Часть третья. Первый Закон

 

 

За два года, прошедшие с тех пор, как я ушёл из уголовной защиты в гражданское право, я вёл разные дела с государством. От борьбы с затяжными иммиграционными задержаниями и незаконными выселениями — до группового иска против государственной женской тюрьмы в Чоучилле. Тогда мы добились увольнения гинеколога-насильника и выплат небольших компенсаций шестнадцати моим клиенткам-заключённым.

Победа была убедительной. Но гинеколог, который годами мучил женщин болезненными и ненужными обследованиями, так и не предстал перед уголовным судом. Его не тронула и государственная медицинская комиссия. Он просто ушёл в частную практику.

Иногда мне казалось, что я использую закон там, где полиция и прокуратура просто не делают свою работу.

Я подал иск от имени девятнадцатилетней девушки против мотеля в Долине. В иске говорилось, что владельцы никак не пытались помешать торговцам людьми использовать номера мотеля для проституции. Что они наживались на жертвах распространённого преступления — торговли людьми.

Мотель ответил на это просто: закрылся и оформил банкротство. Суд застрял, а пустые номера бывшего мотеля заняли бездомные.

Я держался подальше от исков о вреде здоровью и врачебной халатности. Отказывался от многих дел и даже избегал просьб Лорны передать их другим адвокатам за процент. На таких делах можно было хорошо заработать. Даже смесь из гонораров за направление давала бы солидный поток. Но для меня это были пустые победы. Я не видел в этом своего пути. Хотел, чего-то другого. Важнее. Такого, чем в итоге не стыдно будет гордиться.

Так я и оказался в кроличьей норе, представляя небольшие компании, на которые систематически нападал один и тот же адвокат с одним и тем же истцом.

Адвоката звали Шейн Монтгомери. У него был однокомнатный офис на Вест-сайде. Клиент — слепой Декстер Роуз. Вместе они выстроили себе бесконечный конвейер исков по «Закону о защите прав людей с инвалидностью».

Это была чистая афера. Монтгомери подавал иск от имени Роуза против маленького бизнеса или ресторана. В иске говорилось, что сайт заведения недоступен слепым. Федеральный закон о правах инвалидов оставлял тут серую зону. Были аргументы в обе стороны. Но скоро после подачи в суд к владельцам бизнеса приходило письмо от Монтгомери: Роуз готов урегулировать спор до того, как он станет дорогим и разрушит репутацию. По бумагам, средняя сумма отступных была около трёх тысяч долларов. Но я выяснил, что Монтгомери и Роуз подавали до восьми таких исков в неделю.

Лорна вытащила все активные иски Монтгомери и Роуза по округу Лос-Анджелес. Мы разослали сто девяти предприятиям письма, предлагая мою защиту — без оплаты.

Результат: я подал встречные иски от имени сорока трёх компаний, подвергшихся их «шквальному огню».

В расследовании Циско Войцеховски нашёл главное. Во всех исках Монтгомери утверждалось, что Роуз слеп, не может водить машину и вынужден пользоваться доставкой еды. Там же говорилось, что он живёт на пособие по линии «Социального страхования по инвалидности» («ССДИ»).

Циско вышел на врача и выяснил: Роуз действительно получал выплаты по «ССДИ», но — не максимальные. Для полностью слепых положен максимум. Значит, что-то не сходилось.

Чтобы вообще попасть на выплаты «ССДИ», Роузу нужно было заключение государственного врача. Циско достал копию заключения через знакомого в офисе «Администрации социального обеспечения» в центре города. В бумаге было чёрным по белому: врач установил, что Роуз полностью слеп на один глаз, но сохранил половину зрения на другой. Ограниченная инвалидность. Врач указал, что с таким остаточным зрением Роуз способен частично передвигаться, выполнять повседневные задачи — например, читать. Поэтому ему назначили не полное пособие, а частичное.

Отчёт по «ССДИ» стал нашим козырем. Когда мы предъявили его Монтгомери и дали понять, что я собираюсь использовать его как центральное доказательство в нашем деле, а также в жалобах в «Администрацию соцобеспечения», «Комиссию по правам инвалидов» и «Калифорнийскую коллегию адвокатов», он быстро «сдал назад». Отозвал все текущие иски от имени Роуза. Согласился на компенсацию в двести пятьдесят тысяч долларов. Я разделил её поровну между своими сорока тремя клиентами, удержав десять процентов с общей суммы.

Насколько мне известно, Монтгомери и Роуз переехали во Флориду. Там, без сомнения, уже вынашивали новый план обмана.

Суть в том, что с момента ухода из уголовных дел в гражданские я работал неплохо. Но почти три года не стоял на «испытательном полигоне» перед присяжными. Не вёл процесс. Я скучал поэтому. Ждал. И вот он — настал.

В понедельник утром, седьмого апреля, я стоял перед зеркалом в доме на Фархольм, в лучшем костюме — тёмно-синем шерстяном костюме «Хьюго Босс» — и оценивал свой вид. На мне была светло-голубая рубашка современного кроя, манжеты застёгнуты на пуговицы — запонки я считал слишком вычурными для присяжных. Галстук — приглушённая смесь синих и фиолетовых полос, стянутых посередине серебряным зажимом с логотипом «Линкольн Мотор Компани» в виде креста в прямоугольной рамке. Мой единственный знак из прошлой жизни. Продавец как-то сказал, что этот знак символизирует власть, лидерство и силу. Именно поэтому я и носил его. Все три вещи мне сегодня пригодятся.

— Кто здесь главный? — спросил знакомый голос. — Ты главный.

Это была Мэгги. Она подошла сзади и отразилась в зеркале рядом со мной. Я чуть покраснел. Она знала меня и мои ритуалы перед судом. Обняла сзади и застегнула на мне пиджак.

— Ты выглядишь как убийца, — сказала она.

— Надеюсь, законный, — ответил я.

Она поцеловала меня в затылок.

— Иди и порви их, Тигр, — сказала она.

Я улыбнулся. Она отправляла меня на войну. И в то же время вспоминала кофейню «Тигр» в Западном Голливуде, где мы по выходным сидели в углу с ноутбуками, пили латте и работали каждый над своим делом.

— Тебе лучше поторопиться, — сказала Мэгги. — Если хочешь быть первым в зале суда.

Она знала. В день начала процесса мне нравилось приходить раньше всех, садиться за стол и наблюдать, как зал наполняется, как заходят присяжные. Это настраивало меня на нужный тон.

Я повернулся к ней, чтобы поцеловать на прощание. Она была в длинной ночной рубашке и выглядела прекрасно, несмотря на растрёпанные утренние волосы.

— Ты когда выезжаешь? — спросил я.

— Сегодня ленюсь, — сказала она. — У меня совещание по обвинению в десять. До этого не поеду.

В прежней жизни я бы спросил, кто подозреваемый, какие статьи. Всегда в поиске следующего клиента. Но теперь этим занимался уже не я. Я был тем самым «противоположным берегом».

Мы поцеловались, обнялись, и она пожелала мне удачи. Всё было не так, как раньше, когда мы были женаты, а она — прокурором по особо важным делам, и знала, что я собираюсь защищать кого-то, кого её ведомство обвиняет. Теперь пожелание удачи было законным с обеих сторон.

Я схватил портфель со стула у двери и вышел на веранду. Сразу увидел у подножия ступенек чёрный «Линкольн Навигатор». Передняя пассажирская дверь была открыта, и Циско, прислонившись к крылу, ждал.

Он снял чехол с того самого «Линкольна», который я держал на складе, и снова поставил его в строй.

Циско жестом пригласил меня к открытой двери. Я спустился по ступенькам. Казалось, «Линкольн-адвокат» снова выходил на линию.

 

Отправить