Босх управлял "Линкольном", когда мы покинули Мотт-стрит. Он упомянул о необходимости быть начеку и готовыми к маневрированию, если члены группировки "Белый забор" захотят встретиться с "Адвокатом на Линкольне". Я попросил свернуть на авеню Сесара Чавеса в направлении Истэрн, где мы совершили незапланированную остановку у Мемориального парка "Дом мира". Я указал на главную часовню и попросил остановиться на обочине подъездной аллеи.

— Я скоро.

Я вышел из машины, прошёл в часовню и двинулся по одному из коридоров, увешанных табличками с именами усопших. Я не был здесь почти год, и мне понадобилось несколько минут, чтобы найти оплаченную мной гравированную латунную пластину. Но вот она, между кем-то по имени Нойфельд и кем-то по имени Кац:

ДЭВИД «ЮРИСТ» СИГЕЛ, АДВОКАТ

1932–2022

«ВСЁ ХОРОШЕЕ КОГДА-НИБУДЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ»

Всё было именно так, как он хотел, — как написал в своих последних пожеланиях. Я просто стоял там какое-то время в тишине, пока свет просачивался сквозь цветное стекло на стене позади меня.

Я скучал по нему так, как не скучал ни по кому в жизни. И в зале суда, и за его пределами я узнал от Юриста Сигела больше, чем от любого родителя, профессора, судьи или адвоката, которых, когда-либо знал. Именно он взял меня под своё крыло и показал, как быть адвокатом и мужчиной. Я хотел бы, чтобы он был рядом и увидел, как Хорхе Очоа выходит из тюрьмы свободным человеком, без каких-либо юридических обязательств.

Моя карьера адвоката была полна моментов, которые я ценил: гордость за оправдательные приговоры, азарт перекрестных допросов, острые ощущения от осознания того, что присяжные внимательно слушают каждое мое слово. Всего этого у меня было вдоволь. Но ни один из этих триумфов не может сравниться с тем чувством, когда человек выходит на свободу после несправедливого заключения. Это как воскрешение: оковы спадают, двери тюрьмы распахиваются, словно врата в рай, и невиновный человек возвращается в объятия своей семьи, обретая новую жизнь – и юридически, и духовно. Нет ничего более трогательного, чем стоять рядом с этой семьей и осознавать, что именно ты помог этому чуду случиться.

Фрэнк Сильвер заблуждался относительно моих мотивов. Деньги, конечно, были приятным бонусом, но не это было моей главной целью. Дело Хорхе Очоа подарило мне невероятный всплеск адреналина, когда я помог ему пройти этот путь к свободе. Это стало моей зависимостью. Такие моменты – редкость в адвокатской практике, но я был готов на все, чтобы пережить их снова. Я мечтал снова стоять у тюремных ворот, встречая своего клиента, возвращающегося в мир живых.

Я не знал, станет ли Люсинда Санс этим клиентом. Но у "Адвоката на Линкольне" был полный бак, и он был готов снова ехать по Ресеррекшн-роуд — дороге Воскрешения.

Я услышал, как открылась дверь часовни, и вскоре рядом со мной появился Босх. Он проследил за моим взглядом к табличке на стене.

— Юрист Сигел, — сказал он. — Что он делает здесь, в Бойл-Хайтс?

— Он здесь родился, — ответил я. — Был моим парнем с Вестсайда. В тридцатые и сороковые в Бойл-Хайтс было больше евреев, чем латиноамериканцев. Знали об этом? Вместо Ист-Лос-Анджелеса район называли Нижним Ист-Сайдом. А нынешняя авеню Сесара Чавеса тогда была Бруклин-авеню.

— Знаешь нашу историю, — заметил Босх.

— Это Юрист Сигел её знал. И передал мне. Сто пятьдесят лет назад это кладбище находилось в Чавес-Равине. Потом всех выкопали и перевезли сюда.

— А теперь Чавес-Равина уже и не Чавес-Равина, — сказал Босх. — Там бейсбольный стадион.

— В этом городе ничего не остаётся прежним надолго.

— Тут ты прав.

Мы несколько мгновений стояли в почтительном молчании. Затем Босх спросил:

— Как он держался в конце? Ну, с деменцией.

— До конца, — сказал я. — Он прошёл путь от осознания болезни и страха до полного исчезновения себя.

— Он тебя узнавал?

— Он думал, что я мой отец. У нас была одна фамилия, и я видел, что он принимает меня за него — за партнёра по юридической фирме, с которым проработал тридцать лет. Он рассказывал истории, которые я поначалу принимал за чистую правду, а потом понимал, что это сцены из кино. Например, про взятки, засунутые в коробки из-под рубашек из прачечной.

— Этого не было?

— Смотрел «Славных парней»?

— Пропустил, — сказал Босх.

— Хороший фильм.

Мы снова замолчали. Мне хотелось, чтобы Босх вернулся к машине, и я мог побыть с Сигелом наедине. Я вспомнил, как видел Юриста в последний раз: я тайком пронёс ему в хоспис сэндвич с солониной из «Кантерс». Но он не помнил ни самого места, ни сэндвича, да и сил, чтобы его съесть, уже не было. Две недели спустя его не стало.

— Знаешь, «Кантерс» тоже, когда-то был здесь, — сказал я. — Деликатесная. Всё как сто лет назад. Потом они перебрались на Фэрфакс. Дело «Шелли против Кремера» многое изменило.

— «Шелли против Кремера»? — переспросил Босх.

— Дело, решённое Верховным судом семьдесят пять лет назад. Оно отменило расовые и этнические ограничения на продажу недвижимости. После этого евреи, чёрные, китайцы — все могли покупать жильё где угодно. Конечно, всё равно требовалось мужество. В том же году Нэт Кинг Коул купил дом в Хэнкок-парке, и фанатики сожгли крест на его лужайке.

Босх только кивнул. Я продолжил, словно с трибуны:

— В те годы суд толкал нас вперёд — к «Великому обществу» и всему такому. А теперь, кажется, его тянет развернуть нас назад.

После ещё минуты молчания Босх указал на мемориальную доску:

— Поговорка о том, что всё хорошее, когда-нибудь кончается… Я видел её на запертой двери «Китайских друзей», когда в последний раз пытался там поесть.

Я подошёл, положил ладонь на стену, закрыв имя Юриста, и задержал руку на мгновение. Склонил голову.

— Они правы, — сказал я.

Мы не обсуждали угрозу Карлоса Лопеса, пока не вернулись в «Линкольн».

— Как ты думаешь, что он имел в виду, когда грозил, что всё «исправится» по-своему, если ты не справишься? — спросил Босх.

— Понятия не имею, — ответил я. — Этот парень — бандит, пропитанный мачо-понятиями. Может, и сам не знает, что именно имел в виду.

— Ты не считаешь это настоящей угрозой?

— Не особенно. Это не первый раз, когда кто-то решил, что сможет заставить меня лучше работать в суде угрозами. И, боюсь, не последний. Поехали отсюда, Гарри. Отвези меня домой.

— Ладно.

 

Отправить