Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Марти Андерсон увидел рекламный щит буквально перед тем, как окончательно вырубился Интернет. Первые перебои со связью начались месяцев восемь назад, и c тех пор Сеть лихорадило постоянно. Все были согласны, что это лишь вопрос времени, и все были согласны, что мы уж как-нибудь справимся и без глобальной Сети – в конце концов, ведь когда-то же мы без нее обходились! К тому же есть и другие проблемы. Например, массовое вымирание рыб и птиц. Или вот Калифорния: исчезает, исчезает и, наверное, скоро исчезнет вовсе.
Марти вышел из школы позднее обычного, потому что сегодня у него было родительское собрание, самое нелюбимое мероприятие учителей старших классов. На сегодняшнем сборище мало кто из родителей проявил интерес к обсуждению успеваемости (или неуспеваемости) своего малыша Джонни или малышки Дженни. Все обсуждали вероятный крах Интернета, уже окончательный крах, который навсегда сотрет их учетные записи в «Фейсбуке» и «Инстаграме». Никто не упомянул «Порнхаб», хотя Марти подозревал, что многие из родителей, присутствовавших на собрании – не только мужчины, но и женщины, – втайне оплакивали грядущую гибель этого сайта.
Обычно Марти возвращался домой по окружной автостраде, раз – и дома, но дорогу закрыли, потому что над Оттер-Криком обрушился мост. Это случилось четыре месяца назад, но никаких признаков ремонта не наблюдалось и по сей день; разве что въезды перегородили бело-оранжевыми деревянными барьерами, которые уже смотрелись обшарпанными и были исписаны всевозможными граффити.
В общем, окружную дорогу закрыли, и теперь Марти, как и всем остальным, кто жил на восточной окраине города, приходилось тащиться через весь центр, чтобы попасть домой на Сидер-Корт. Сегодня благодаря родительскому собранию он вышел с работы не в три, а в пять, в самый час пик. Значит, дорога, которая в старые добрые времена заняла бы минут двадцать, сегодня займет в лучшем случае час. Может быть, даже больше, поскольку многие светофоры тоже благополучно накрылись. Весь город больше стоял, чем ехал, под раздраженное бибиканье, визг тормозов, легкие столкновения бамперами и демонстрации средних пальцев. На пересечении Мэйн-стрит и Маркет-стрит Марти застрял в пробке на десять минут, и у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть рекламный щит на крыше здания Трастового банка Среднего Запада.
Еще вчера там красовалась реклама авиакомпании, «Дельты» или «Юго-западных авиалиний», Марти точно не помнил. Сегодня счастливых улыбчивых стюардесс заменил фотопортрет какого-то круглолицего мужика в очках в черной оправе, под цвет черных, аккуратно уложенных волос. Мужик сидел за столом, держа в руке ручку. Без пиджака, но при галстуке и в ослепительно-белой рубашке. На руке, державшей ручку, виднелся шрам в форме полумесяца, почему-то не заретушированный. Мужчина на снимке, с виду – типичный бухгалтер, радостно улыбался, взирая с крыши высокого здания на дорожную пробку внизу. У него над головой шла надпись большими синими буквами: «ЧАРЛЗ КРАНЦ». Внизу, под столом, красными буквами было написано: «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»
Марти никогда в жизни не слышал о Чарлзе «Чаке» Кранце, но предположил, что тот был большой шишкой в Трастовом банке Среднего Запада, раз его выход на пенсию отметили именной фотографией на освещенном прожекторами рекламном щите размером как минимум пятнадцать на пятьдесят футов. И фотографию наверняка взяли старую, потому что, если человек проработал на одном месте почти сорок лет, он сейчас должен быть седым.
– Или лысым, – пробормотал Марти, пригладив ладонью свою собственную редеющую шевелюру. Минут через пять у него появилась возможность вклиниться в узкий просвет, на секунду открывшийся в плотном потоке машин на главном городском перекрестке. Он кое-как втиснул свой «приус» в эту тесную брешь, внутренне подобравшись в ожидании столкновения и старательно не обращая внимания на потрясавшего кулаком мужика, который чуть было в него не впилился, но все же успел вовремя затормозить.
На съезде с Мэйн-стрит он опять угодил в пробку – и снова чуть не попал в аварию. К тому времени, когда Марти добрался до дома, он и думать забыл о рекламном щите. Он въехал в гараж, нажал кнопку, закрывавшую дверь, а потом пару минут просто сидел в машине, глубоко дышал и старался не думать о том, что завтра утром ему предстоит ехать в школу через ту же полосу препятствий. Но окружная дорога закрыта, так что выбора нет. Хотя можно вообще не ходить на работу, а взять больничный (которых у Марти и так накопилось изрядно), и конкретно сейчас он к тому и склонялся.
– И я такой не один, – сообщил он пустому гаражу. Он точно знал, что так и есть. Согласно «Нью-Йорк таймс» (которую Марти читал по утрам на планшете, если работал Интернет), прогулы сейчас – распространенное явление во всем мире.
Одной рукой он подхватил стопку книг, другой – свой старый потертый портфель. Портфель, набитый тетрадями на проверку, был тяжелым. Марти выбрался из машины и закрыл дверь пятой точкой. При виде собственной тени, изобразившей на стене что-то вроде движения в зажигательном танце, он расхохотался. И сам испугался собственного смеха; в эти трудные дни смех был в большом дефиците. Затем он уронил на пол половину книг, что положило конец всем зачаткам хорошего настроения.
Марти подобрал «Введение в американскую литературу» и «Четыре новеллы» (в десятом классе сейчас проходили «Алый знак доблести») и вошел в дом. Едва он сгрузил свою ношу на кухонный стол, зазвонил телефон. Разумеется, стационарный; мобильной связи сейчас почти не было. Марти не раз тихо радовался, что не отказался от стационарного телефона. В отличие от многих своих коллег, которые перешли исключительно на мобильные. Эти ребята попали крепко: подключить городской номер за последний год… забудьте об этом. Раньше восстановят разрушенный мост на окружной дороге, чем ты дождешься, когда подойдет твоя очередь, и даже стационарная телефонная связь теперь постоянно сбоила.
Определитель номера уже давно не работал, но Марти и так знал, кто звонит. Он взял трубку и сразу сказал:
– Привет, Фелисия.
– Где тебя носит? – спросила бывшая жена. – Я пытаюсь тебе дозвониться уже целый час!
Марти рассказал о родительском собрании и о долгой дороге домой.
– У тебя все нормально?
– Будет нормально, как только поем. Как ты сама, Фели?
– Да вроде справляюсь, но сегодня у нас еще шестеро.
Марти не стал переспрашивать, что за шестеро. Все и так было ясно. Фелисия работала медсестрой в главной городской больнице, где медицинский персонал теперь называл себя Бригадой Самоубийц.
– Сочувствую.
– Примета времени.
Он буквально увидел, как она пожимает плечами, хотя два года назад – когда они еще были женаты – шесть самоубийств за день лишили бы Фели покоя и сна. Но, кажется, человек ко всему привыкает.
– Марти, ты принимаешь лекарство от язвы? – Не дожидаясь ответа, она быстро продолжила: – Я не придираюсь. Просто я за тебя беспокоюсь. Если мы развелись, это не значит, что мне все равно.
– Да, я знаю. И я принимаю лекарство. – Он сказал правду, но не всю правду, потому что прописанный доктором «Карафат» было уже не достать и пришлось перейти на «Прилосек». Однако Марти не стал уточнять, чтобы не волновать Фели. Потому что ему тоже было не все равно. На самом деле после развода их отношения стали гораздо лучше. У них даже случался периодический секс, хоть и не частый, зато чертовски хороший. – Мне приятно, что ты за меня беспокоишься.
– Правда?
– Да, мэм. – Он открыл холодильник. Выбор был небогат, но еще оставались сосиски, немного яиц, баночка черничного йогурта, который Марти решил приберечь на перекус перед сном. И три банки пива.
– Хорошо. Много родителей пришло на собрание?
– Больше, чем я ожидал, но меньше обычного. В основном говорили об Интернете. Они почему-то решили, что я должен знать, почему он лагает. Приходилось постоянно им напоминать, что я учитель английского, а не айтишник.
– Ты же знаешь о Калифорнии, да? – Она понизила голос, словно это был большой секрет.
– Ага.
Утром случилось очередное землетрясение, уже третье за месяц и самое мощное из трех, в результате чего еще один громадный кусок Золотого штата обрушился в Тихий океан. Хорошая новость: почти всех жителей того региона успели эвакуировать. Плохая новость: сотни тысяч беженцев устремились на восток, так что Невада стала одним из самых густонаселенных штатов. Бензин в Неваде стоит уже двадцать баксов за галлон. Оплата только наличными, при условии, что он вообще есть на заправке.
Марти схватил полупустую бутылку молока, понюхал и отпил прямо из горлышка, несмотря на чуть подозрительный запашок. Хотелось выпить чего-нибудь крепкого, но он знал по горькому опыту (и бессонным ночам), что сперва надо что-то закинуть в желудок.
Он сказал:
– Кстати, родители, которые все же пришли на собрание, больше переживали за Интернет, чем за калифорнийские землетрясения. Наверное, потому, что главные зерновые районы пока еще держатся.
– Да, но как долго они продержатся? Я слышала, какой-то ученый на Эн-пи-ар говорил, что Калифорния отслаивается, как старые обои. И в Японии затопило еще один реактор, сегодня днем. Сообщают, что его отключили и все хорошо, но мне что-то не верится.
– Ты циничная женщина.
– Мы живем в циничные времена, Марти. – Она замялась. – Кто-то считает, что близится конец света. И не только религиозные психи. Уже не только. Это тебе говорит действительный член Бригады Самоубийц в главной городской больнице. Сегодня мы потеряли шестерых, но еще восемнадцать мы вытащили. Преимущественно благодаря «Налоксону». Но… – Она снова понизила голос. – Запасы почти на исходе. Я случайно подслушала, как старший фармацевт говорил, что к концу месяца ничего не останется.
– Это очень хреново, – отозвался Марти, глядя на свой портфель. Все эти задания, которые надо проверить. Все орфографические ошибки, которые надо исправить. Все придаточные предложения, обособленные как попало, все невнятные выводы, которые только и ждут, чтобы их подчеркнули красным. Компьютерные помощники вроде спеллчекера и многочисленных приложений для проверки правописания явно не помогают. Он еще даже не начал проверку работ, а уже чувствовал себя выжатым как лимон. – Слушай, Фели, мне надо заняться делами. Проверить контрольные и сочинения по «Починке стены». – Он представил всю мутотень, с которой ему предстояло разбираться в этих сочинениях, и почувствовал себя стариком.
– Хорошо, – сказала Фелисия. – Я позвонила… просто поболтать.
– Вас понял. – Марти открыл буфет, достал бутылку бурбона, но не стал наливать сразу. Решил дождаться, когда Фели положит трубку, иначе она услышит звук льющейся жидкости и сразу поймет, чем он тут занимается. У жен хорошо развита интуиция; у бывших жен интуиция работает, как высокочувствительный радар.
– Можно, я скажу, что люблю тебя? – спросила она.
– Только если мне можно будет сказать то же самое, – ответил Марти, водя пальцем по этикетке на бутылке бурбона: «Начало времен». Отличная марка, подумал он, в преддверии конца света.
– Я люблю тебя, Марти.
– Я тебя тоже люблю.
Отличный способ завершить разговор, но она не спешила класть трубку.
– Марти?
– Что, милая?
– Мир катится в тартарары, и все, что мы можем сказать: «Это очень хреново». Может, мы катимся в тартарары вместе с ним.
– Может быть, – сказал Марти, – но Чак Кранц выходит на пенсию, так что, наверное, все не так плохо.
– Тридцать девять прекрасных лет, – отозвалась она со смехом.
Он поставил бутылку с молоком на стол.
– Ты тоже видела рекламный щит?
– Нет, я слышала объявление по радио. В той программе на Эн-пи-ар, о которой я говорила.
– Если на Эн-пи-ар стали пускать рекламу, тогда это точно конец света, – сказал Марти. Она опять рассмеялась, и ему было приятно слышать ее смех. – Ты, кстати, не знаешь, почему все так носятся с этим Кранцем? Я видел его фотографию: типичный бухгалтер. И я никогда раньше о нем не слышал.
– Понятия не имею. Мир полон тайн и загадок. Не пей ничего крепкого, Марти. Я знаю, что ты задумал. Возьми лучше пиво.
Он не рассмеялся, но улыбнулся, положив трубку. Радар бывшей жены. Высокочувствительный. Марти убрал «Начало времен» обратно в буфет и достал из холодильника пиво. Поставил вариться сосиски и, пока закипала вода, пошел в кабинет проверить, не очухался ли Интернет.
Интернет, как ни странно, работал, и даже как будто немного шустрее обычного. Марти зашел на «Нетфликс», собираясь за ужином пересмотреть какую-нибудь из серий «Во все тяжкие» или «Прослушки». Подборка рекомендованных для просмотра программ на главной странице не изменилась со вчерашнего вечера (еще недавно эти подборки менялись почти ежедневно), но прежде чем Марти успел решить, кто из злодеев составит ему компанию на сегодняшний вечер, Уолтер Уайт или Стрингер Белл, страница исчезла, и на экране зажглась надпись «ПОИСК СЕТИ» вместе с маленьким вращающимся кружком.
– Твою мать, – сказал он. – Что за хре…
Кружок пропал, и экран снова ожил. Только это была не главная страница «Нетфликса», а все тот же Чарлз Кранц, сидящий за письменным столом, улыбающийся и держащий ручку в руке со шрамом на тыльной стороне кисти. «ЧАРЛЗ КРАНЦ, – было написано сверху, а снизу: – 39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»
– Кто ты такой, Чаки? – спросил Марти вслух. – Что ты за хрен?
А потом, словно его дыхание задуло весь Интернет, как свечку на праздничном торте, картинка исчезла, сменившись надписью: «СОЕДИНЕНИЕ ПРЕРВАНО».
В тот вечер Сеть так и не поднялась. Как и половина Калифорнии (а скоро будет три четверти), Интернет приказал долго жить.
Небо – вот первое, что заметил Марти на следующий день, когда утром выехал из гаража. Когда он в последний раз видел такое чистое, ослепительно-синее небо? Месяц назад? Полтора? В последнее время небо было почти постоянно затянуто тучами, и почти постоянно шел дождь (иногда просто морось, иногда полноценные ливни), а в те редкие дни, когда тучи все-таки расходились, небо заволакивал мутный дым от пожаров на Среднем Западе. Огонь выжег почти всю Айову и почти всю Небраску и теперь наступал на Канзас, гонимый порывистыми штормовыми ветрами.
Вторым, что Марти заметил, выехав из гаража, был сосед Гас Уилфонг, который устало брел по улице со своим гигантским ланчбоксом, стучавшим по его бедру. Гас был в хаки, но при галстуке. Он служил старшим инспектором в городском департаменте жилищно-коммунального хозяйства. И хотя было еще совсем рано, всего лишь четверть восьмого, он уже казался усталым и раздраженным, как это бывает после долгого и нервного рабочего дня. И кстати, почему Гас шел к дому? И почему…
Марти опустил стекло.
– Где твоя машина?
Гас невесело хохотнул.
– Припаркована у тротуара на середине Мэйн-стрит-хилл, вместе с сотней других. – Он шумно выдохнул. – Уф, уже и не помню, когда я в последний раз прошагал три мили. Что, наверное, характеризует меня не с лучшей стороны. Если ты собираешься в школу, дружище, придется ехать в объезд по Одиннадцатому шоссе и давать кругаля по Девятнадцатому. Двадцать миль, не меньше, и наверняка будут пробки. К обеду, может, и доберешься, но я не уверен.
– А что случилось?
– Провал грунта на пересечении Мэйн-стрит и Маркет-стрит. Почти весь перекресток ухнул под землю. Наверное, из-за недавних дождей, но больше из-за плохого обслуживания, я так думаю. Слава богу, это не мой отдел. Там на дне – машин двадцать, если не тридцать, и кое-кто из людей в этих машинах… – Он покачал головой. – Они уже не вернутся.
– Боже, – пробормотал Марти. – Я проезжал там вчера. Вечером стоял в пробке.
– Радуйся, что не сегодня утром. Можно, я посижу у тебя в машине? Буквально минутку. Я что-то выдохся, пока шел, а Дженни меня проводила и опять легла спать. Неохота ее будить, особенно такими новостями.
– Да, конечно, садись.
Гас уселся в машину.
– Все очень плохо, дружище.
– Все очень хреново, – согласился Марти. То же самое он сказал Фелисии вчера. – В общем, улыбаемся и машем.
– Мне что-то не хочется улыбаться, – сказал Гас.
– Думаешь взять сегодня отгул?
Гас поднял руки и хлопнул по крышке лежавшего на коленях ланчбокса.
– Даже не знаю. Может, сделаю пару звонков, вдруг кто-то меня подвезет, но что-то я сомневаюсь.
– Если возьмешь выходной, не планируй смотреть кино на «Нетфликсе» или «Ютьюбе». Интернет снова умер, и мне что-то подсказывает, что уже навсегда.
– Как я понимаю, ты в курсе насчет Калифорнии? – спросил Гас.
– Утром я не включал телевизор. Немного проспал. – Марти помедлил. – Да и не хотелось включать, если честно. Есть какие-то новости?
– Да. Обрушилась вся. – Гас на секунду задумался. – Ну… говорят, двадцать процентов Северной Калифорнии еще держится, что означает, как я понимаю, процентов десять, но все регионы, производящие продовольствие… В общем, их больше нет.
– Это ужасно.
Да, это было ужасно, но вместо ужаса, страха или печали Марти чувствовал только тупое, тоскливое оцепенение.
– Очень верно замечено, – согласился с ним Гас. – Особенно если учесть, что весь Средний Запад выгорает дотла, а южная половина Флориды превратилась в сплошное болото, пригодное для жизни разве аллигаторам. Надеюсь, у тебя есть запасы продуктов, потому что все наши главные продовольственные регионы накрылись. Как и по всей Европе. В Азии уже голод. Миллионы погибших. И бубонная чума, как я слышал.
Они сидели в машине на подъездной дорожке у дома Марти и наблюдали, как люди бредут по улице. Все они шли из центра, многие мужчины – в костюмах и при галстуках. Какая-то женщина в элегантном розовом костюме шла в кроссовках, держа в руке туфли. Марти подумал, что ее, кажется, зовут Андреа как-то-там. Она жила на соседней улице. Фелисия вроде бы говорила, что она работает в Трастовом банке Среднего Запада.
– И пчелы, – продолжил Гас. – Пчелы начали гибнуть еще лет десять назад, а теперь вымерли окончательно. Кроме нескольких ульев где-то в Южной Америке. Нет больше меда. А если нет пчел, значит, некому опылять те немногие поля, что остались…
– Прошу прощения, – сказал Марти, выскочил из машины и побежал следом за женщиной в розовом костюме. – Андреа? Вы Андреа?
Та настороженно обернулась к нему и подняла руку, в которой держала туфли, словно готовясь ударить его острой шпилькой. Марти ее понимал: нынче по улицам бродило немало психов. Он остановился шагах в пяти от нее.
– Я муж Фелисии Андерсон. – Точнее, бывший муж, но просто «муж» звучало не так опасно. – Кажется, вы с ней знакомы.
– Да, мы знакомы с Фелисией. Мы с ней входили в комитет соседского дозора. Вы хотели о чем-то спросить, мистер Андерсон? Мне пришлось тащиться пешком из центра, моя машина застряла в пробке, вероятно, навсегда. А наш банк… кренится.
– Кренится, – повторил Марти и представил себе Пизанскую башню с гигантской фотографией Чака Кранца на верхушке.
– Наше здание оказалось на самом краю провала. Оно еще не упало, но, мне кажется, долго не продержится. Как я понимаю, работы я точно лишилась, по крайней мере, в центральном офисе, но, если честно, мне все равно. Сейчас я хочу поскорее вернуться домой и отдохнуть.
– Я хотел спросить о рекламном щите на крыше вашего банка. Вы его видели?
– Как можно было его не увидеть? Я там работаю. И я видела граффити по всему городу… «Мы тебя любим, Чак», «Чак в нашем сердце», «Чак навсегда». И рекламные заставки на телеканалах.
– Правда? – Марти вспомнил вчерашнюю заставку на «Нетфликсе» перед тем, как Интернет окончательно сдох. Он не придал ей особого значения, просто очередная особенно неприятная всплывающая реклама.
– Ну, на местных каналах уж точно. Может, на кабельных по-другому, но у нас больше нет кабельного телевидения. Отключилось еще в июле.
– У нас тоже. – Раз уж он не сказал сразу, что никаких «нас» больше нет, лучше придерживаться изначальной легенды. – Только Восьмой и Десятый каналы.
Андреа кивнула.
– Где реклама автомобилей? Где реклама «Эликвиса» и мебельных дискаунтеров? Ничего не осталось. Только сплошной Чарлз Кранц. Тридцать девять прекрасных лет. Спасибо, Чак. Держится на экране не меньше минуты, а дальше все снова идет по программе. Очень странно, но что нынче не странно? А теперь я действительно очень хочу домой.
– Этот Чарлз Кранц, он работает в вашем банке? Выходит на пенсию в вашем банке?
Она секунду помедлила и побрела к дому, держа в руке туфли, которые не понадобятся ей сегодня. И, возможно, уже никогда.
– Я понятия не имею, кто такой этот Чарлз Кранц. Может быть, он работал в головном офисе в Оклахоме. Хотя, насколько я знаю, Оклахома теперь превратилась в одно сплошное пепелище.
Марти молча смотрел ей вслед. Как и Гас Уилфонг, который присоединился к нему. Чуть погодя Гас кивком указал на угрюмый парад служащих, лишенных возможности попасть на работу: в магазины и банки, в рестораны и курьерские службы.
– Они похожи на беженцев, – заметил он.
– Да, – согласился Марти. – Действительно похожи. Помнишь, ты спрашивал о запасах еды?
Гас кивнул.
– У меня неплохой запас банок супа. Есть басмати и несколько упаковок рисовой смеси. Плюс еще несколько упаковок кукурузных хлопьев. Наверное, с полдюжины замороженных «быстрых» обедов и полпинты мороженого.
– Ты вроде как не особо волнуешься.
Марти пожал плечами.
– Какой смысл волноваться?
– Вот что интересно, – сказал Гас. – Поначалу мы все волновались. Все хотели знать, что происходит. Народ отправился протестовать в Вашингтон. Помнишь, когда повалили забор вокруг Белого дома, и полиция застрелила нескольких студентов?
– Ага.
– В России свергли правительство. Случилась четырехдневная война между Индией и Пакистаном. В Германии появился вулкан, я тебя умоляю – в Германии ! Мы все твердили друг другу, что все вскоре уляжется, только оно почему-то не улеглось.
– Да, – сказал Марти. Он только что встал, но уже чувствовал себя очень уставшим. Очень, очень уставшим. – Не улеглось. Наоборот, разошлось.
– И все эти самоубийства.
Марти кивнул.
– Фелисия говорит, у них каждый день новые поступления.
– Я думаю, самоубийства пойдут на спад, – сказал Гас. – Люди будут просто ждать.
– Чего ждать?
– Конца, дружище. Конца всего. Мы проходим все стадии горя, ты разве не понял? И теперь мы уже на последней. Принятие.
Марти ничего не сказал. Он просто не знал, что сказать.
– Уже никто не проявляет особенного любопытства. И все это… – Гас обвел улицу широким жестом. – Все обрушилось ни с того ни с сего. В смысле, мы знали, что экология летит к чертям – думаю, даже правые маразматики втайне так думали, – но тут мы имеем шестьдесят вариантов дерьма, причем все разом. – Он посмотрел на Марти почти умоляющим взглядом. – Сколько времени нам остается? Год? Четырнадцать месяцев?
– Да, – согласился Марти. – Все очень хреново.
Других слов у него не нашлось.
Сверху донесся какой-то гудящий звук, и они оба подняли глаза. Муниципальный аэропорт теперь почти не принимал пассажирские авиалайнеры, но это был маленький самолет, который метался по непривычно чистому небу и пускал из хвоста белую струю. Следуя за самолетом, дым (или какое-то химическое вещество) складывался в огромные буквы.
– Ого! – Гас запрокинул голову к небу. – Самолет, пишущий дымом. С детства их не видел.
«ЧАРЛЗ», – написал самолет. Потом: «КРАНЦ». А затем – как и следовало ожидать – «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ». Имя уже начало расплываться, пока самолет выписывал в небе: «СПАСИБО, ЧАК!»
– Что за хрень? – сказал Гас.
– Я вот тоже хотел спросить, – отозвался Марти.
Марти не завтракал, а потому, вернувшись в дом, разогрел себе в микроволновке один из готовых замороженных обедов – куриный пирог от «Мэри Каллендер». Он взял тарелку в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Но на обоих каналах из тех двух, что еще не прекратили вещание, висела статичная картинка: фотография Чарлза «Чака» Кранца, сидящего за столом с ручкой в руке в постоянной готовности. Марти таращился на нее, пока ел пирог, потом выключил идиотский ящик и снова лег спать. Ему показалось, что так будет разумнее всего.
Он проспал почти до вечера, и хотя ему не снилась Фелисия (во всяком случае, он не помнил, чтобы она ему снилась), проснулся с мыслями о ней. Ему захотелось увидеться с Фели и напроситься к ней на ночь. А может, и вовсе остаться. Шестьдесят вариантов дерьма, сказал Гас, причем все разом. Если это и вправду конец, не хотелось встретить его в одиночестве.
До Харвест-Акра, уютного микрорайона, где теперь жила Фелисия, было всего три мили, и Марти не стал рисковать выезжать на машине, а решил прогуляться пешком, для чего облачился в спортивный костюм и кроссовки. День близился к вечеру, но все равно было солнечно и тепло, на чистом небе – по-прежнему ни облачка, на улицах полно народу. Кто-то наслаждался погожим деньком, однако большинство прохожих угрюмо смотрели себе под ноги. Почти никто не разговаривал, даже те, кто шагали вдвоем или втроем.
На Парк-драйв, одной из главных магистралей восточной части города, все четыре полосы были забиты машинами, преимущественно пустыми. Лавируя между застывшими автомобилями, Марти перешел на другую сторону и увидел пожилого мужчину в твидовом костюме и фетровой шляпе. Он сидел на краю тротуара и выбивал трубку в ливневую решетку. Заметив, что Марти за ним наблюдает, старик улыбнулся:
– Вот присел отдохнуть. Ходил в центр, хотел посмотреть на обвалившийся перекресток, сфотографировал на телефон. Подумал, может быть, местные телеканалы заинтересуются, но, похоже, эфир приказал долго жить. Везде только фотографии этого Кранца.
– Да, – сказал Марти. – Сплошной Чак, уже непрерывно. Вы, случайно, не знаете…
– Нет. Я поспрашивал у людей. Никто не знает. Похоже, этот загадочный Кранц – прямо Оз Апокалипсиса.
Марти рассмеялся.
– А куда вы идете, сэр?
– В Харвест-Акр. Славное место. На отшибе, вдали от людской суеты. – Он достал из кармана кисет с табаком и принялся вновь набивать трубку.
– И я туда же. Там живет моя бывшая жена. Может быть, пойдем вместе?
Пожилой джентльмен, поморщившись, поднялся.
– Только если вы пообещаете не спешить. – Он раскурил трубку, выдохнул облачко дыма. – Артрит. Я пью таблетки, но они уже почти не помогают.
– Это очень хреново, – сказал Марти. – Вы задавайте темп, а я подстроюсь.
Старик шел очень медленно. Его звали Сэмюэл Ярбро. Он был владельцем и управляющим «Бюро ритуальных услуг Ярбро».
– Но моя настоящая страсть – метеорология, – поведал он. – В юности я мечтал стать ведущим прогноза погоды на телеканале, может быть, даже на каком-нибудь из центральных, но туда берут в основном молодых женщин с вот такими… – Он изобразил руками пышную женскую грудь. – Однако я держу руку на пульсе, читаю журналы и могу рассказать кое-что интересное. Если хотите послушать.
– Конечно, хочу.
Они подошли к автобусной остановке. На спинке скамейки было написано черными буквами по трафарету: «ЧАРЛЗ «ЧАК» КРАНЦ. 39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!» Сэм Ярбро присел на скамейку и похлопал по сиденью рядом с собой. Марти сел. Как раз с подветренной стороны от трубки Ярбро, но Марти не возражал. Ему нравился запах.
– Все говорят, в сутках двадцать четыре часа, так? – спросил Ярбро.
– И семь дней в неделе. Это знают все, даже дошкольники.
– И все ошибаются. В астрономических сутках было двадцать три часа пятьдесят шесть минут. Плюс несколько секунд.
– Было?
– Вот именно. По моим расчетам – и я могу подтвердить их аккуратность, – теперь в сутках двадцать четыре часа две минуты. Понимаете, что это значит, мистер Андерсон?
Марти задумался.
– Хотите сказать, вращение Земли замедляется?
– Именно. – Ярбро вынул изо рта трубку и указал ею на бредущих мимо прохожих. Уже смеркалось, и людей на улицах стало меньше. – Держу пари, большинство этих ребят полагает, что все наши бедствия и катастрофы имеют единственную причину: безответственное отношение к природе. Но это не так. Я первым готов признать, что мы обращались с нашей матерью Землей – да, она наша мать, – так вот, мы с ней обращались из рук вон плохо и, безусловно, над ней надругались, если и вовсе не изнасиловали, но это мелочь в масштабах Вселенной. Мелочь . Нет, то, что сейчас происходит… тут все гораздо серьезнее, чем просто экологический кризис.
– Может, во всем виноват Чак Кранц, – сказал Марти.
Ярбро удивленно взглянул на него, а затем рассмеялся.
– Все завязано на него, да? Чак Кранц выходит на пенсию, и все население Земли и сама Земля тоже отходят от дел вместе с ним? Вы так считаете?
– Ну, кто-то же должен быть крайним, – улыбнулся Марти.
Сэм Ярбро встал, положил ладонь на поясницу и, поморщившись, выпрямился.
– Прошу меня извинить, мистер Спок, но это нелогично. В рамках человеческого существования тридцать девять лет – большой срок, можно сказать, половина жизни, однако последний ледниковый период произошел намного раньше. Я уж не говорю об эре динозавров. Ну что, бредем дальше?
Они побрели дальше, их длинные тени тянулись перед ними. Марти мысленно ругал себя за то, что проспал такой замечательный день. Ярбро шел еще медленнее, чем прежде. Когда они наконец добрались до кирпичной арки на входе в Харвест-Акр, старый владелец похоронного бюро снова присел на скамейку.
– Пожалуй, я посижу, полюбуюсь закатом, пока боль не утихнет. Вы не составите мне компанию?
Марти покачал головой:
– Я, пожалуй, пойду.
– Да, к бывшей жене, – сказал Ярбро. – Понимаю. Что ж, было приятно с вами пообщаться, мистер Андерсон.
Марти шагнул было под арку, затем обернулся.
– И все-таки этот Чарлз Кранц что-то значит. Я в этом уверен.
– Возможно, вы правы, – ответил Сэм, попыхивая трубкой. – Но замедление вращения Земли… с этим ничто не сравнится, друг мой.
Главная улица Харвест-Акра представляла собой изящную параболу, усаженную деревьями, от которой во все стороны расходились улочки поменьше. Фонари, всегда напоминавшие Марти иллюстрации в книгах Диккенса, уже зажглись и сияли лунным светом. На подходе к Ферн-лейн, где жила Фелисия, Марти увидел девочку, выехавшую на роликах из-за угла. Она была в широких красных шортах и майке с чьим-то портретом, может быть, рок-звезды или рэпера. На вид девочке было лет десять-одиннадцать, и Марти ужасно обрадовался ее появлению. Ребенок на роликах – что может быть нормальнее в этот безумный день? Этот безумный год ?
– Привет, – сказал он.
– Привет, – отозвалась девочка, но изящно развернулась, очевидно, готовясь дать деру, если окажется, что Марти – маньяк-педофил из тех, о которых ее, без сомнения, предупреждала мать.
– Я иду в гости к бывшей жене, – сказал Марти, не сходя с места. – Ее зовут Фелисия Андерсон. Или, может быть, Гордон. Это ее девичья фамилия. Она живет на Ферн-лейн. Дом девятнадцать.
Девочка вновь развернулась, легко и проворно. Попробуй Марти проделать нечто подобное, точно грохнулся бы на пятую точку.
– По-моему, я вас уже видела. Синий «приус»?
– Да, это мой.
– Если она бывшая жена, зачем вы идете к ней в гости?
– Она мне по-прежнему нравится.
– Вы не ссоритесь?
– Раньше ссорились. А когда развелись, подружились.
– Мисс Гордон иногда угощает нас с Ронни имбирным печеньем. Ронни – это мой младший брат. Я больше люблю «Орео», но…
– Но печенье так здорово хрустит, да? – улыбнулся Марти.
– Нет, оно не хрустит. Пока не начнешь жева…
Фонари разом погасли, и бульвар погрузился во тьму. Свет во всех окнах тоже погас. В городе и раньше случались перебои с электричеством, однажды света не было восемнадцать часов, но энергоснабжение всегда восстанавливалось. Марти сомневался, что оно восстановится на этот раз. Может, и восстановится, но у него было предчувствие, что электричество, которое он (как и все остальные) всю жизнь принимал как данность, отрубилось уже окончательно, следом за Интернетом.
– Вот засада, – сказала девочка.
– Иди домой, – посоветовал Марти. – Без фонарей темновато кататься на роликах.
– Мистер? Все будет хорошо?
Своих детей у Марти не было, но он двадцать лет проработал учителем в школе и был убежден, что детям надо говорить правду, когда им уже есть шестнадцать, а когда они младше, как эта девчушка, зачастую правильнее будет солгать.
– Конечно.
– Смотрите! – Она указала на что-то пальцем.
Он проследил взглядом за направлением ее дрожащего пальчика. В темном эркерном окне углового дома на углу Ферн-лейн медленно проявилось лицо, сложенное из теней и светящихся белых линий, как эктоплазма на спиритическом сеансе. Улыбка на круглом лице. Очки в черной оправе. Ручка в руке. Сверху надпись: «ЧАРЛЗ КРАНЦ». Снизу: «39 ПРЕКРАСНЫХ ЛЕТ! СПАСИБО, ЧАК!»
– И так повсюду, – прошептала девочка.
Она не ошиблась. Чак Кранц проступал в каждом окне всех домов на Ферн-лейн. Марти оглянулся и увидел светящуюся дугу из лиц Чака Кранца, протянувшуюся вдоль всей главной улицы микрорайона. Дюжины Чаков, может быть, сотни. Тысячи, если подобное происходило по всему городу.
– Иди домой. – Марти больше не улыбался. – Иди домой к маме и папе, малышка. Иди быстрее.
Она укатила прочь, колеса роликов шелестели по тротуару, волосы развевались за спиной. Марти смотрел ей вслед, пока ее красные шорты не растворились в сгущавшемся сумраке.
Он быстро пошел в ту же сторону, куда умчалась девочка, под взглядом улыбчивого Чарлза «Чака» Кранца в каждом окне. Чака в его белой рубашке и темном галстуке. Ощущение было не из приятных: словно за ним наблюдала толпа призрачных клонов. Марти был рад, что на небе не видно луны; а что, если бы лицо Чака Кранца появилось еще и на ней? Как бы он справился с этим ?
У дома номер 13 он не выдержал и сорвался на бег. Подбежал к дому Фелисии, крошечному двухкомнатному коттеджу, и постучал в дверь. Подождал, вдруг испытав уверенность, что она еще не вернулась с работы, может, осталась на вторую смену, но потом услышал ее шаги. Дверь распахнулась. Фели держала в руке свечу, озарявшую ее испуганное лицо.
– Марти, слава богу. Ты их видишь?
– Да.
В ее окне он тоже был. Чак Кранц. Улыбающийся. С виду – типичный бухгалтер. Человек, который и мухи не обидит.
– Они появились… сами собой!
– Я знаю. Я видел.
– Только здесь, у нас?
– Мне кажется, повсюду. Мне кажется, это почти…
Она обняла его, затащила в дом, и он был рад, что она не дала ему договорить это последнее слово: конец .
Дуглас Битон, профессор философии на кафедре философии и религии в Колледже Итаки, сидит в больничной палате и ждет, когда умрет муж его сестры. Тишину нарушает лишь непрерывное бип… бип… бип… кардиомонитора и медленное, затрудненное дыхание Чака. Почти все аппараты уже отключены.
– Дядя?
Дуг оборачивается и видит в дверях Брайана, в школьной куртке и с рюкзаком.
– Тебя отпустили с уроков?
– Да. Мама мне написала, что дает разрешение на отключение от аппаратов поддержки. Они уже?…
– Да.
– Когда?
– Час назад.
– А где мама?
– В часовне внизу. Молится за его душу.
И, наверное, молится еще и том, чтобы это было правильное решение, думает Дуг. Потому что это действительно непростое решение, и даже если священник тебе говорит, да, так можно и нужно и пусть Бог позаботится об остальном, все равно есть ощущение, что это неправильно.
– Мы договорились, что я сразу ей напишу, когда мне покажется, что он… – Дуг беспомощно пожимает плечами.
Брайан подходит к койке и смотрит на белое, неподвижное лицо отца. Сейчас, без строгих очков в черной оправе, папа выглядит совсем юным. Уж точно не таким взрослым, чтобы иметь сына-девятиклассника. Он сам похож на мальчишку из старших классов. Брайан берет папину руку и легонько целует шрам-полумесяц на тыльной стороне кисти.
– Такие молодые, как он, не должны умирать, – говорит Брайан, понизив голос, словно отец может его услышать. – Господи, дядя Дуг, ему прошлой зимой только исполнилось тридцать девять!
– Присядь, – говорит Дуг, похлопав по стулу рядом с собой.
– Это мамино место.
– Когда она придет, ты его ей уступишь.
Брайан снимает рюкзак и садится.
– Как по-твоему, сколько ему осталось?
– Врачи говорят, это может случиться в любую минуту. Скорее всего сегодня. Ты ведь знаешь, что его держали на аппарате искусственного дыхания. И кормили внутривенно. Ему… Брайан, ему не больно. Уже не больно.
– Глиобластома, – с горечью произносит Брайан. Он смотрит на дядю мокрыми от слез глазами. – Почему Бог забирает папу? Объясни мне, дядя Дуг.
– Не могу. Пути Господни неисповедимы. Это великая тайна.
– В жопу такую тайну, – говорит Брайан. – Тайны хороши в книгах, а в жизни они не нужны.
Дуг кивает и обнимает Брайана за плечи.
– Я понимаю, тебе тяжело, малыш. И мне тоже тяжело. Но у меня нет другого ответа. Жизнь – это тайна. И смерть – тоже тайна.
Они умолкают, слушают непрерывное бип… бип… бип… и хриплое, медленное дыхание Чарлза Кранца – Чака для жены, брата жены и друзей. Это дыхание – последнее взаимодействие его тела с миром, каждый выдох и вдох (как и сердцебиение) управляется угасающим мозгом, в котором еще происходят какие-то единичные процессы. Человек, всю жизнь проработавший в бухгалтерии Трастового банка Среднего Запада, завершает финальную смету: невеликий доход, крупные издержки.
– Считается, что в банке нет места чувствам, – говорит Брайан, – но папу там действительно любили. Они прислали тонну цветов. Их отнесли на террасу, потому что в палате нельзя ставить цветы. Почему? Они боялись, что у него разыграется аллергия?
– Он любил свою работу, – говорит Дуг. – Может быть, во вселенских масштабах она была не так уж важна. В смысле, ему бы точно не дали Нобелевскую премию или Президентскую медаль Свободы. Но он любил свою работу.
– И танцевать, – говорит Брайан. – Он любил танцевать. Он хорошо танцевал. И мама тоже. Она говорила, что они с папой шикарно отплясывали вдвоем. Но он все равно танцевал круче, так она говорила.
Дуг смеется.
– Он называл себя Фредом Астером для бедных. А в детстве он обожал игрушечные поезда. У его зэйдэ был целый набор. В смысле, у дедушки.
– Да, – говорит Брайан. – Я знаю о его зэйдэ.
– Он прожил хорошую жизнь, Брай.
– Только очень короткую, – отвечает Брайан. – И он столько всего не успел. Не проехал на поезде через Канаду, хотя очень хотел. Не побывал в Австралии, хотя тоже очень хотел побывать. Он не придет на мой выпускной в школе. У него не будет прощального вечера по случаю выхода на пенсию, когда все веселятся, и произносят шутливые речи, и дарят новоиспеченному пенсионеру золотые… – он вытирает глаза рукавом, – золотые часы.
Дуг еще крепче сжимает плечи племянника.
– Я хочу верить в Бога, дядя Дуг, и вроде как верю, но мне непонятно, почему все должно быть вот так. Почему Бог допускает такое горе? Это великая тайна? Ты философ, профессор, и это все, что ты можешь мне сказать?
Да, думает Дуг. Потому что смерть разбивает всю философию в пух и прах.
– Знаешь, как говорят, Брайан: смерть забирает и лучших, и всех подряд.
Брайан пытается улыбнуться.
– Если ты стараешься меня утешить, надо стараться получше.
Но Дуг как будто его не слышит. Он смотрит на своего зятя, к которому всегда относился как к брату. Который любил и берег его сестру. Который помог ему начать свой бизнес, и это самое малое из всего, что он сделал. Они хорошо провели время вместе. Времени было не так уж много, но, похоже, придется с этим смириться.
– Человеческий мозг ограничен – это всего-навсего сгусток губчатой ткани внутри костяной коробки, – но разум не ограничен ничем. Его емкость колоссальна, его фантазия поистине беспредельна. Я думаю, что, когда человек умирает, рушится целый мир. Мир, который он знал и в который верил. Ты только представь: миллиарды людей на Земле, и каждый носит в себе целый мир. Миллиарды миров, созданных человеческим разумом.
– И теперь папин мир умирает.
– Но наши миры остаются, – говорит Дуг и снова сжимает плечи племянника. – Наши еще поживут. И мир твоей мамы. Нам надо быть сильными ради нее, Брайан. Кроме нас, больше некому.
Они умолкают, глядя на умирающего человека на больничной койке, слушая тихое бип… бип… бип … кардиомонитора и медленное дыхание Чака Кранца. Вдох – выдох, вдох – выдох. Один раз дыхание замирает. Грудь не шевелится. Брайан напрягается. Но вот застывшая грудь поднимается снова, слышится хриплый, мучительный вдох.
– Пиши маме, – говорит Брайан. – Скорее.
Дуг уже держит в руке телефон.
– Уже пишу.
Он набирает сообщение сестре: Поднимайся, сестренка. Пришел Брайан. Кажется, скоро конец.
Марти с Фелисией вышли на задний двор. Уселись на кресла, которые принесли из патио. Электричество отключилось по всему городу, и звезды светили невероятно ярко. В последний раз Марти видел такие яркие звезды, когда был ребенком и жил в Небраске. У него тогда был маленький телескоп, и он разглядывал Вселенную из чердачного окна.
– Это созвездие Орла, – сказал он. – А это созвездие Лебедя. Видишь?
– Да. А это Полярная зве… – Она умолкла. – Марти? Ты видел?…
– Да. Она просто погасла. И Марс тоже погас. Прощай, Красная планета.
– Марти, мне страшно.
Интересно, Гас Уилфонг тоже смотрит на небо сегодня ночью? Андреа, входившая в комитет соседского дозора вместе с Фелисией? Сэмюэл Ярбро, владелец бюро ритуальных услуг? Девочка в красных шортах? Марти вспомнился детский стишок: Звездочка яркая, звездочка ясная, последняя звездочка в небе прекрасная .
Он взял Фелисию за руку.
– Мне тоже.
Джинни, Брайан и Дуг стоят, держась за руки, рядом с койкой Чака Кранца. Они ждут, они смотрят, как Чак – муж, отец, бухгалтер, танцор, большой фанат детективных телесериалов – делает последний вдох.
– Тридцать девять лет, – говорит Дуг. – Тридцать девять прекрасных лет. Спасибо, Чак.
Марти с Фелисией сидели, запрокинув головы к небу, и наблюдали, как гаснут звезды. Сперва по одной и по две, потом – десятками, а затем – сотнями. Когда Млечный Путь уже почти растворился во тьме, Марти обернулся к бывшей жене.
– Я тебя люб…
Чернота.
Дружище Мак, как всегда, подвез Джареда Франка на своем стареньком микроавтобусе, и теперь помогает ему собирать ударную установку на любимом месте Джареда на Бойлстон-стрит, между «Уолгринз» и «Эппл-стор». Сегодня будет хороший день, у Джареда есть предчувствие. Четверг, время послеобеденное, погода просто охренительная, на улицах – толпы прохожих, народ в предвкушении выходных, которое даже приятнее, чем собственно выходные. В четверг предвкушение отдыха – чистейшая радость. Вечером в пятницу нужно отодвинуть предвкушение в сторону и браться за дело: веселиться и отдыхать.
– Все путем? – спрашивает Мак.
– Да, дружище. Спасибо.
– Мои десять процентов – вот лучшее спасибо, брат.
Мак идет прочь, наверное, в магазин комиксов или, быть может, в «Барнз энд Ноубл», чтобы купить книгу и усесться читать ее в парке. Мак обожает читать. Джаред ему позвонит, когда надо будет закругляться. Мак приедет за ним.
Джаред кладет на асфальт старую шляпу-цилиндр (потертый бархат, обмахрившаяся шелковая лента), купленную за семьдесят пять центов в секонд-хенде в Кембридже, ставит рядом табличку: «ЭТО ВОЛШЕБНАЯ ШЛЯПА! БУДЬТЕ ЩЕДРЕЕ, И ВАШИ ВКЛАДЫ ВЕРНУТСЯ ВДВОЙНЕ!» Кладет в шляпу пару долларовых бумажек, чтобы задать людям правильное направление мысли. Для начала октября день выдался на удивление теплым, а значит, можно было одеться, как ему нравится одеваться для выступлений на Бойлстон-стрит: футболка с надписью «ФРАНК И ЕГО БАРАБАНЫ», шорты хаки, старые «конверсы» без носков, – но даже в холодные дни Джаред обычно снимает куртку, когда начинает играть. Потому что когда ловишь ритм, сразу становится горячо.
Джаред раскладывает свой стул, садится и выдает вступительный парадидл по барабанам. Несколько человек оглядываются на него, но большинство идут мимо, занятые разговорами о друзьях, планах на сегодняшний вечер, размышлениях, где бы выпить, и очередном деньке, отправившемся на помойку ушедших дней.
До восьми еще полно времени. Обычно около восьми вечера по Бойлстону проезжает полицейский патруль, и кто-то из копов, высунувшись из окна, кричит Джареду, что пора закругляться. Вот тогда он и позвонит Маку. А сейчас надо играть, зарабатывать деньги. Он поправляет хай-хэт и подвесную тарелку, немного подумав, решает добавить ковбелл, потому что сегодня, по всем ощущениям, день как раз для ковбелла.
Джаред с Маком работают на полставки в «Доктор рекордз» на Ньюбери-стрит, но в хороший день Джаред зарабатывает почти столько же уличными концертами. И стучать по барабанам в солнечный день на Бойлстон-стрит уж всяко приятнее, чем сидеть в душном торговом зале и вести долгие разговоры с музыкальными маньяками, ищущими раритеты Дэйва Ван Ронка в записи «Фолкуэйз» или раритеты Дэда на замшелом виниле. Джареду всегда хочется их спросить, где они были, когда ликвидировалась «Тауэр рекордз».
Он учился в Джульярдской школе, которую называл – прости, Кей Кайсер – «Школледжем музыкальных знаний». Продержался там три семестра, но в итоге понял, что это не для него. Преподы требовали, чтобы студенты включали голову и понимали, что делают, но он всегда был убежден, что ритм – друг музыканта, а размышление – враг. Иногда он играет с какой-нибудь группой как приглашенный ударник, когда надо кого-нибудь подменить, но группы его не особенно интересуют. Он никогда не скажет такого вслух (хотя пару раз говорил, когда был сильно пьян), но иногда ему кажется, что и сама музыка – тоже враг. Впрочем, об этом не думаешь, когда ты в ударе. Когда ловишь драйв. Тогда все теряет значение, и остаются только барабаны. Только ритм.
Он начинает потихонечку разогреваться, пока только вполсилы, в медленном темпе, без ковбелла, без тома и без римшотов, не особо печалясь, что Волшебная Шляпа остается пустой, не считая двух его собственных смятых долларов и четвертака, брошенного (с презрительной миной) каким-то мальчишкой на скейте. Торопиться не надо. Всему свое время. Как и предвкушение радостей осенних бостонских выходных, предвкушение драйва – это уже половина веселья. Может быть, даже больше, чем половина.
Дженис Халлидей идет домой после семичасовой смены в «Пэйпер энд пейдж», плетется по Бойлстон-стрит, уныло смотрит себе под ноги, вцепившись в сумку двумя руками. Она собирается прогуляться до Фенуэя и там уже сесть на метро. Потому что сейчас ей надо пройтись пешком. Ее парень, с которым они пробыли вместе почти полтора года, только что с ней расстался. Он ее бросил, если говорить как есть. А если сказать еще проще, послал ее на хрен. Послал в современной манере, кинул ей сообщение.
Мы не созданы друг для друга. ☹
И еще одно: Но ты навсегда в моем сердце! ❤
И еще: Друзья навеки, окей? ☺
«Мы не созданы друг для друга» наверняка означает, что он познакомился с какой-то девицей и поедет с ней на выходных собирать яблоки в Нью-Хэмпшир, а потом трахаться в каком-нибудь мотеле. Он не увидит Дженис ни сегодня, ни вообще никогда, в ее модной розовой блузке и красной юбке с запа́хом, разве что можно отправить ему фотографию с подписью: Смотри, что ты теряешь, кусок .
Для нее это стало полной неожиданностью. Вот что бесит сильнее всего. Как будто у тебя перед носом захлопнули дверь, когда ты уже собралась переступить порог. Выходные, которые еще утром представлялись вполне заманчивыми, теперь казались ей входом в медленно вращающуюся пустую бочку, куда она должна заползти. В эту субботу она не работает, но можно попробовать позвонить Мэйбеллин и договориться о том, чтобы выйти в субботу. Хотя бы с утра. В воскресенье магазин закрыт. О воскресенье пока лучше не думать.
– Друзья навеки. Охренеть.
Она обращается к своей сумке, потому что идет, глядя вниз. Она не любит его, никогда не любила, но все равно ей обидно. Ужасно обидно. Он неплохой человек (во всяком случае, ей так казалось), прекрасный любовник, и с ним было, как говорится, прикольно. И вот теперь ей двадцать два, ее бросил парень, и все как-то очень хреново. Кажется, дома было вино. Вечером она напьется и будет плакать. Может быть, ей надо поплакать. В терапевтических целях. Или, может, она включит любимую музыку и будет танцевать. Сама с собой, как поет Билли Айдол. В школе ей нравилось танцевать, и вечерние танцы по пятницам ей тоже нравились. Это было счастливое время. Может быть, ей удастся вернуть хоть немного того ощущения счастья.
Нет, размышляет она, от этой музыки – и от этих воспоминаний – ей станет еще хуже. Школа давным-давно закончилась. Это реальный мир, где парни бросают тебя безо всякого предупреждения.
Впереди кто-то играет на барабанах.
Чарлз Кранц – для друзей просто Чак – шагает по Бойлстон-стрит, облаченный в бухгалтерские доспехи: серый костюм, синий галстук, белая рубашка. Его черные туфли от «Сэмюэл Виндзор» достаточно скромные, но крепкие и добротные. В руке – портфель. Рабочий день завершился, на улицах толпы народу, но Чаку они не мешают. Он приехал в Бостон на неделю, на конференцию под названием «Банковское дело в двадцать первом веке». Приехал как представитель своего банка, Трастового банка Среднего Запада, за счет организации. Что очень приятно, особенно если учесть, что Чак еще не бывал в Бобовом городе.
Конференция проходит в отеле, идеальном для бухгалтеров, чистом и довольно дешевом. Чаку понравились и доклады, и дискуссионные сессии (он уже поучаствовал в одной из дискуссий и собирался принять участие еще в одной, прежде чем, завтра в полдень, конференция завершится), но ему не хотелось проводить свои нерабочие часы в обществе семидесяти других бухгалтеров. Он говорит на их языке, но ему нравится думать, что он говорит и на других языках тоже. Во всяком случае, говорил раньше, хотя часть слов уже подзабылась.
И вот теперь он шагает по улицам Бостона в своих верных добротных «виндзорах». Не сказать чтобы прямо восторг, но прогулка выходит вполне приятная. Вполне приятная – очень даже неплохо по нынешним временам. Его жизнь ограниченнее, чем когда-то мечталось, но он уже с этим смирился. Он знает: сужение – естественный ход вещей. Наступает момент, когда ты понимаешь, что тебе не стать президентом США, и довольствуешься президентством в местном подразделении Американской молодежной торговой палаты. Но есть и плюсы, большие плюсы. У него замечательная жена, которой он неукоснительно верен, и замечательный сын, добрый и умный парнишка, который сейчас учится в средней школе. Жить Чаку остается всего девять месяцев, но он об этом еще не знает. Зерно, из которого вырастет его смерть – то место, где жизнь сужается в финальную точку, – прячется глубоко, до него не достать хирургическим скальпелем, и недавно оно начало пробуждаться. Скоро оно принесет черный плод.
Прохожим на улицах – девчонкам-студенткам в ярких юбках, мальчишкам-студентам в повернутых козырьками назад бейсболках «Ред сокс», безупречно одетым азиатам из Китайского квартала, нагруженным покупками матронам-домохозяйкам, ветерану войны во Вьетнаме, стоящему на углу с большой керамической кружкой, раскрашенной в цвета американского флага, с девизом «ЭТИ ЦВЕТА НЕ ПОБЛЕКНУТ» – Чак Кранц, безусловно, кажется живым воплощением типичного белого американца, консервативного и застегнутого на все пуговицы, в непрестанной погоне за долларом. Да, он такой – трудолюбивый, старательный муравей, идущий предопределенной ему дорогой сквозь стайки легкомысленных кузнечиков, – но в нем есть и много всего другого. Или было когда-то.
Он вспоминает младшую сестренку. Как ее звали? Рейчел? Реджина? Риба? Рени? Имя забылось, он помнит только, что она была младшей сестрой их ведущего гитариста.
В девятом классе, задолго до того, как Чак превратился в старательного муравья в большом муравейнике под названием Трастовый банк Среднего Запада, он был солистом в школьной группе с незамысловатым названием «Ретро». Они выбрали это название, потому что играли песни шестидесятых и семидесятых годов, по большей части из репертуара британских групп вроде «Stones», «Searchers» и «Clash», поскольку большинство их композиций были очень простыми. Они даже не подступались к «Beatles», чьи песни пестрели замысловатыми аккордами вроде модифицированных септаккордов.
Чак стал солистом по двум причинам: он не играл ни на одном инструменте, но умел петь, попадая в ноты, и у его дедушки был старенький внедорожник, который дед разрешал Чаку брать на выступления, если они проходили где-то недалеко. «Ретро» начинали как откровенно плохая группа и так и не поднялись выше посредственной, но все-таки совершили то, что отец их ритм-гитариста однажды назвал «квантовым скачком хоть к чему-то удобоваримому». И действительно, трудно было сильно испортить такие вещи, как «Bits and Pieces» («Dave Clark Five») и «Rockaway Beach» («Ramones»).
У Чака был довольно приятный, хоть и вполне заурядный тенор, и он не боялся срываться на фальцет, когда это было необходимо, но больше всего ему нравились инструментальные проигрыши между песнями, во время которых он танцевал или важно расхаживал по сцене, как Джаггер, иногда болтая микрофонной стойкой между ног, как ему представлялось, с намеком на соблазнительно-дерзкую непристойность. И он умел изображать лунную походку, что всегда вызывало аплодисменты.
«Ретро» были любительской, что называется, гаражной группой. Иногда они в самом деле репетировали в гараже, а иногда – в просторном подвале у их ведущего гитариста. В этих случаях на репетиции всегда заявлялась его младшая сестренка (Рут? Рейган?) в неизменных шортах-бермудах. Она обычно вставала между двумя усилителями, кривлялась, карикатурно виляла попой, затыкала пальцами уши и показывала язык. Однажды, во время короткого перерыва, она подошла к Чаку и прошептала:
– Скажу тебе по секрету: ты поешь так же, как трахается старичье.
Чарлз Кранц, будущий бухгалтер, прошептал ей в ответ:
– Много ты понимаешь, мартышка.
Сестренка проигнорировала его слова.
– Но мне нравится, как ты танцуешь. Как белый, но все равно классно.
Сестренка, которая и сама была белой, тоже любила танцевать. Иногда после репетиции она ставила свою кассету, и они с Чаком танцевали на пару. Остальные ребята из группы наблюдали за ними, свистели и отпускали дурацкие замечания, а Чак с младшей сестренкой изображали лунную походку Майкла Джексона и хохотали как сумасшедшие.
Чак вспоминает, как учил младшую сестренку (Рамону?) лунной походке, и вдруг слышит дробь барабанов. Кто-то выстукивает простой роковый ритм, который «Ретро» играли во времена «Hang On Sloopy» и «Brand New Cadillac». Сначала он думает, что ритм стучит у него в голове, может быть, предвещая начало мигрени – в последнее время у него стали часто случаться мигрени, – но тут толпа впереди расступается, и Чак видит парня, сидящего за ударной установкой и выбивающего этот смачный позабытый ритм.
И где, интересно, младшие сестры, когда тебе не с кем плясать? – думает Чак.
Джаред играл уже десять минут и не заработал вообще ничего, кроме жалкого четвертака, презрительно брошенного в Волшебную Шляпу мальчишкой на скейте. Двадцать пять центов за десять минут. Странное дело. В такой замечательный вечер, в четверг, когда выходные уже совсем близко, сейчас в его шляпе должно лежать как минимум пять долларов. Он не то чтобы сильно нуждается в деньгах, он вовсе не голодает, но человеку нужно не только питаться и платить за квартиру. Человеку необходимо самоуважение, и уличные выступления на Бойлстон-стрит – это вопрос самооценки. Здесь он на сцене. Он выступает. По сути, солирует. И количество денег, набравшихся в шляпе, – это прежде всего показатель, круто ты выступил или нет.
Крутанув барабанные палочки в пальцах, он усаживается поудобнее и начинает играть вступление к «My Sharona». Но оно звучит как-то неправильно. Как-то зажато. Он видит идущего в его сторону человека в костюме, этакого мистера Бизнесмена с портфелем в руке, и почему-то (бог знает, с какого вообще перепугу) ему хочется как-то отметить его приближение. Джаред переходит на регги, а потом на более плавные ритмы, нечто среднее между «I Heard It Through the Grapevine» и «Susie Q».
Впервые после того вступительного парадидла для проверки звука Джаред чувствует искру драйва и понимает, зачем он сегодня поставил ковбелл. Он бьет по нему на слабых долях, и его ритм начинает напоминать старую добрую «Tequila» группы «Champs». Получается круто. Он поймал драйв, а драйв – это такая дорога, по которой летишь, как на крыльях. Можно было бы немного ускорить ритм, может быть, подключить том, но он наблюдает за мистером Бизнесменом и прямо чувствует, что для этого дядьки оно не подходит. Джаред не знает, почему мистер Бизнесмен стал точкой фокусировки для его драйва, но это не важно. Иногда так бывает, просто бывает, и все. Драйв превращается в чью-то историю. Джаред представляет себе мистера Бизнесмена на отдыхе, в одном из тех мест, где подают коктейли с маленькими бумажными зонтиками в бокалах. Может быть, он там с женой. Или с личной секретаршей, пепельной блондинкой в бирюзовом бикини. И они слышат как раз эти ритмы. Слышат, как барабанщик разогревается перед вечерним концертом, пока не зажглись бамбуковые факелы.
Джаред уверен, что мистер Бизнесмен пройдет мимо, спеша по каким-то своим бизнесменским делам. Шансы, что он что-то бросит в Волшебную Шляпу, колеблются где-то в районе нуля. Когда он уйдет, можно будет сыграть что-то другое, дать ковбеллу отдохнуть, но пока надо держать уже заданный – правильный – ритм.
Однако вместо того чтобы прошествовать мимо, мистер Бизнесмен останавливается. Он улыбается. Джаред улыбается ему в ответ и кивает на шляпу, ни на миг не сбиваясь с ритма. Мистер Бизнесмен не замечает его кивка и не кормит голодную шляпу. Он ставит портфель на асфальт, между своих черных бизнесменских туфель, и начинает двигать бедрами в ритме барабанных ударов. Только бедрами: остальные части тела остаются неподвижными. Его лицо совершенно непроницаемо. Взгляд устремлен в одну точку где-то поверх головы Джареда.
– Давай, покажи класс, – говорит какой-то молодой человек и сыплет в шляпу монетки. Не за игру, а за сдержанный джайв мистера Бизнесмена, но это нормально. Джаред не возражает.
Он подключает хай-хэт, бьет по тарелке быстрыми скользящими ударами, как бы дразнит ее, почти ласкает. Ковбелл тоже в деле, на слабых долях. Джаред жмет на педаль, добавляя немного басов. Получается круто. Дядька в сером костюме похож на банкира, но его танцевальные движения – это что-то из совсем другой оперы. Он поднимает руку и принимается прищелкивать пальцами в такт. На тыльной стороне кисти белеет маленький шрам-полумесяц.
Чак слышит, как меняется ритм, становясь более экзотичным, и на мгновение почти приходит в себя, чуть было не идет прочь. Но потом думает: К черту, законом не запрещается танцевать на улице. Он отступает назад, чтобы не споткнуться о свой портфель, кладет руки на бедра и делает резкий поворот кругом. Как в те далекие приснопамятные времена, когда «Ретро» играли «Satisfaction» или «Walking the Dog». Кто-то смеется, кто-то аплодирует. Он снова делает поворот, полы его пиджака разлетаются, словно крылья. Он вспоминает, как они отплясывали на пару с младшей сестренкой. Она была мелкой противной козявкой и сквернословила не по годам, но танцевала шикарно. Ловила волну только так.
Сам Чак уже много лет не ловил эту волшебную, упоительную волну , но сейчас каждое его движение ощущается правильным и идеальным. Крутанувшись на одной ноге, он сцепляет пальцы у себя за спиной, как школьник, вызванный к доске, и исполняет лунную походку на месте перед своим портфелем.
Барабанщик с изумлением и восторгом кричит ему:
– Круто!
Барабанщик наращивает темп, переключается с ковбелла на напольный том, жмет на педаль, продолжая оглаживать палочкой звонкий хай-хэт. Вокруг собираются люди. Деньги льются потоком в Волшебную Шляпу: не только монеты, но и бумажные купюры. Здесь что-то происходит.
Два молодых человека в одинаковых беретах и футболках с эмблемой «Радужной коалиции» стоят впереди небольшой толпы. Один из них бросает в шляпу бумажку, похоже, в пять долларов, и кричит:
– Давай, мужик! Жарь!
Чак не нуждается в подбодрениях со стороны. Он поймал свою волну. Банковское дело в двадцать первом веке напрочь вылетело из его головы. Он расстегивает пиджак, небрежным движением откидывает полы назад, по-ковбойски затыкает большие пальцы за ремень и лихо садится на полушпагат. После чего выдает бодрый квикстеп. Барабанщик смеется, кивает и говорит:
– Жжешь, отец! Жжешь не по-детски.
Толпа растет, шляпа стремительно наполняется, сердце Чака не просто колотится, а буквально выскакивает из груди. Так недолго словить инфаркт, но ему все равно. Его сыну, наверное, было бы стыдно за отца, но сына здесь нет. В очередной раз крутанувшись на одной ноге, он оказывается лицом к лицу с красивой молодой женщиной, стоящей рядом с парнями в беретах. На ней полупрозрачная розовая блузка и красная юбка с запа́хом. Она завороженно смотрит на него широко распахнутыми глазами.
Чак протягивает к ней руки, улыбается, щелкает пальцами.
– Пойдем, сестренка, – говорит он. – Пойдем танцевать.
Джаред уверен, что она не пойдет – слишком уж робкая с виду, – но она медленно делает шаг навстречу мужчине в сером костюме. Может, Волшебная Шляпа и вправду волшебная.
– Пляши! – кричит один из парней в беретах.
Его приятель подхватывает, хлопая в такт барабанам Джареда:
– Пляши, пляши!
Дженис улыбается – это улыбка из серии «а пошло все к черту», – швыряет сумку рядом с портфелем Чака и берет его за руки. Джаред бросает свой прежний ритм и начинает работать под Чарли Уоттса, стучит, как солдат-барабанщик на марше. Крутанув девушку, как юлу, мистер Бизнесмен кладет руку на ее тонкую талию, привлекает ее к себе, и вот они уже кружатся в лихом квикстепе, мимо барабанов Джареда и дальше, почти до угла здания «Уолгринз». Дженис отстраняется от партнера, шаловливо грозит ему пальцем, потом возвращается в его объятия и хватает его за руки. Словно они репетировали выступление миллион раз, он снова садится на полушпагат, и она проскальзывает у него между ног. Смелый шаг, даже дерзкий: ее юбка распахивается, открывая прелестное стройное бедро. В толпе зрителей слышатся изумленные вздохи. Оттолкнувшись рукой от земли, Дженис легко поднимается на ноги. Она звонко смеется.
– Все, я больше не могу, – говорит Чак, хватаясь за сердце. – Не могу…
Она подлетает к нему, кладет руки ему на плечи, и, как выясняется, он еще может. Очень даже может. Он хватает ее за талию, чуть ли не бросает через бедро и бережно ставит на землю. Он поднимает ее левую руку и держит, пока она кружится, как очумелая балерина. Зрителей собралось больше сотни. Они толпятся на тротуаре, кто-то даже стоит на проезжей части. Толпа то и дело взрывается аплодисментами.
Джаред проходится дробью по всем барабанам, бьет по тарелкам и победно вскидывает палочки над головой. Зрители хлопают. Чак и Дженис глядят друг на друга, оба красные и запыхавшиеся. Волосы Чака, в которых уже появилась первая седина, липнут к вспотевшему лбу.
– Что мы делаем? – спрашивает Дженис. Теперь, когда барабаны умолкли, она выглядит совершенно ошеломленной.
– Понятия не имею, – говорит Чак. – Но это лучшее, что случилось со мной даже не знаю за сколько времени.
Волшебная Шляпа полна до краев.
– Еще! – кричит кто-то, и толпа дружно подхватывает его крик. Многие зрители уже приготовили телефоны, чтобы снять на видео следующий танец, и девушка вроде не против сплясать еще. Но она молодая, а Чак уже выдохся. Он смотрит на барабанщика и качает головой. Тот кивает в ответ: он все понимает. Интересно, думает Чак, многие ли успели заснять первый танец, и что скажет его жена, если увидит в Сети это видео? И что скажет сын? А если ролик разлетится по всему Интернету? Вряд ли, конечно, но вдруг… Что подумают в банке, если увидят, как их сотрудник, отправленный на конференцию в Бостон, трясет задницей на Бойлстон-стрит на пару с молоденькой девушкой, годящейся ему в дочери? Да, именно в дочери. Или в чьи-нибудь младшие сестры. Что он делает? Что на него нашло?
– Все, народ. Представление окончено, – говорит барабанщик. – Надо уметь вовремя остановиться.
– И мне уже пора домой, – говорит девушка.
– Подождите, – просит барабанщик. – Пожалуйста.
Спустя двадцать минут они сидят на скамейке у пруда в Бостонском городском парке. Джаред позвонил Маку. Чак с Дженис помогли Джареду разобрать барабанную установку и загрузить ее в микроавтобус. Зрители разошлись почти сразу, но кое-кто задержался: похвалить выступавших, выразить восхищение, бросить еще пару баксов в переполненную шляпу. По пути к парку – Чак и Дженис сидели бок о бок на заднем сиденье, кое-как примостив ноги между стопками комиксов на полу, – Мак ворчит, что им будет негде припарковаться. На стоянке у парка никогда не бывает свободных мест.
– Сегодня место найдется, – говорит Джаред. – Сегодня волшебный день.
И действительно, место находится. Прямо напротив «Времен года».
Джаред считает деньги. Кто-то бросил в Волшебную Шляпу бумажку в пятьдесят долларов. Наверное, тот парень в берете перепутал ее с пятеркой. Всего набралось больше четырехсот долларов. Джаред еще никогда столько не зарабатывал за одно выступление. И не надеялся заработать. Он сразу откладывает десять процентов для Мака (сам Мак стоит у пруда, кормит уток арахисовым печеньем, пакетик которого так кстати нашелся у него в кармане) и начинает делить остальное на три равные части.
– Ой, нет, – говорит Дженис, когда понимает, что он задумал. – Это все твое.
Джаред качает головой:
– Нет, мы разделим все поровну. Один я бы не заработал и половины от этих денег, даже если бы стучал до полуночи. – Как будто копы такое позволят. – Иногда мне удается собрать тридцать баксов, и это в самый удачный день.
У Чака уже начинает болеть голова, пока терпимо, но он точно знает, что к ночи она разболится по полной программе, и все же искренность этого парня заставляет его рассмеяться.
– Ладно, уговорил. Деньги мне не нужны, но, наверное, я честно их заработал. – Он тянет руку, чтобы потрепать Дженис по щеке, как иногда трепал по щеке ту несносную козявку, младшую сестренку их ведущего гитариста. – И вы тоже, леди.
– Где вы научились так танцевать? – спрашивает Джаред у Чака.
– У нас в школе был кружок танцев, назывался «Крутимся-вертимся». Но самым лучшим движениям я научился у бабушки.
– А ты? – спрашивает Джаред у Дженис.
– Я тоже в школе, – говорит она и краснеет. – На школьных танцах. А где ты учился играть на барабанах?
– Я самоучка. Как и вы. – Джаред смотрит на Чака. – Вы были великолепны сами по себе, но в паре с ней получился вообще отпад. Знаете что? Мы могли бы зарабатывать на жизнь уличными выступлениями. Я уверен, мы запросто сможем добиться богатства и славы.
На какой-то безумный миг Чак и вправду задумывается об этой невероятной возможности и видит, что девушка тоже задумалась. Не всерьез, а как это бывает, когда предаешься мечтам о какой-то совсем другой жизни. О жизни, в которой ты профессионально играешь в бейсбол, покоряешь Эверест или поешь дуэтом с Брюсом Спрингстином на огромном стадионе. Чак снова смеется и качает головой. Девушка убирает в сумку свою треть выручки и тоже смеется.
– Это все благодаря вам, – говорит Джаред Чаку. – Ведь вы могли пройти мимо… Что заставило вас остановиться? Почему вы начали танцевать?
Чак честно думает над ответом и пожимает плечами. Он мог бы сказать, что ему вспомнилась его старая группа и как он отплясывал на выступлениях «Ретро» во время инструментальных проигрышей, вовсю выкаблучивался на сцене и вихлял микрофонной стойкой между ног, но дело не в этом. Если по правде, никогда прежде он не танцевал так свободно и воодушевленно, даже в старших классах, когда был молод, подвижен и рьян, когда его еще не донимали головные боли, когда ему нечего было терять.
– Это волшебство, – говорит Дженис и смеется. Она сама не ожидала, что сегодня будет смеяться. Плакать – да. Но не смеяться. – Как твоя шляпа.
Возвращается Мак.
– Джар, нам пора ехать. Иначе весь твой заработок уйдет на оплату штрафа за парковку.
Джаред встает.
– Ребята, вы точно уверены, что не хотите сменить профессию? Вместе мы поставим на уши весь Бостон, от Бикон-Хилла до Роксбери. Сделаем себе имя.
– Завтра мне надо быть на конференции, – говорит Чак. – А в субботу я улетаю домой. К жене и сыну.
– А у меня одной ничего не получится, – улыбается Дженис. – Я буду как Джинджер без Фреда.
– Понял, – говорит Джаред и раскрывает объятия. – Но перед прощанием надо обняться. Всем вместе.
Они обнимаются. Чак знает, что Джаред и Дженис чувствуют запах его пота – костюм придется сдавать в химчистку, причем в интенсивную, – а он чувствует запах их пота. Но это не страшно. Девушка очень верно заметила про волшебство. Иногда волшебство происходит. Маленькое, невеликое волшебство. Из той серии, когда ты случайно находишь забытую двадцатку в кармане старой куртки.
– Уличные музыканты навсегда, – говорит Джаред.
Чак Кранц и Дженис Халлидей повторяют за ним.
– Уличные музыканты навсегда, – говорит Мак. – Круто, да. А теперь, Джар, пора двигать, пока не пришла контролерша.
Чак говорит Дженис, что ему надо в отель «Бостон», неподалеку от торгового центра «Пруденшел», и если им по пути, то можно пройтись вместе. Им по пути. Изначально Дженис собиралась дойти пешком до Фенуэя, предаваясь горестным мыслям о бывшем бойфренде и скорбно беседуя со своей сумкой, но теперь передумала. Она говорит, что сядет в метро на Арлингтон-стрит.
Он провожает ее до станции, и уже перед самым входом она оборачивается к нему и говорит:
– Спасибо за танец.
Он отвешивает галантный поклон.
– Спасибо вам.
Чак наблюдает, как она спускается по лестнице, затем возвращается на Бойлстон. Он идет медленно, потому что у него ноет спина, гудят ноги, а голова прямо раскалывается. У него никогда в жизни не было таких сильных головных болей. Они начались пару месяцев назад. Если так будет продолжаться и дальше, ему, наверное, придется пойти к врачу. Он уже догадывается, в чем дело.
Но врач пока подождет. И мрачные мысли пока подождут. Тем более что все, может быть, обойдется. А сегодня он собирается побаловать себя хорошим ужином – почему нет, он это заслужил – и бокалом вина. Хотя лучше взять минералку. От вина голова разболится еще сильнее. После ужина – с непременным десертом – он позвонит Джинни и скажет, что ее муж вполне может стать однодневной интернет-сенсацией. Скорее всего этого не произойдет. Наверняка прямо в эти минуты кто-то снимает на видео собаку, жонглирующую пустыми пластиковыми бутылками, или козла, курящего сигару, но лучше заранее предупредить человека. На всякий случай.
Проходя мимо места, где стояла барабанная установка, он вспоминает вопросы, заданные Джаредом: что вас заставило остановиться и почему вы начали танцевать? Он по-прежнему не знает ответов, да и нужны ли они?
Позже он утратит способность ходить, не говоря уже о способности танцевать с младшей сестрой на Бойлстон-стрит. Позже он утратит способность пережевывать пищу и будет питаться только пюре и супами. Позже он утратит способность различать сон и явь и погрузится в такую боль, что из всех вопросов останется только один: зачем Бог создал этот мир? Позже он забудет имя жены. Но будет помнить – вернее, иногда вспоминать, – как остановился на улице, поставил портфель на асфальт и начал танцевать под ритм барабанов, и ему будет казаться, что именно для того Бог и создал мир. Только для этого.
Чак с нетерпением ждал, когда родится младшая сестренка. Мама сказала, что он сможет подержать ее на руках, если будет очень осторожен. Он очень хотел, чтобы у него была младшая сестренка. И, конечно, он очень хотел, чтобы у него были родители, но эти желания не сбылись из-за обледенелого участка на эстакаде шоссе I-95. Гораздо позже, уже в университете, Чак сказал своей девушке, что прочел кучу книг и посмотрел кучу фильмов, в которых родители главного героя погибают в автомобильной аварии, но у него нет никого из знакомых, с кем такое случилось в реальной жизни. Только с ним.
Девушка надолго задумалась и вынесла свой вердикт:
– Я уверена, что такое случается повсеместно, хотя родители погибают не только в автомобильных авариях, но и в пожарах, торнадо, ураганах, землетрясениях и при сходе лавин на горнолыжных курортах. И это лишь некоторые из возможных вариантов. Не мни себя главным героем – ты являешься им лишь в собственной голове.
Она была поэтессой и нигилисткой. Их отношения продержались только семестр.
Чака не было в той машине, сорвавшейся с эстакады, потому что родителям захотелось устроить себе романтическое свидание и пообедать вдвоем, а Чака оставили у бабушки с дедушкой, которых он тогда еще называл зэйдэ и бобэ (и называл так до третьего класса, после чего одноклассники начали над ним потешаться, и он стал называть бабушку с дедушкой «бабулей» и «дедулей» на американский манер). Алби и Сара Кранцы жили на той же улице и, разумеется, взяли Чака к себе после гибели его родителей. Тогда он впервые ощутил себя сиротой. Ему было семь лет.
В течение года – может быть, даже полутора лет – в их доме царило неизбывное горе. Старшие Кранцы потеряли не только сына и невестку, но и внучку, до рождения которой оставалось три месяца. Ей уже выбрали имя: Алисса. Когда Чак сказал, что имя похоже на шум дождя, мама заплакала и рассмеялась одновременно.
Он навсегда это запомнил.
Конечно, он знал и других бабушку с дедушкой, ездил к ним каждое лето, но не воспринимал их как близких, родных людей. Для него они оставались по сути чужими. Когда он стал сиротой, они часто звонили, справлялись, как у него дела, как учеба, и он продолжал ездить к ним летом; Сара (она же бобэ, она же бабуля) сопровождала его в самолете. Но мамины родители все равно оставались для Чака почти незнакомцами, чужестранцами из Оклахомы. Они присылали ему подарки на день рождения и на Рождество – особенно на Рождество, потому что бабуля с дедулей его не справляли, – но не играли особенной роли в жизни Чака, как школьные учителя, которые меняются каждый год, когда ты переходишь в следующий класс.
Чак первым снял метафорический траур и тем самым помог своим бабушке с дедушкой (старым, да, но не древним ) справиться с их собственным горем. Когда ему было десять, бабуля с дедулей свозили его в Диснейуорлд. Они сняли двухкомнатный номер в гостинице, ночью дверь между смежными комнатами стояла открытой, и Чак лишь однажды услышал, как бабушка плачет. В основном в ту поездку они веселились.
По возвращении домой они сохранили часть этого радостного настроения. Чак все чаще стал слышать, как бабушка напевает, занимаясь делами на кухне, а иногда поет в голос под радио. После аварии, в которой погибли родители Чака, Кранцы питались в основном едой навынос (а дедуля еще забивал все контейнеры для вторсырья бутылками из-под «Будвайзера»), но после поездки в Диснейуорлд бабуля вновь начала готовить. И кормить внука правильной домашней едой, от которой прежде тощий мальчик быстро набрал вес.
За готовкой ей нравилось слушать рок-н-ролл. Чак втайне считал, что бабуля слегка старовата для такой музыки, но она явно ее любила. Когда Чак заходил в кухню в надежде разжиться печеньем или сделать себе бутерброд с белым хлебом и коричневым сахаром, бабуля нередко протягивала ему руки и щелкала пальцами.
– Потанцуй со мной, Генри, – говорила она.
Его звали Чаком, не Генри, но обычно он не отказывался потанцевать с бабушкой. Она научила его джиттербагу и еще нескольким быстрым танцам. Она говорила, что есть еще много разных движений и танцев, но она не сумеет их изобразить, с ее-то скрипучей спиной.
– Но я все равно тебе их покажу, – сказала она и однажды в субботу принесла из проката целую стопку видеокассет. «Время свинга» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, «Вестсайдскую историю» и фильм, ставший у Чака любимым, «Поющие под дождем», где Джин Келли танцует с фонарным столбом.
– Смотри и учись, – сказала она. – Ты прирожденный танцор.
Однажды, когда они пили холодный чай после особенно зажигательной пляски под «Higher and Higher» Джеки Уилсона, Чак спросил у бабули, какой она была в школе.
Бабушка рассмеялась:
– Я была настоящей кусит . Только не говори зэйдэ, что я это сказала. Дед у нас старомодный, он не поймет.
Чак ничего не сказал дедушке.
И ни разу не поднялся в башенку.
Тогда еще нет.
Конечно, он спрашивал об этой башенке, и не раз. Что там внутри, какой открывается вид из окна, почему дверь всегда заперта? Бабушка говорила, что там нет ничего интересного, а дверь заперта потому, что пол еле держится и может вообще провалиться. Дедушка говорил то же самое и добавлял, что из окна башенки открывается вид на ближайший торговый центр, не бог весть какие красоты. Но однажды, незадолго до одиннадцатого дня рождения Чака, дедушка все-таки проговорился и сказал правду. Пусть не всю правду, но какую-то ее часть.
Войти с помощью соц. сетей: