Глава 77
Последняя серия

— Кстати! — вспомнил Гурни. — Ты при оружии?

— Всегда, — отозвался Хардвик. — Без него как-то голени неуютно. Как по мне, то огнестрел при решении проблем помогает не хуже, чем мозг. А что такое? Хочешь устроить движуху?

— Нет, для движухи пока не время. Надо все-таки сперва понять, что происходит.

— Ты только что вещал с такой уверенностью, будто отлично все понимаешь.

Гурни поморщился:

— Уверенность у меня только в одном: моя версия убийства Перри — одна из вероятностей. Во всяком случае, нельзя исключать возможность, что Эштон сам убил Джиллиан. Он мог. Но дальше нужно копать факты. Сейчас же — ни мотивов, ни улик. Сплошные домыслы. Упражнение в дедукции.

— А вдруг…

Хардвика перебил звук тяжелой двери и металлический щелчок. Они повернулись к темной лестнице за дверью и стали прислушиваться к шагам.

Спустя минуту Эштон зашел в кабинет, держась все так же уверенно и гордо, как на экране. Опустившись в похожее на трон кресло за столом, он снял с уха гарнитуру и убрал ее в ящик. Затем положил руки на столешницу перед собой и медленно сомкнул пальцы, за исключением больших, которые зачем-то вытянул и держал параллельно, разглядывая их с большим интересом и словно сравнивая. Потом, улыбнувшись чему-то, он разомкнул пальцы и повернул руки ладонями вверх.

После чего будничным жестом вытащил из кармана небольшую «беретту», словно это была пачка сигарет. Движение было настолько расслабленным, что Гурни не сразу понял, что произошло.

Эштон меланхолично прицелился куда-то между Гурни и Хардвиком, но при этом сверлил Хардвика взглядом.

— Сделайте одолжение, положите руки на подлокотники кресел. Прямо сейчас, если не сложно… Благодарю. А теперь медленно поднимите ноги от пола. Хорошо. Ценю вашу готовность сотрудничать. Только попрошу поднять ноги еще повыше. Вот так. А теперь, если не возражаете, вытяните их в сторону моего стола, пока не сумеете положить пятки на столешницу. Спасибо. Так гораздо удобнее, не правда ли?

Хардвик со спокойной сосредоточенностью выполнял указания, словно прилежный ученик на занятии по йоге. Как только его ноги оказались на столе, Эштон наклонился, сунул руку в правую брючину Хардвика и достал из кобуры компактный пистолет «Kel-Tec». Осмотрев его и взвесив в руке, он убрал его в тот же ящик, что и гарнитуру.

— Вот так гораздо лучше, — сказал он. — Избыток вооруженных людей в одном помещении, знаете ли, чреват неприятностями. Если хотите, детектив, можете опустить ноги. Теперь, когда расстановка сил ясна, предлагаю поговорить цивилизованно.

Эштон посмотрел на Хардвика, потом на Гурни и усмехнулся.

— Замечательный сегодня день. Столько интересных поворотов… У вас, детектив Гурни, поразительный ум. Сочинить такой зловещий сюжет… киношники бы оторвали с руками. Известный психиатр убивает новоиспеченную жену на собственной свадьбе в присутствии двух сотен свидетелей. И делает это, всего лишь произнеся: «Зажмурься покрепче»! Гектора Флореса не было, кровавое мачете было обманкой, а орудие убийства маньяк прятал в кармане. Падение в клумбу было просчитанным ходом, кровавую одежду он сбросил в ванной… и все такое. Сенсация! Раскрыто коварное убийство! Обнаружен преступный заговор века! Обличены торговцы пороком! Убитые отомщены, живые торжествуют. Я ничего не упустил?

Если Эштон ожидал увидеть страх или шок, то реакция Гурни его разочаровала. Даже в жутких обстоятельствах тот умел разговаривать с меланхоличной усталостью, словно происходящее ему ничуть не удивительно и даже немного скучно. Именно так он и заговорил.

— Вроде, ничего не упустили, — отозвался он, никак не прокомментировав то, что Эштон все это время подслушивал их разговор. По-видимому, для этого и была нужна гарнитура. Ну почему его ничего не насторожило, когда Эштон заговорил по мобильному? Уже тогда было ясно, что у гарнитуры другое назначение. Гурни всегда огорчался, когда очевидные вещи ускользали от его внимания. К счастью, он умел не подавать виду, что расстроен.

Гурни надеялся, что его спокойный тон возымел привычный обескураживающий эффект. Любой способ сбить Эштона с толку был сейчас ему на руку.

Эштон перевел взгляд на Хардвика, который рассматривал пистолет в его руке. Эштон покачал головой, словно укоряя ребенка за шалость.

— Знаете, как говорят в детективах, детектив? «Даже не думай об этом!» Я проделаю в вас три дырки раньше, чем вы успеете встать с кресла.

К Гурни он обратился тем же тоном:

— А вы, детектив, похожи на муху. Залетели в дом, жужжите, потолок засиживаете… б-з-з-з… все рассматриваете… б-з-з-з… но понятия не имеете, что именно видите! Б-з-з-з, б-з-з-з, а потом — ШЛЕП! И зачем, спрашивается, было столько жужжать? Столько сил потратили — на поиск, на размышления, а ради чего? Вы же все равно не постигаете того, что видите. Мухи на это неспособны! — он рассмеялся.

Гурни помнил, что правильной стратегией в таких ситуациях было тянуть время, пытаться замедлить ход событий. Если Эштон действительно был убийцей, а сомнений в этом оставалось все меньше, то ему сейчас было важно продемонстрировать власть над собеседниками — как физическую, так и эмоциональную. Гурни оставалось затягивать эту игру до первой же возможности прервать ее в свою пользу. Так что он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Если бы муха постигала все неверно, вы бы не держали сейчас пистолет, Эштон.

Эштон перестал смеяться.

— Вам кажется, вы что-то постигли? Король дедукции ожидает лавров? Притом что вся дедукция построена на фактах, которые я самолично вам подкинул. И то, что кто-то из Мэйплшейда исчез, и что перед пропажей был спор с родителями, и что все пропавшие появлялись в рекламе «Карналы»? Если бы меня не забавляло, как вы усердно складываете два и два, вы бы ни до чего не докопались, как и ваши безмозглые коллеги.

Настала очередь Гурни рассмеяться.

— Дело не в том, что я вас забавлял. Просто вы знали, что следующим шагом мы захотим пообщаться с ученицами и все недостающие факты всплывут. Если бы вы ничего не «подкидывали», мы бы все равно докопались, пусть и пару дней спустя. Это была довольно наивная попытка купить наше доверие, раскрывая нам глаза на факты, которые все равно не удалось бы долго скрывать.

Эштон выглядел невозмутимым, но Гурни по его взгляду видел, что попал в цель. Бывают случаи, когда в такого рода беседе стоит бить не прямо в цель, а чуть-чуть промахнуться, поскольку последствия прямого попадания могут быть жутковаты.

Когда Эштон заговорил, Гурни понял, что это как раз тот случай.

— Ладно, мы потратили довольно много времени. Хочу, чтобы вы увидели, как этот сюжет закончится, — он встал и свободной рукой поволок за собой кресло к открытой двери, где снова сел в точке, откуда ему было одинаково хорошо видно Гурни с Хардвиком и экран на стене.

— Вы не на меня смотрите, — сказал он и кивнул на экран. — Туда смотрите. Это же реалити-шоу «Мэйплшейд», последняя серия. Немного не та развязка, какую я планировал, но что поделаешь — реалити-шоу не полностью подвластно режиссуре. Итак, все заняли место в зрительном зале, камера работает, но на площадке немного темно… — он достал пульт и нажал на кнопку.

В зале бывшей часовни стало светлее: на стенах зажглись лампы. В равномерном гуле девичьих голосов возникла пауза: девушки с удивлением огляделись.

— Так гораздо лучше, — улыбнулся Эштон. — Вы как-никак участник, детектив, и наверняка хотите получше разглядеть конец.

Участник чего? Но Гурни решил не задавать вопроса вслух. Вместо этого он прикрыл рот рукой и зевнул, а затем взглянул на часы.

Эштон холодно посмотрел на него.

— Вам не долго придется скучать, — сказал он, и веко его чуть дернулось. — Детектив, вы человек просвещенный, скажите: вам знаком средневековый термин condign reparation?

Как ни странно, Гурни помнил это из школьного курса философии. Наказание, идеально подходящее для преступления. Или просто — идеальное наказание.

— Знаком, — отозвался Гурни, и Эштон не сумел скрыть удивление.

И тут краем глаза Гурни заметил, как что-то мелькнуло. Тень? Или чей-то темный рукав?.. Но видение исчезло в темном пролете за дверью, где едва хватило бы места для одного человека.

— Тогда вы по достоинству оцените вред, который причинили своим невежеством.

— Постараюсь оценить, — ответил Гурни, усаживаясь поудобнее и надеясь под внешним любопытством скрыть страх.

— У вас действительно впечатляюще устроен ум, детектив, — сказал Эштон. — Такой талант просчитывать вероятности по разным векторам… Залюбуешься.

Как раз в этот момент Гурни не был способен ничего просчитывать и задумался, не был ли комплимент Эштона замаскированным сарказмом.

Самому Гурни сейчас казалось, что его ум, благодаря которому он одержал не одну профессиональную победу, сейчас превратился в слизь. Он не понимал, за что ухватиться, что думать, как сложить воедино мешанину несовместимых вещей: ненастоящий Флорес, ненастоящий Йикинстил, обезглавленная Джиллиан Перри, обезглавленная Кики Мюллер, обезглавленная Мелани Струм, обезглавленная Саванна Листон… обезглавленная кукла в гостевой спальне, где любит сидеть Мадлен.

Должен быть какой-то центр, вокруг которого все вращается, но где он? В Мэйплшейде? В доме Сола Штека? Или в каком-нибудь кафе на Сардинии, где Джотто Скард, быть может, сейчас потягивает эспрессо, бесстрастный и флегматичный, как мудрый паук в центре паутины, где сходятся все нити его предприятий.

Вопросов становилось все больше.

Сильнее всего Гурни волновало, почему он, с его опытом, даже не задумался, что в кабинете может быть прослушка?

Ему всегда казалось, что теория про «волю к смерти» — просто романтическое построение, но сейчас он начал думать, что она вполне могла бы объяснить его невнимательность.

Или он утратил бдительность из-за избытка информации?

Избыток информации, нехватка конкретики и море крови.

В любой непонятной ситуации вернись в «здесь и сейчас».

Мадлен все время это повторяла. Будь здесь и сейчас, обрати внимание, что тебя окружает.

Осознанность. Святой Грааль человеческого ума.

Эштон тем временем продолжал какую-то мысль:

— …трагикомичная неуклюжесть пенитенциарной системы, которая на самом деле абсолютно бессистемна, а по сути еще хуже того, что расследует! Когда дело доходит до настоящих сексуальных преступлений, система беспомощна, а ее исправительные потуги откровенно нелепы. Из пойманных преступников она никого не перевоспитает, а оставшихся на свободе лишь учит быть умнее. Более того, любой мало-мальски умный человек легко избежит наказания, обманув так называемых экспертов. Эти эксперты составляют списки насильников и маньяков, которые ни в какой мере не меняют ситуацию, хотя разводят героический пиар, чтобы не казаться никчемными. При этом настоящие змеи преспокойно пожирают младенцев! — воскликнул он, гневно воззрившись на Гурни и Хардвика. — Система изначально гнилая, но вы зачем-то посвящаете ей и дедукцию, и опыт, и ваш блестящий ум.

Гурни озадачила эта речь. Она была достаточно складной, чтобы казаться хорошо отрепетированной или как минимум произнесенной не однажды. Возможно, он что-то такое говорил коллегам на конференциях. Однако ярость, с которой вещал Эштон, была подлинной. Он видел ее раньше — она была свойственна жертвам насилия. Ярче всего Гурни помнил эту ярость в глазах пятидесятилетней женщины, которая призналась в убийстве своего семидесятипятилетнего отчима, который изнасиловал ее в пять лет.

В суде она объяснила, что хотела обезопасить свою внучку, а заодно и чужих внучек, на которых он мог бы положить глаз. При этом ее собственные глаза были полны первобытной злости, и как адвокат ни пытался ее утихомирить, она продолжала кричать, что если бы могла, зарубила бы топором всех и каждого, кто осмелится на такую мерзость, разрубила бы на куски, стерла бы с лица земли. Когда ее выводили из зала суда, она продолжала кричать, что будет поджидать под дверью суда каждого негодяя, избежавшего правосудия, пока не перебьет всех до последнего, и что она потратит все силы, данные ей Господом на это благое дело, до последнего вздоха.

Гурни подумал, что если ярость Эштона была той же природы, то это бы многое объяснило.

Тоном, подразумевавшим продолжение давно затронутой темы, он произнес:

— Тирана оправдывали бы при любых раскладах, так что согласен, система неполноценна.

Сперва Эштон не отреагировал, будто не расслышал ни слов, ни подтекста.

В темном пролете за спиной Эштона вновь что-то зашевелилось, и на этот раз Гурни удалось разглядеть коричневый рукав с чем-то металлическим. Затем он снова исчез за дверным проемом.

Эштон чуть наклонил голову налево, а потом очень медленно направо и переложил пистолет из правой руки в левую, лежащую на колене. Затем он поднял правую руку и неуверенно прикоснулся кончиками пальцев к голове, и с учетом наклона головы казалось, что он слушает море в невидимой ракушке.

Встретившись взглядом с Гурни, он опустил руку на подлокотник и поднял вторую, в которой был пистолет. На лице его расцвела жутковатая улыбка, которая тут же погасла.

— Какой же ты проницательный сукин сын.

Гомон, доносившийся из колонок, становился громче и тревожнее.

Эштон не обращал внимания.

— Проницательный, умный, обожаешь производить впечатление. Только на кого же ты его так хочешь произвести?

— Что-то горит! — воскликнул Хардвик.

— Ты как ребенок, — продолжил Эштон, не замечая ничего вокруг. — Ребенок, который научился фокусу и теперь показывает его снова и снова одним и тем же людям, в надежде воссоздать восхищение, которое он вызвал в самый первый раз.

— Черт возьми, там правда что-то горит! — повторил Хардвик, указывая на экран.

Гурни не отводил взгляда от пистолета. Что бы ни происходило на экране, это было сейчас неважно. Лишь бы Эштон продолжал говорить.

В дверном проеме появился невысокий человек в коричневом кардигане. Гурни заметил его боковым зрением, но сумел узнать: это был Хобарт Эштон.

Гурни продолжал смотреть на дуло пистолета. Интересно, что из происходящего доступно пониманию старика? Зачем он пришел и что собирается делать? Он старался войти украдкой или ему показалось? А если он специально поднялся по лестнице беззвучно и прятался в пролете, значило ли это, что он о чем-то подозревал? И главное: видно ли ему из дверей пистолет в руках сына? Понимает ли он, что такое пистолет?

Насколько сильно он погружен в деменцию? И если сейчас какое-нибудь его действие на мгновение отвлечет Эштона, хватит ли этого мгновения, чтобы Гурни успел метнуться и перехватить пистолет прежде, чем тот выстрелит?

Поток размышлений прервал крик Хардвика:

— В часовне пожар!

Гурни посмотрел на экран, стараясь держать обоих Эштонов в поле зрения. Из ламп на стенах церковного зала шел дым. Почти все девушки уже повскакивали со скамеек и собрались в центральном проходе, вокруг возвышения, недалеко от камеры.

Гурни тоже рефлекторно вскочил на ноги, а следом и Хардвик.

— Не спеши, детектив, — произнес Эштон, снова перекладывая пистолет в другую руку и целясь Гурни в грудь.

— Откройте им дверь! — потребовал Гурни.

— Не сейчас.

— Что вы затеяли?!

Из колонок стали доноситься крики. Снова взглянув на экран, Гурни увидел, что одна из девушек держала огнетушитель, из которого, вместо пены, лилась горючая жидкость, порождавшая теперь языки пламени вдоль скамеек. Другая девушка схватила другой огнетушитель, но результат был тот же — струя вскипала огнем. Очевидно, огнетушители умышленно наполнили горючим веществом. Это напомнило Гурни убийство с поджогом двадцатилетней давности, когда выяснилось, что один из огнетушителей опустошили и наполнили желатинизированным бензином — фактически напалмом домашнего приготовления.

В часовне теперь началась паника.

— Сейчас же открой двери, хренов урод! — закричал Хардвик.

Старший Эштон сунул руку в карман и достал что-то блестящее. Простой нож с выкидным лезвием, каким мальчишки-бойскауты строгали ветки в лесу. Лицо Хобарта не выражало ровным счетом ничего, а взгляд был направлен в затылок сына.

Эштон-младший между тем смотрел на Гурни.

— Я бы предпочел другую коду, но ваше помпезное вмешательство не оставило мне выбора. Если подумать, эта концовка, в целом, не хуже.

— Выпусти их оттуда, кретин! — снова закричал Хардвик.

— А я так старался, — вздохнул Эштон, не меняя тона. — У меня были такие надежды. Каждый год у нескольких девочек был прогресс, но результат был смешон в масштабах напасти. Большинство девиц после выпускного оставались теми же ядовитыми змеями, которых я терпеливо пытался отогреть. И они уползали, чтобы отравлять этот мир, как и прежде.

— Вы были бессильны, — кивнул Гурни.

— Я тоже так думал, пока мне не открылось Предназначение и пока мне не передали Способ. Любую, желавшую и дальше источать отраву, я мог хотя бы ограничить в возможностях, не допустить, чтобы она жалила невинных.

Крики из колонок становились истошнее. Хардвик, помрачнев, начал надвигаться на Эштона. Гурни вытянул руку, чтобы остановить его жестом, а Эштон одновременно поднял пистолет и прицелился Хардвику в сердце.

— Джек, умоляю, — сказал Гурни, — не провоцируй стрельбу там, где не можешь в ней участвовать!

Хардвик остановился и прикусил губу, словно это помогало ему держать себя в руках.

Гурни улыбнулся Эштону:

— Слышал, вы собираете джентльменскую «дань вежливости».

— О, Болстон проболтался?

— Рассказал кое-что про «Карналу», да. Но я бы с удовольствием послушал продолжение.

— Вы и так слишком много знаете.

— Много, но не все.

— История по своей сути проста. Я вырос в неблагополучной семье, — сказал Эштон и жутковато улыбнулся на последних словах, умудрившись этим оскалом передать сонм кошмаров, кишащих за потрепанным термином. — В какой-то момент меня оттуда забрали, отдали приемным родителям, отправили учиться. В процессе учебы я выбрал известную вам специализацию и долго был неудачником: большинство моих пациентов продолжало насиловать малолеток. Я был растерян, обезоружен, пока не понял, что в моих руках возможность сводить девиц адских нравов с мужчинами адских нравов. Чтобы худшие разбирались с худшими. Понимаете? Condign reparation. Идеальное решение, — улыбка исчезла. — Джиллиан была не дура, но совала нос куда не надо. Подслушала пару телефонных разговоров, ей стало интересно, и это сделало ее опасной. Полной картины, естественно, ей увидеть не удалось, но того, что она узнала, хватило для шантажа. Сперва она потребовала, чтобы мы поженились. Я знал, что этим дело не закончится, и решил проблему довольно изящным, как мне кажется, способом. Какое-то время я был абсолютно удовлетворен исходом. Но потом появились вы, — на этом месте он поднял дуло и прицелился Гурни в лицо.

На экране часть скамеек пылала, из половины ламп на стенах полыхал пламень, а драпировка успела обуглиться. Большинство девушек лежали на полу, некоторые пытались закрыть лицо руками или дышать через оторванные лоскуты одежды. Плач, кашель, рвота.

Хардвик был готов взорваться на месте.

— Появились вы, — повторил Эштон, — умница Дэвид Гурни. И смотрите, к чему это привело! — он махнул пистолетом в сторону экрана. — Что, ваш блестящий ум вам не подсказывал такого варианта развязки? А ведь другого быть не могло. Вы рассчитывали, что я их отпущу? Как умник может быть таким идиотом?

Хобарт сделал несколько шагов вперед.

Хардвик закричал:

— И это твое «идеальное решение», больной ты псих?! Вот это дерьмо? Сжечь живьем сотню с лишним девчонок? Это — идеальное решение?!

— Да-да-да, именно! А думали, что если меня загнать в угол, то они будут свободны?! — голос Эштона теперь дрожал. — Вы рассчитывали, что я оставлю в мире это змеиное гнездо, чтобы гадюки жрали младенцев? Чтобы эти гнилые, безумные, дрянные твари…

Все произошло так быстро, что Гурни едва заметил. С той стороны кресла последовал взмах руки, затем какое-то еще движение, и Эштон замолчал. Старик быстро обошел сына — неожиданно молодой походкой — и выхватил у него из руки пистолет, при этом, судя по звуку, сломав ему палец. Эштон уронил голову на грудь, и тело тоже стало медленно падать вперед. Наконец, он упал на ковер и застыл в позе эмбриона. Вокруг начала расползаться лужа крови, закрывая вопрос о способе убийства.

Хардвик побагровел.

Хобарт вытер ножик об спинку кресла, сложил его привычным жестом и убрал обратно в карман.

Затем посмотрел на Эштона и тоном, которым отпускают грехи, произнес:

— Говнюк.

Отправить