов заключить мир. Анализ свидетельских показаний доказывает, что это произошло вне зависимости от подарков, преподнесенных или обещанных визирю Шафировым в соответствии с восточным дипломатическим этикетом, а драгоценности будущей царицы Екатерины, вопреки расхожему мифу, также не сыграли какой-либо роли в «откупе». Информация о якобы баснословной взятке распространилась позднее; 30 августа 1711 г. до Б. П. Шереметева дошли сведения, что «старого визиря, который командовал турецкою армиею против войск Царского Величества, имеют яко задавить веревкою за то, что будто корреспонденцию имел с Царским Величеством и взял 8 миллионов Рублев денег». А в феврале 1712 г. от крымского хана пришло известие о судьбе представителей турецкого командования, с которыми удалось «договориться» на Пруте: «Турецкий визирь войско Царского Величества атаковал и персоны самого Царского Величества не взял – обрадовался деньгами, которые ему дали, за что его визирский кегай и прочие паши, кроме визиря, пытаны, и те паши, а именно больше 20 человек, казнены, иным головы отрублены, другим горла золотом и серебром залиты, а кегаю горло и глаза золотом залиты-ж, а визирь вместо смерти послан в заточение, а куда – не знает». Визирь был обвинен шведским королем, который был недоволен удачным для Петра исходом дела. Наиболее подробное исследование всех перипетий Прутской акции было проведено Я. В. Водарским, к работе которого мы и отсылаем читателя.

Интересно отметить, что если на Пруте Карл обвинил русских (на тот момент осажденных) в подкупе турецкого командующего, то в 1713 г. осаждающие рассматривали возможность подкупа осажденного противника. Осада Тенингена, описанная в Журнале о военных действиях в Голштинии, примечательна тем, что против шведского генерала Стенбока выступили союзные датские (во главе с самим датским королем Фредериком IV), русские (А. Д. Меншикова) и саксонские (генерал – фельдмаршала Я.-Г. Флемминга) войска. 26 апреля 1713 г. командующий осажденной в Тенингене с февраля шведской армии граф Стенбок отправил к осаждающим полковника Штремфелта, который объявил, что «граф Штейнбок к здаче склонность имеет, толко бы оная ему не во всеконечное безславие была». На что Стенбоку предложили, «ежели прямую имеет склонность к здаче, чтоб пушечную с города стрелбу унял (понеже в то время с 24 апреля, как опроши начались, от неприятеля больше 1000 выстрелов было)». В тот же день шведы сделали вылазку на апроши российских войск. Очевидно сильным артиллерийским огнем и вылазкой Стенбок надеялся получить дополнительные козыри на переговорах. Союзниками рассматривался вариант подкупа Стебока, однако Петр в письме Меншикову от 5 мая 1713 г. обосновал, почему это не имеет смысла: «Едино что зело меня удивляет, на что не могу позволить – дача денег Штейнбоку, ибо и стыд и убыток из того будет. А ежели б ему мочно отсидетца или б выручки от кого дождатца, чаю, ничево б оной не взял» . То есть давать взятку шведскому генералу не было необходимости, поскольку его положение было безвыходным и он сдался бы в любом случае. Петр также подозревал датских союзников в том, что они рассчитывают заключить «партикулярный» договор со Стенбоком и для этого, в частности, задерживали со своей стороны начало бомбардирования крепости.