5.7. Московские стрельцы и солдаты «нового строя». Эволюция и синтез

В 1661 г. стратегическое положение русских войск в Белоруссии и Литве было достаточно сложным. 1 февраля могилевский магистрат поднял горожан на восстание. «Ранним утром в назначенный срок заговорщики под руководством бургомистра Леоновича, освободив из тюрьмы всех польских пленных, вместе с ними бросились в дома, где был расквартирован русский гарнизон. Захваченные врасплох московские стрельцы мужественно отбивались, однако внезапность и превосходство в силе привели к победе заговорщиков». С потерей Могилева воеводы утратили полный контроль над Днепром на всем его протяжении, что создало угрозу для Полоцка и Витебска. Днепр являлся главной стратегической транспортной магистралью региона, среднее и нижнее течение которого прочно удерживалось русскими гарнизонами в Смоленске, Киеве и др. крепостях. Польско-литовские гетманы активизировали усилия по возвращению Восточной Литвы и Белоруссии в границы Речи Посполитой. Факт упорного сопротивления московских стрельцов очень важен. Ранее, 27 сентября – 4 ноября 1660 г., в битве под Чудновом, произошедшей после битвы при Басе и почти одновременно с битвой при Суе, московские стрельцы, входившие в состав воеводского полка В. Б. Шереметьева, попали в окружение и отбивались от польско-татарских войск под прикрытием вагенбурга, аналогичного тому, что использовал князь Трубецкой под Конотопом. Шереметьев, в силу многих причин, принял решение о капитуляции. Московские стрелецкие приказы положили оружие вместе со всеми остальными русскими воинами. Очевидно, что капитуляция по приказу высшего командования не считалась изменой, и стрельцы выполнили приказ воеводы без нарушения присяги. Пассивная же сдача Могилева была бы прямой изменой.

В 1661 г. князь Хованский предпринял ряд операций по вытеснению польско-литовских сил из указанного региона. Воевода столкнулся с проблемой крайне недостаточного обеспечения войск Новгородского разряда и значительного обнищания новгородских дворян сотенной службы и солдат, что явилось главной причиной «нетства» и дезертирства солдат, драгун, рейтар и казаков из полка Хованского во время кампании 1661 г. Князь стремился как можно скорее вывести свои войска в Белоруссию, чтобы переложить тяготы снабжения на местных жителей.

8 сентября – 25 октября 1661 г. произошла крупная битва между войсками Новгородского разряда под командованием И. А. Хованского и польско-литовскими хоругвями К. Жеромского. Сначала успех сопутствовал воеводе. 6 октября Хованский получил подкрепление в виде «Лифляндского» полка А. Л. Ордина-Нащокина, а 8 сентября состоялась битва главных сил. Жеромский был разбит и укрепился в полевом лагере. Хованский не предпринял немедленный штурм, а начал осаду литовского лагеря и упустил время. 25 октября на помощь Жеромскому подошли части С. Чарнецкого и других польских военачальников. Сражение разыгралось в рамках той же тактики, что и при Верках, под Полонкой, при Басе и при Суе. Однако конница Новгородского разряда не выдержала удара польских хоругвей и обратилась в бегство. Пехота, в т. ч. Второй Московский Выборный полк и генеральский полк Т. Далейля, попали в окружение, но отбивались стойко. Тем не менее польская пехота смогла преодолеть линии «рогаток» и «надолбов», и конница прорвала шеренги русских солдат. «Пользуясь случаем, они (поляки. – АП.) ринулись к лагерю, ничего не видя, т. к. туман был очень густой, и куда ни приклонятся, там от московской пехоты сразу «сильным запахом потянет». Ну, и начали биться с ними во имя Господне. Конница наша не могла ничего поделать с Москвой, за кобылинами стоявшей, поскольку пехота московская вела огонь как из-за штакета, так и из-за кобылин. Только когда подошла наша пехота, и огонь стал взаимным, они (русские. – А.М.) начали свой лагерь оставлять. Но этот отход с боем продолжался недолго, и выйдя в поле, они снова оказали сильное сопротивление. Однако их повторно сбили и с этого места, но они в третий раз укрепились у леса и здорово нам «давали прикурить». Здесь уж наши не мешкали, а «очертя голову» налетели, и, смешав, разорвали, «взяли в сабли» и до самого Полоцка гнали, рубя…». Русская пехота побежала вслед за князем и конницей. В порядке отступили только полк Далиеля и Второй Выборный.

Московские стрелецкие приказы не участвовали в этом сражении. В июне 1661 г. приказы В. Пушечникова и Ф. Полтева были отозваны из состава полка Хованского. Отсутствие московских стрельцов объясняет два таких казуса, как перестрелка русской и польской пехоты и прорыв линии «рогаток» и повальное бегство русской пехоты, кроме генеральского и Выборного полков. Под Полонкой польская пехота была просто расстреляна московскими стрельцами и ничего не смогла сделать против них. При Басе Выборные солдаты и московские стрельцы расстреляли в упор атаку польских гусар. При Конотопе генеральский полк Баумана и московские стрельцы залповым огнем отбили все атаки татар и выговцев, нанеся им тяжелые потери. Следует признать, что отсутствие московских стрельцов на поле боя при Кушликовых горах сказалось на стойкости и дисциплине русской пехоты.

В 1655–1661 гг. московские стрельцы действовали на поле боя в одних боевых порядках с солдатами «нового строя». С точки зрения тактики московские стрелецкие приказы представляли собой лишенные пикинеров мушкетерские роты обычных европейских пехотных полков. В бою стрельцы и солдаты легко взаимодействовали, т. к. были обучены и сражались в рамках одной и той же европейской тактической модели – «нидерландской хитрости» (голландской батальонной тактики). От стрельцов и солдат-мушкетеров одинаково требовались стойкость и умение вести четкий залповый огонь. На поле боя стрельцы и солдаты легко и естественно взаимодействовали благодаря идентичному комплексу вооружения и тактической подготовки. Например, в 1657 г. в Стремянной приказ Якова Соловцова, солдатский полк Николая Баумана и Выборный солдатский полк Я. Колюбакина были выданы фитильные голландские мушкеты и бандалеры из одной партии, «закупленной в 166-м (1657/58)… комиссариюсом И. Гебдоном в Голландии и доставленной в Москву через Архангельскую область». Причем, по данным А. Малова, такие закупки и практика снабжения русской пехоты единообразным вооружением носили постоянный характер.

Как указывалось выше, обучение стрельцов и солдат-мушкетеров велось в рамках одной тактической модели. Например, в 1657 г. количество пороха для ученых стрельб отпускалось из Пушкарского приказа одинаковое с нормами, принятыми для московских стрельцов: «По мере вооружения полка организуется обучение, в первую очередь, стрельбе из мушкетов. В рамках исполнения программы обучения 3 сентября Устюжская четь направляет память в Пушкарский приказ о выдаче в полк для обучения стрельбе «зелья ручного» (пороха) и фитиля на 1800 чел. «против стрелецкой дачи, почему в прошлом во 165-м годе в августе для ученья ж дано стрельцом».

Нельзя не упомянуть о популярном мифе, связанном с отсутствием пикинеров в московских приказах. Бердыши, большие широколезвые топоры на длинных древках, которыми были вооружены московские стрельцы, были объявлены не просто гениальной находкой русских воевод, но оружием, с помощью которого стрельцы могли сочетать огневой бой и рукопашную схватку и с успехом противостоять западноевропейской пехоте. К сожалению, автор этого мифа не учел, что бердыши появились на вооружении московских стрельцов только в 1656 г. и долгое время существовали в стрелецком арсенале параллельно с европейскими шпагами «валлонского» типа. Бердыши, благодаря своей дешевизне, универсальности и оптимальному сочетанию убойности и легкого (1,5 кг) веса, окончательно вытеснили шпаги и сабли из комплекса вооружения стрельцов только в 1675 г.Марголин убедительно доказал, что московские стрельцы, никогда не имевшие пикинеров в своем составе, использовали для укрытия от вражеской кавалерии обозные телеги и даже окопы («закопи») еще в XVI в. В случае рукопашной стрельцы бились как штатным оружием, так и всем, что попало под руку, что совершенно не противоречило ни здравому смыслу, ни нормам устава «Учение хитрости ратного строения пехотных людей», рекомендовавшему пехотинцам ради спасения жизни использовать любой предмет снаряжения, от каски до «бандольера», а также собственные руки, ноги и зубы.

Как отмечал А. В. Малов, в России «в конце 1650-х – 1660-х типовой пехотный полк солдатского или/и драгунского строя состоял из 1000 солдат, разделенный на 10 рот. Несмотря на свою универсальность, делением на роты полковая структура солдатских полков и многих других полков нового строя не исчерпывается. Генеральские полки состояли из 2000–3000 нижних чинов и структурно делились на тысячи. Помимо разделения на тысячи и роты в структуре полков имелись промежуточные организационные подразделения – шквадроны из 3–6 рот каждая (обычно из пяти), во главе с майором или с подполковником». Солдатский полк «нового строя» организационно почти ничем не отличался от московского стрелецкого приказа. Приказы «первого десятка» также насчитывали по 1000 стрельцов, разделенных на 10 сотен, и также могли быть разделены на тактические группы по 2–3 сотни во главе с «полуголовой/полуполковником». Стартовой тактической единицей в стрелецких приказах считалась сотня, идентичная солдатской роте. В 1666 г. в Первом Выборном солдатском полку появляются собственные пушкари и полковая артиллерия, по образцу московских стрелецких приказов.

Разница в боеспособности московских стрельцов и солдат состояла в том, что стрельцы несли службу пожизненно, а солдаты – только во время войны. Поэтому у стрельцов было изначально больше условий, благоприятных для воспитания в воинах требуемой командованием стойкости и воинских умений. В солдатских полках многое зависело от старших офицеров. Такие командиры полков, как Н. Бауман, Н. Фанстаден или Т. Далиель, могли обеспечить необходимый уровень подготовки личного состава, однако такие полковники не были правилом в частях «нового строя». Поэтому во время боя солдатам была необходима некая опорная точка, «хребет» всего пехотного строя, которым и являлись московские стрельцы. Битвы при Верках, под Полонкой, на р. Басе, под Конотопом, на р. Суе, печальный пример битвы при Кушликовых горах, оборона Могилева и Киева, штурм Динабурга и осада Риги дают именно такие примеры.

В 1655–1661 гг. русское командование старалось использовать сочетание массовой пехоты «нового строя» со стойкими и хорошо обученными московскими стрелецкими приказами. В 1655 г. стрельцы и солдаты еще не смешиваются между собой. Но уже в 1656 г. происходят изменения, порядок, по которому московские приказы пополняли только за счет лучших городовых стрельцов и «вольных гулящих людей», стал меняться. Война вносила свои жесткие коррективы. Так, среди раненых при штурме Динабурга московских стрельцов значился «даточной человек из города Колпина». Это свидетельствует о факте, пусть даже единичном, зачисления в московский стрелецкий приказ человека, не только не имевшего отношения к стрельцам, но представителя податного сословия. Согласно «Соборному Уложению» 1649 г., подобные зачисления были строго запрещены. Но голова Василий Пушечников пошел на явное нарушение государственного закона, и это нарушение никак не отразилось на его дальнейшей карьере.

Возможно обоснованно утверждать, что в 1656 г., под влиянием таких факторов, как война, потери и кадровый голод, в московских стрелецких приказах, получавших пополнение из городовых приказов, начала складываться практика верстания в службу людей из податных сословий, на которую дьяки Приказа Тайных дел смотрели сквозь пальцы. Уже через год, в 1657 г., во время формирования Выборных полков «нового строя» эта практика трансформировалась в зачисление в состав московских стрельцов заслуженных солдат – выходцев из посадских и крестьян из распасованных полков «нового строя». «В ходе таких раскасований значительная часть личного состава, прошедшего обучение солдатскому и драгунскому строю у высокооплачиваемых наемных иноземных начальных людей и получившего боевой опыт в том или ином походе, из числа «неверстанных» солдат и драгун различного происхождения, объединенных в общую категорию «люди вольные», переводилась в московские и городовые стрельцы. Солдаты же из детей боярских, как и «нововерстанные за службу» – аноблированные солдаты, переводились в московские выборные полки солдатского строя».

Между солдатами и московскими стрельцами могли быть и были сословные противоречия из-за стрелецких привилегий, налоговых льгот, жалованья и высокого положения. В солдаты набирали не только крестьян и посадских, но и казаков и даже обедневших дворян, для которых перевод в стрельцы был бы поражением в сословных правах. В свою очередь, московские стрельцы, в силу своей внутрисословной и городовой корпорации, пронизанной родственными и деловыми связями, не были заинтересованы в появлении в своих рядах вчерашних солдат.

Но командование не противопоставляло стрельцов солдатам. Все факты боевой работы стрельцов и солдат говорят о плотном взаимодействии в любых условиях, будь то оборона (Могилев, Киев), штурмы (Динабург, Киселева гора), полевые сражения с успешным (Верки, Бася, Суя) и неудачным (Полонка) исходом.

В течение Тринадцатилетней войны боевая практика заставила царскую администрацию отказаться от пикинерских подразделений в полках «нового строя» и начать учет и сохранение солдат-ветеранов посредством создания Выборных полков и аноблирования солдат из податных сословий через зачисление в московские стрелецкие приказы. Тринадцатилетняя война инициировала процесс своеобразного слияния солдат «нового строя» и московских стрельцов. В дальнейшем этот процесс только усиливался.

А. В. Чернов противопоставлял «старый строй» «новому», полагая солдат началом регулярной армии в «петровском» понимании этого термина. В результате Тринадцатилетней войны несомненные черты «регулярства» приобрели как раз московские стрелецкие приказы, впитавшие в себя часть лучших солдатских кадров, и Выборные полки. Московские стрельцы перестали быть замкнутой внутрисословной кастой, что только улучшило их боеспособность. Тезис о противопоставлении московских стрельцов и солдат, «старого» и «нового строя» ввиду утраты стрельцами боеспособности, на котором настаивал А. В. Чернов, следует признать несостоятельным.

События Тринадцатилетней и русско-шведской войн дают основания утверждать, что в 1655–1661 гг. требования к боеспособности московских стрельцов (верность присяге, стойкость и меткая стрельба) являлись критериями боеспособности московского корпуса. Все факты участия стрельцов в основных полевых сражениях, штурмах, осадах и оборонах этих войн доказывают соответствие московских стрельцов упомянутым требованиям.

Стр. 114–119. Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Парадный вариант (для парада выдано дорогое холоднее оружие – сабля, а не штатная шпага или бердыш). Фото и реконструкция автора.

Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Боевой/походный вариант (штатное вооружение – бердыш, мушкет, снаряжение для стрельбы. Замок мушкета закрыт суконным цветным полунагалищем (лопастью, предохраняющей полку замка от пыли и воды). Фото и реконструкция автора.